Живи моментом

- Знаешь, когда мы впервые встретились, то я подумал, что никогда в жизни не видел ничего более захватывающего. - Я был в костюме и спасал твою задницу, когда мы впервые встретились. - И тем не менее. День неделю спустя застигает Стива так же распростертым на спине на полу в маленькой гостиной, которая стала центром их с Тони вселенной. Мужчина всматривается в идеально белый поток, усеянный десятками мелких лампочек, а Старк тем временем, усевшись по привычке на диване рядом, вглядывается в привлекательное скульптурное лицо: обводит взглядом высокий лоб, приоткрытые серо-голубые – сейчас больше все же голубые – глаза, гладкую кожу подбородка и щек, пухлую нижнюю губу и узкую верхнюю, которая обнажает ровный ряд зубов, стоит Стиву улыбнуться. А делает он это в последнее время слишком часто. И Тони улыбается тоже. Улыбается не потому, что ему так этого хочется, но потому, что улыбается Стив. Потому что впервые для Старка важно не то, что он сам чувствует, а то, что чувствует другой человек. - Зачем ты мне это говоришь? – ученый усаживается удобнее и наклоняется чуть ближе к покрытому мелкими родинками лицу, по которому хочется провести пальцами, а потом осторожно надавить и приложиться губами. Но это подождет. - Я увидел тебя, и мне захотелось узнать тебя. Мне хотелось, чтобы ты перестал быть так враждебно ко мне настроен. И сначала это желание просто сводило с ума, - Стив мягко переводит дыхание, будто вдыхая и выдыхая какой-то удивительно приятный аромат, и продолжает: - Но теперь это уже неважно. Единственное, чего я боюсь, - потерять все это. Слова Роджерса хлещут Старка кнутом. Ему хочется зажмуриться, потереть лицо и грудь в слепых и наивных попытках отвадить от себя эту вцепившуюся якорем боль. Тони старается подавить мысли о Стиве: его губах, руках, приятной матовой коже и теплом дыхании под ухом. Но эти воспоминания засели так крепко и пустили корни. И Старк никогда не думал, что на его засоренной почве может вырасти что-то настолько прекрасное, как цветы признания, которые посадил в него Роджерс. Тони каждый день выдирает их лепестки, один за другим, забавляясь легкостью и непринужденность детской забавы, но все равно не может понять, любит он или же просто хочет думать, что любит. Хочет чувствовать что-то подобное любви, а его мозг, ослабший, изнеможённый и покорный, просто идет на поводу. Старк знает, что слишком много думает, но как можно не думать, когда ты просыпаешься среди ночи и твой кадык подпирает крик, который ты изо всех сил пытаешься сдержать. Когда твоя футболка взмокла и прилипла к телу, заставляя поежиться, а вокруг хрупкого – ведь теперь ты действительно видишь, что все твои кости, как и ты сам, хрупки – тела сжимаются две крепкие, полные жизни и силы руки и осторожно, чтобы не навредить, трясут тебя, стараясь вытащить из дурного сна. Никак. Ты просто думаешь, и все. И, освободившись от страха, ты просто поворачиваешься, вжимаешься в слегка влажную чужую подмышку, утыкаешься в нее носом, как бродячий пес, просящий ласки и милостыни. А когда рука – все та же сильная – гладит тебя по холке и ее обладатель успокаивающе шипит, единственное, что хочется сказать: «Ты – лучшее, что когда-либо принадлежало мне». Но Тони не говорит – продолжает молчать и думать, ластясь и подставляясь под слегка неуклюжие, но чрезмерно приятные прикосновения, которые вскоре становятся интимнее. И хочется почти хмыкнуть от того, как быстро Стив научился буквально вытрахивать из него всю дурь, все несуразные мысли о фатальности и одновременно полной непредсказуемости нашей жизни. Но это лишь на несколько часов. Несколько спокойных часов, проведенных в забытье, наедине с собой и истощенным сексом подсознанием, накрывающим тяжелым, антишоковым одеялом. Старк желает, чтобы так было всегда. И оно, вероятно, и было бы, если бы устрашающие линии на груди не разрастались так стремительно, не обвивались цепями и веревками вокруг шеи и плеч, спускаясь ниже, до запястий, окрашивая ранее голубоватые жилы ядовито-фиолетовой краской. Восемьдесят девять процентов. Тони знает, что с такими темпами ему остается не больше двух-трех дней. Но Старк не знает, понимает ли это Роджерс. Тот ведет себя так, будто ничего не происходит: за всю неделю они едва ли сказали друг другу больше трех слов по поводу этой проблемы. Стив лишь улыбается ему одними уголками губ, морщит нос время от времени, стоит Тони сказать что-то нелепое или глупое, рассказывает о войне, Бакки и девушке, которую любил – ее имени почему-то бывший солдат так и не называет, – и всегда готов слушать то, что захочет сказать ему ученый. Но Тони не может выдавить ни слова. Они часто лежат на том самом месте на полу, просто рядом, не касаясь друг друга, и Старк просит Стива говорить. Неважно о чем – лишь бы Роджерс говорил. Его глубокий, отдающий хрипотцой голос внушает какое-то запредельное спокойствие – настолько сильное, что Тони мучается от легкой вины. Такое умиротворение не должно снисходить на него. Не тогда, когда его грудную клетку жжет и словно раздирает изнутри, а единственное, что может его хоть как-то успокоить, – простой незамысловатый голос, каких много, рассказывающий обычные, даже весьма банальные истории давних армейских будней. Старк много думает, это правда. И больше всего он думает о том, что, каким бы Адом ни казалась ему его прошлая жизнь, сейчас он в заслуженном Раю. Потому что он был разбитым мужчиной, а Стив – воином, и вместе они сами создавали себе тот кусочек седьмого неба, о котором мечтали, пускай и понимая, что счастье не продлится долго. - Ты никогда не показываешь мне свои рисунки, - Старк решается все же прервать затянувшуюся в этот раз тишину. Стив, который не удосуживается поднять опущенные веки, лишь хмыкает в знак заинтересованности. - Я хочу посмотреть, - Тони говорит тихо, почти шепотом, и Роджерс хмурится. Хмурится не потому, что показывать свои рисунки – словно обнажать самое сокровенное, что есть внутри, но потому, что Старк, Тони Старк, которого Стив знает, не спрашивает разрешения, не ведет себя робко и затравленно. Сердце внутри пропускает один удар, холодя кровь в жилах. - Стив, можно? – Тони снова спрашивает, и Стив понимает, что его молчание затянулось. Он не отвечает – открывает глаза, щурясь от внезапного яркого освещения, приподымается на локтях и стаскивает с полки кофейного столика толстый скетчбук. Роджерсу хочется вальяжно бросить его на колени к Старку, но он не может так поступить: не с чем-то, на что потратил так много времени, сил и эмоций. Поэтому он аккуратно кладет альбом перед другим мужчиной. Тони тянется, чтобы открыть его, равно как и сам Стив, и оба они вздрагивают – Роджерс от холода чужой кожи, а ученый – от жара, – стоит их пальцам соприкоснуться. Старк первый отдергивает руку, поощряя Стива самостоятельно перевернуть обложку, обнажая первый рисунок и первые слои своей души. - Это правда ты нарисовал? - ученый подозрительно и одновременно насмешливо косится в сторону другого мужчины, который внимательно всматривается в лицо Старка, пытаясь прочитать любую, даже малейшую эмоцию на его уставшем и осунувшемся лице. Стив снова не отвечает, а лишь напряженно кивает. Тони листает альбом удивительно медленно. Он перекладывает старые, пожухлые страницы бережно и по нескольку минут всматривается в каждый рисунок, а иногда и проводит рукой вдоль штриховки. Старк задерживается на рисунке девушки с каштановыми уложенными волосами и красивым лицом. - Это она, та девушка, о которой ты мне рассказывал? - Да, Пегги, - Стив впервые называет ее по имени, отбрасывая в сторону нарицательное «эта девушка», и Тони кивает, показывая, что ценит этот жест, который явно дался другому мужчине с трудом. - А она была хорошенькой, Капитан, - ученый пытается разрядить обстановку: подмигивает и тыкает локтем в бок Роджерса, который натянуто улыбается. Он смотрит стеклянными глазами на альбом в чужих тощих руках и знает, что худшее впереди. И Стив имеет в виду не рисунок самого Старка – его отца. Если Стив что и успел понять, так то, что отношения между Говардом и Тони были не менее чем натянутыми. Но выдернуть скетчбук из-под носа Старка Роджерс уже не может: этим самым он лишь разожжет огонь любопытства в человеке, для которого прежде и вовсе не существовало границ приватности. Некоторое время Тони еще рассматривает Пегги, отмечая, скорее подсознательно, что в ее глазах есть что-то удивительно знакомое, но вот только он не может понять, что именно, и, наверное, уже и не поймет. Спрашивать об этом Стива, для которого это все еще до сих пор больная тема, не хочется. Он просто переворачивает страницу, ощущая, как рядом всем телом напрягается Роджерс. И если сначала причина такой перемены его обескураживает, то, стоит следующему рисунку предстать перед его глазами, он прекрасно понимает ее. На него смотрят со страницы его собственные глаза, которые, впрочем, не принадлежат ему. Человек, занимающий все пространство листа, ему знаком - и даже слишком. Темные, с лукавым отблеском глаза вызывают смесь из самых разных эмоций: удивление, разочарование, неосознанная ревность, но больше всего – злость. Она окатывает тяжелой и густой волной, заполняет собою кровь в жилах и вытесняет все остальные чувства. Злоба – единственное, что чувствует Старк, вцепляясь пальцами в плотный лист альбома. Мужчина сжимает и комкает краешки, подминая изрисованную страничку. Костяшки его пальцев напряжены и белы, но лицо – каменная маска. Или стоит говорить "железная"? Стиву хочется болезненно поморщиться от собственной иронии. - Тони, это только рисунок. Разожми ладонь, - Роджерс кладет свою руку поверх чужой, надеясь расслабить Старка, но не выходит. Мужчина лишь крепче стискивает рисунок, размазывая грифель. - Тони… - Стив не успевает договорить: его слова заглушает звук рвущейся бумаги. В тишине маленькой комнаты он раздается особым грохотом, раздражающим ушные перепонки и заставляющим брови соединиться на переносице. Он отзывается в сознании эхом еще несколько секунд, за которые в головах каждого из мужчин разносится сотня мыслей. Роджерсу хочется выдрать альбом из теперь уже действительно кажущихся чужими рук, закрыть его и запрятать под ребрами, рядом с сердцем. А Тони думает, что он предал Стива. Возложил все, что они успели построить за неделю, на алтарь и бесцеремонно распял серебреным клинком собственного малодушия, принося жертву человеку, испортившему все и вся вокруг себя и который, очевидно, передал эти дурные гены своему сыну. Но по окончании этого времени, когда пронзительное эхо заканчивает звенеть, и Стив, и Тони думают лишь об одном. Этот поступок откупорил их ящик Пандоры, выпуская коптящуюся в нем агонию наружу. Это разрушило их сердца, рассудки и вязкую материю того, что между ними было, если этому вообще можно дать какое-то определение. Это была не любовь и не дружба – лишь морок, который обуздывает каждого в момент наибольшего эмоционального расстройства, когда ты готов упасть на грудь к любому, когда любой человек – хороший, а любые слова, если они не задевают тебя за живое, – сладкая патока и густой мёд. - Зачем ты это сделал? – Стив понимает, что у Тони есть сотня причин для такого поступка, и даже одной из них было бы достаточно, чтобы оправдаться, но все равно задает данный вопрос, даже ставит его ребром, нависая над Старком и вжимая того в спинку дивана. - Этому человеку не место в моем доме. Пускай даже в виде рисунка. - Говард был моим другом. - Был, Стив! Он был твоим другом! Но он умер, равно как и все твои друзья. Пора смириться с этим, - Тони практически шипит, выплевывает эти слова в чужое лицо, которое тотчас искажается гримасой злости, досады и обиды. По щекам Стива бегают желваки, челюсть нервно дергается, а ноздри сердито раздуваются. Роджерс сейчас смахивает больше на быка во время корриды, которому махнули красной тряпкой, нежели на простого человека, и Старку впервые становится страшно. Он никогда еще не ощущал собственную слабость так, как ощущает ее теперь. Но горделивая и свободолюбивая натура, спящая вот уже сколько времени, решает проснуться именно в этот момент, чтобы стать стеной между двумя мужчинами, окончательно разводя их по разные стороны баррикад. - Что, хочешь меня ударить? Давай, давай же, Кэп, покаж… - речь Старка обрывается, а дыхание выбивает из легких, равно как и все слова и мысли из головы. Единственной работающей точкой, единственным нервом, который функционирует, остается маленький, отвечающий за физическую боль центр, который сейчас готов лопнуть. Один удар, неожиданно сильный и резкий, приходится Тони точно в селезенку, заставляя скорчиться и вцепиться слабыми руками в сильные плечи, обладатель которых, несмотря ни на что, не делает попыток отмахнуться. Стив лишь продолжает смотреть на Старка своими стальными серыми глазами, в которых стоит влага, размывая картинку и добавляя в весь его облик какую-то неуместную жалость. Селезенка Старка готова разорваться, но сердце падает куда-то в желудок, устраивая там погром. К горлу подкатывает тошнота. - Надеюсь, теперь ты доволен, Тони, - и больше всего ранит это последнее слово – скомканное, брошенное словно невзначай, но пропитанное ненавистью и презрением. Стив убирает чужие руки со своих плеч и уходит, оставляя другого мужчину сидеть, скорчившись, на диване. И, в то время как Роджерсу хочется задать самому себе вопрос, почему он так наивно поверил человеку, который никогда не ставит никого выше себя, Тони прокручивает в голове снова и снова несколько простых и, казалось бы, не имеющих смысла слов: «Куда же подевались все цветы?». *** Два тридцать шесть утра. Два утра это время для поэтов, которые не могут спать, потому что в их головах полно слов о тех и для тех, кого уже давно нет. Два утра это время для алкоголиков, которые упиваются до амнезии, чтобы забыть тех, кто ушел. Два утра – не время для влюбленных, которые нежатся в теплых объятиях друг друга. Это время для одиноких; для тех, кто влюблен, но не любим. И два утра это определенно время, чтобы придумывать фразы, которые никогда не были и не будут сказаны. Ничто не преследует нас так, как несказанные признания. Тони лежит в собственной кровати, к которой дошел лишь по неизвестному ему волшебству, и вертит в руках маленький собственноручно изобретенный приборчик. Он то подносит, то отдергивает палец от датчика, глупо улыбаясь при этом. Ему кажется это все забавной игрой. Старку кажется, что вокруг него, как и внутри, рассеивается тяжелый туман. Он липнет к каждой клеточке и затекает в ноздри и приоткрытые сухие губы, которые судорожно цепляются за жизнь, пытаясь вобрать как можно больше воздуха. Тони улыбается, потому что отчасти ему даже не нужно прикладывать палец к датчику: он и так знает, что час пришел. В боку одновременно ноет и жжет огнем, сердце стучит в ушах, пот покрывает кожу толстым слоем и блестит в ярких лучах включенных на всю мощность ламп. Старк делает судорожный глубокий вдох, сжимая зубы, когда по легким словно чиркает ножом, и все же прислоняет палец к прибору. Девяносто семь процентов. Тони вздрагивает и кое-как отбрасывает жестянку в сторону. У него вместо крови уже практически жидкий сплав, и удивительно, как ему удается еще мыслить трезво. Впрочем, трезво ли? Его бросает в жар, скулы подрагивают, а все суставы ломит. Но хуже всего галлюцинации. Тяжелое, но приятное и податливое тело сверху, чуть шершавые ладони прикасаются к лицу, оглаживая трепещущие щеки и подрагивающие веки, горячее дыхание ласкает чувствительное место под мочкой уха, а зубы покусывают изгиб шеи. Требовательный, но мягкий рот спускается ниже, обводит языком ключицы, и затем еще ниже, до сосков, уделяя каждому равное внимание, покусывая и облизывая их. И дальше – туда, где голубеет тусклое свечение реактора. Эти губы – асимметричные, в которых нижняя более толстая и выпуклая, чем верхняя – льнут к железному ободку, а зубы вгрызаются в нежные края кожи, заставляя Старка закричать и прогнуться в пояснице до характерного треска костей. Снова ловкие движения упругого языка, который теперь обводит старательно каждую жилу, задевая тонкие борозды клыками и угрожая прорвать почти прозрачную перегородку и выпрыснуть застоявшуюся жизнь наружу. Тони почти желает этого: какой трагический и романтический конец! Но этого не происходит. Рот продолжает свое путешествие вниз, до бедренных костей, по которым можно выстукивать ритмы, и дорожки из волос на впалом животе. Но и здесь эти призрачные прикосновения не обрываются. Ниже и ниже, – неловко и одновременно хищно – по внутренней стороне бедер, а дальше поцелуи под коленями, от которых Старк вцепляется пальцами одной руки в одеяло, а другую загрызает между зубами, чтобы не кричать. Губы доходят до ступней, пробегают по каждому пальцу и изгибу пятки и пропадают, оставляя лишь пустоту. В этой тишине перекрикиваются между собой свистящее дыхание, скрежет зубов и кряхтение умирающего. Нельзя выглядеть привлекательно в такой момент. Кровавый кашель и слезы, обтекающие щеки, привлекательны в наименьшей степени, как и желание выесть собственные вены и выдраться на стену. Тони перекатывается на живот, утыкаясь лицом в подушку, и громко стонет, почти кричит, после чего его голос срывается на шепот и хрип. Агония. Неразделенная агония жизни, которая уходит, но должна остаться. Старк снова чувствует дыхание над ухом – оно легкое и мятное. Оно знакомое. Хочется снова перевернуться, обхватить руками привычную широкую шею, притянуть к себе и приложиться губами и зубами к солоноватой веснушчатой коже. Провести ладонями по литой груди, бокам, животу, забраться под резинку спортивных штанов, а затем и боксеров, сжать пальцы в кулак. Вверх-вниз, вверх-вниз, и снова, и снова, пока на руки не выльется влажное, липкое и густое, а чужие щеки не воспламенятся румянцем. А потом снова губы к губам. И до боли, до жгучей, проникающей в самое сердце боли, шепот знакомого и почти любимого голоса: «Тебе нужно отдыхать, Тони. Перестань жить моментом». И Старка ударяет током, прошибает до мозга костей. Урок, который жизнь пыталась ему преподать, плавал все это время на поверхности. И он сам следовал ему все это время. Живи моментом. Такие простые, почти нелогичные в его случае слова, которые оставались долгое время непостижимой тайной. И теперь, когда она слетает горьким шепотом с влажных губ Стива, Тони наконец понимает. Понимает, но уже слишком поздно, чтобы что-то изменить. Он лишь надеется, что у Стива, вопреки всем его убеждениям, тоже получится последовать этому же уроку. Тони закрывает глаза и расслабляется. Медленно, но верно агония стихает. Остается лишь стук сердца в ушах. Старк ровно и размеренно дышит. Да, ничто так не преследует нас, как несказанные признания. Губы ученого – сухие, искусанные, в кровавых катышках – приоткрыты, и из них вырывается слабое дыхание. Оно смешивается с другим, воображаемым, и Тони шевелит губами, говоря что-то - ни один звук не покидает его рта. Но эта иллюзия, его Стив, он понимает. Понимает и мягко целует его в горячий, но покрытый холодным потом лоб и закрывает до конца полуоткрытые веки. И вторит этим повисшим в воздухе немым словам: «Однажды, когда я проснусь в два тридцать шесть утра, неспособный уснуть, я поверну голову, и ты будешь спать рядом. И тогда я внезапно пойму, что мир не такое уж одинокое место». *** Стив стоит в кромешной темноте, и его слух дразнит шелест листвы на верхушках высоких деревьев. В лесу, где он находится, не видно ничего, даже собственных ладоней. Только чувства могут здесь выжить. И Роджерс чувствует, как яростно стучит под твердыми мышцами его сердце, как паника и страх затекают в сознание, обосновываясь там прочно и, наверное, навсегда. Его невидящие глаза устремлены в точку напротив, там, где и без того плотная завеса темноты сгущается и где вырисовывается знакомый чужой силуэт. Стив не может разглядеть лица этого человека, не может понять специфики его тела или найти хоть какую-то зацепку, чтобы узнать незнакомца. Но этот человек, по всей видимости, прекрасно знает его. Он делает шаг навстречу, и за ним тянется золотисто-красная полоска света. Она падает на его ноги, освещая их, и Роджерс вздрагивает, мотая головой. Этот незнакомец – и не незнакомец вовсе. И, вместе с тем, он - как раз самый незнакомый Стиву человек. - Мы убили его, Стив, - его голос, его собственный, но более низкий, грубый, самодовольный. - Убили Тони Старка, - тот, другой Стив подходит ближе к нему, ядовито ухмыляется и добавляет: - Мои поздравления. И Роджерс, живой, дышащий, а не эта кукла, прячущаяся в темноте, кричит. И просыпается. Ему не нужно вставить и подниматься наверх, на последний этаж, чтобы убедиться. Стив, кажется, и так чувствует этот запах – тяжелый и муторный, от которого поджимаются все внутренние органы и застывает кровь. Запах смерти, трупного гниения и предстоящего длительного эмоционального восстановления. Роджерс сдирает с себя прилипшую к телу и кажущуюся ледяной коркой футболку, швыряет ее в сторону и смотрит на часы. Два тридцать шесть утра.