Живи моментом

Есть два типа ожидания. Первый - когда ты, к примеру, ждешь поезд, что должен прибыть в двадцать минут седьмого. Он, конечно, может опоздать на пять или десять минут или же, наоборот, прийти раньше, но он появится на перроне, и ты точно это знаешь. Первый тип – ожидание того, что определенно настанет. От такого трясутся коленки и порой бывает трудно заснуть, а когда это наступает, ты чувствуешь легкое головокружение и мимолетную эйфорию, которая проходит так же быстро, как и появляется. Второй тип ожидания, напротив, более привередлив. Он не дает спать по ночам, точит мозг, усаживается в голове и принимается вязать там чулки, и нет ни единой возможности выкурить это ощущение, если оно уж появилось. Это – ожидание чего-то, что может настать совсем-совсем скоро, а может и не постучаться в двери никогда. Возможно, что ты совсем не ожидаешь этого, или даже, что это – лишь выдумка. Но ты живешь этим помыслом, который засевает вспаханное болью поле твой души семенами надежды. Поэтому так трудно вырвать его из себя – это словно выдернуть цветущий и пышущий сорняк. Он – обуза, но он также единственное украшение на черной как смоль земле. Второй тип берет сердце в ежовые рукавицы. И именно от такого ожидания мучается Тони Старк. Он не может спать еще больше прежнего, зарывается в работе, исследует все химические элементы и сплавы еще раз и еще. Снова и снова, двадцать четыре часа в сутки, а когда все же падает от бессилия, злится, что в одном дне так мало времени. Хотя, будь в неделе и в три раза больше минут, ученому бы их не хватило. Ему не хватило бы и вечности теперь, чтобы все исправить. Чтобы исправить себя, свой реактор и все ошибки, которые имели место в его жизни. Но самую большую, пожалуй, Старк допускает сейчас. Это не Старк инициировал поцелуй, это – вина Стива. Тони же винит себя за то, что позволяет это сделать. Винит, что не отталкивает Роджерса от себя, не ругается, не вылетает из комнаты и прочь с этого проклятого этажа. Его внутренности поджимаются, а легкие сводит от мучительного чувства вины, потому что он разрешает Стиву прижаться к собственным губам, потому что он начинает отвечать на этот неожиданный жест, потому что кладет свою ладонь поверх лежащей на его реакторе руки Капитана. Но больше всего Тони винит себя за то, что следует после. Не секс: обнажение тела Старк еще может пережить. Обнажение души. Это – трудно и тягостно, тягостно и больно, больно - и одновременно приятно. Потому что, когда ты молчишь всю свою жизнь, определенно есть, что сказать. И когда заканчиваешь, то ощущение, будто снимаешь с себя двадцатикилограммовую броню, – самое прекрасное, что можно испытать в жизни. И удивительно, как Старку понадобилось сорок с лишним лет, чтобы влезть в этот плотный, тяжелый и зловонный костюм собственной лжи, пороков и самобичевания, и как он может избавиться от него за сорок с небольшим минут. Тони рассказывает Стиву, кажется, все. Начиная с раннего детства, когда Говард был настолько занят работой и, в частности, по-прежнему бредил идеей найти и спасти именно дражайшего для него Капитана Америку, что не уделял времени ни маленькому сыну, ни жене. Старк говорит об учебе в закрытой частной школе, о своих успехах, которыми пытался подластиться к отцу, но получалось лишь обратное; о школьных подружках, которые встречались с ним только из-за денег и положения, и как спустя года ничего не изменилось. Говорит Тони и об Афганистане, Обадайе и его предательстве; о первом опыте с костюмом Железного человека. Рассказывает и об Иване Ванко с его запутанной историей и искусными, почти увенчавшимися успехом махинациями. Единственное, что Старк упускает из этого конкретного рассказа – момент с интоксикацией палладием. Он собирался, действительно собирался включить это в свою длинную, запутанную, скомканную - и все равно безэмоциональную речь, но в последний момент решил оставить факт за бортом. То ли потому, что в этот момент в груди начинает неприятно жечь и по жилам ученого пробегает жар, который не может означать ничего хорошего, то ли потому, что ему, почему-то, более стыдно за этот факт, чем за все остальное. Или же потому, что эта проблема, проблема интоксикации, повторяет себя. Но больше всего Тони говорит о Пеппер. Он ведет рассказ с самого начала – с момента, как только взял женщину на работу, и заканчивает ее смертью, причиной которой сам и стал. Он не делится серьезными чувствами, которые обвивались тугим ремнем вокруг его лопаток и ключиц, надавливая и разрушая хрупкие кости. Он, напротив, уделяет внимание мелким, едва значимым мелочам и простым привычкам. Старк увлечено, с пристыженностью шестнадцатилетнего подростка, рассказывает о ирисах, которые так нравились Пеппер, ее любимом цвете и музыкальном вкусе; обращает внимание на привычку женщины сдирать кутикулу на большом пальце левой руки и смеется над тем, как изменялся ее голос, стоило Тони опять попасть на передовицы всех газет вследствие очередного скандала. Упоминает Старк и о запахе, который окружал Пеппер, – той неповторимой нотке свежей клубники, которую ученый до сих пор может почувствовать, стоит ему хотя бы подумать о женщине или услышать песню, которая ей нравилась. Тони говорит невпопад, тихим и сбивчивым голосом, и, не осмеливаясь смотреть в глаза Стиву или вообще куда-нибудь, просто уставляется на плотное покрытие пола. Молчание всегда было защитой Старка от внешнего мира. Люди могли знать о его разгульном образе жизни и неразборчивых связях, могли говорить что угодно по этому поводу, но этим они никогда не могли бы его задеть и ранить. А Стив, которому он так доверчиво показывает всю грязную, поеденную молью одежду из своего шкафа со скелетами, теперь может использовать это против него. Может ткнуть его носом, как обычно поступают с собаками, в сделанные ошибки, в неправильные поступки и в переживания, которые до сих пор заставляют кадык подрагивать и подмышки потеть. Но Стив так не делает. Роджерс сидит на полу, напротив Старка, подоткнувшего под себя ноги на диване, и слушает настолько внимательно, насколько может, стараясь не пропустить ни одной детали, ни одного слова. Мужчина впитывает историю и старается тут же ее анализировать. Это нетрудно. Все, сказанное Тони, накладывается на впечатления Стива, заполняет пробелы и помогает увидеть цельную картинку. Под конец запутанного рассказа, Роджерс знает ответы на все вопросы, которые интересовали его раньше. Стив знает, почему Тони такой, какой есть, понимает тягу другого мужчины к самобичеванию, понимает его жизненные позиции и причины эксцентричного поведения. И, пожалуй, Роджерс действительно смотрит на Старка, как на собаку. Даже, скорее, как на непослушного щенка. Но Стиву не хочется ударить его или ткнуть носом в землю. Скорее это взгляд, который говорит: «Если ты будешь сидеть смирно, я дам тебе печенье. А если не будешь, все равно дам. Потому что я люблю тебя». И этот взгляд плавно перетекает в неосознанное желание провести рукой по темным, чуть поредевшим и с проседью на висках волосам и задержать пальцы на коротких волосках затылка, чтобы чуть их сжать и заставить мужчину поднять глаза. - Ты больше, чем ошибки, которые ты сделал, - Стив шепчет, чтобы не испугать бедное затравленное животное, в покорных, блестящих то ли от слез, то ли от безумия глазах которого мелькает лишь одна просьба: «Уничтожь меня. Уничтожь. Уничтожь!». - Мне жаль, что единственное, что покидает мой рот, когда я его открываю, - это кровь и грязь. В адрес посторонних или свой собственный. Мне кажется, жизнь должна была научить меня молчать, но единственное, чему она меня научила - никто не любит тех, чья одежда покрыта кровавыми пятнами, - Старк пытается снова отвести взгляд, лишь бы не видеть сероватую синеву чужих глаз, но чужая рука – большая, сильная и удивительно теплая – не позволяет этого сделать. - Перестань извиняться за то, что был в аду и вернулся оттуда. Тони открывает рот, чтобы ответить, сказать хоть что-нибудь, но не может. Пару секунд его губы шевелятся в попытках подобрать слова, но в итоге мужчина сдается. Он уже сказал слишком много. Старк чувствует себя уязвимым и пустым. И, вопреки всем ожиданиям, пустота не означает легкость. На душе все так же тяжело, и прошлое все так же давит. По-настоящему лучше становится, когда Стив приподымается и становится на колени, убирая руку с загривка и кладя уже обе ладони на щеки ученого, поглаживая большими пальцами выступающие скулы. Роджерс тоже ничего не говорит, но его молчание означает больше, чем мужчина когда-либо смог бы выразить словами. Он смотрит еще несколько секунд в темно-коричневые, почти потухшие глаза, которые все еще с устрашающим благоговением просят смерти, а потом снова прижимается к чужим, припухшим и сухим, губам. Но теперь поцелуй медленный и мягкий, почти томительный, даже слишком жаркий. От него сводит челюсть и пробегают мурашки вдоль позвонков. Те самые ремни и виноградные тугие лозы, которые опоясывали грудь Старка, ослабляются от этого поцелуя и касания к тонкой коже на шее. И с каждым новым прикосновением мягких, но чуть шершавых пальцев дышать становится все легче. Ладони Стива опускаются ниже, – на шею и грудь – обводят выступающие на плечах жилки, острые ключицы, пока не укладываются в центре, где голубеет реактор. Роджерс, наверное, никогда не скажет этого вслух, но сейчас ему кажется, что свечение сохраняющего Старку жизнь прибора тусклее, чем обычно. И что он давно это замечал, но только сейчас мысль полностью сформировалась в его голове, вызывая почти нездоровое желание оберегать и защищать. Стив не может позволить, чтобы реактор погас или же светил слабее. И он глупо надеется, что, закрывая его от внешнего мира, ему удастся это предотвратить. В этот момент он действительно в это верит, несмотря на тяжелые мешки под карими глазами, на красные веки и нездорового оттенка кожу ученого. В момент, когда его собственные глаза закрыты, а губы продолжают изучать чужой рот миллиметр за миллиметром, так легко представить, что все хорошо. Что Тони, открывшись ему целиком и полностью, пойдет на поправку, что их отношения наладятся и станут чем-то вроде спасения для обоих. И Стив предпочитает верить, даже если все его естество кричит, надрываясь, что все это – ложь. Уже слишком поздно. Но это не мешает Старку, внутри которого происходит то же самое, прервать поцелуй и, не открывая глаз, ткнуться губами куда придется. Выходит в твердую линию челюсти, и Тони, не разбирая и не отдавая себе больше никаких отчетов, прокладывает губами влажную дорожку от самого подбородка до уха и обратно, слыша тихое, но уже чуть учащенное дыхание другого мужчины. Старк не разбирает, что он делает и кто рядом. Ему нужна близость. Нужна, как никогда раньше. Это почти физическая боль, отдающая ноющей пустотой в груди и в паху. Хочется прижаться к кому-то - и чтобы кто-то прижался в ответ; чувствовать под собой и возле себя теплое, дышащее жизнью, которая так неугомонно уходит от него, тело и наслаждаться последними секундами, пока еще можно. И будь это Стив, или кто-то другой – неважно. Но Тони все равно рад, что рядом именно Роджерс. Старк продолжает покрывать мелкими поцелуями-укусами чужое лицо, переходя на шею и чуть выпирающие из-под ворота футболки и плотных, твердых мышц ключицы, легко их облизывает и забирается холодными ладонями под тонкую ткань. Стив морщится от такого резкого контраста и отстраняется. И его снова одолевает желание что-то сказать, но он лишь смотрит. Роджерсу и хочется, и колется. Ему совестно, что он позволяет себе эти поцелуи, касания, какие-то грубые нежности, но ему действительно необходимо это. Кончики пальцев покалывает от нужды подмять под себя податливое и явно отчаянное тело, накрыть его собой, согреть и защитить. Хочется Стиву этого и потому, что сейчас ему – тепло и приятно, даже жарко. Он чувствует дорожку, которую капелька пота с его лба прокладывает к виску, и ему хочется нежиться в этом чувстве как можно дольше. Эти жар и пот, обволакивающие кожу, возвращают его с той прошлой – холодной, покрытой льдом – жизни в эту – настоящую и реальную. Поэтому, после небольшой заминки, Стив снова льнет к другому мужчине, впиваясь губами в его шею, и, обхватив Тони двумя руками вокруг талии, стаскивает его с дивана к себе на пол, перекатываясь так, чтобы оказаться сверху. Роджерс почти ожидает какой-то заносчивой ремарки в свой адрес, когда Старк отворяет рот, но ошибается – Тони просто целует его грудь сквозь тонкую материю футболки и возвращает ладони на место, с которого их убрали. В этот раз Стив лишь сдавленно шипит и выгибается в пояснице. Очень скоро футболка Роджеса вовсе летит на пол, а за ней - и его пижамные штаны. Стив не возражает: его кожа настолько разгорячена, что он и рад избавиться от стесняющей одежды. Он упивается новыми, доселе незнакомыми ему ощущениями чужих, загрубелых и мозолистых, рук на гладкой коже поясницы и живота. Единственное, что мужчину не устраивает – наличие слишком большого количества тряпок на Старке. Стив чуть отстраняется и стаскивает с ученого сначала брюки, а затем, не без труда, и сырую, пропахшую потом, растянутую майку. Он уже хочет бросить ее в сторону, туда же, куда и штаны, но замирает, уставившись на оголенную грудную клетку Тони, который так же удивленно смотрит в ответ. И лишь через несколько секунд, после того как Старк разбирает, что серовато-голубые глаза скользят по выступающим фиолетовым плетям, расходящимся от реактора во все стороны, его ударяет по затылку осознание происходящего. Он спешит прикрыть грудь, но Стив оказывается быстрее: хватает Тони за запястья и разводит руки в стороны, почти заламывая. Когда Старк успокаивается и перестает брыкаться в чужих, определенно более сильных руках, Роджерс убирает оковы собственных пальцев и проводит ими же вдоль особенно заметной жилы – той самой, которую еще раньше очерчивал перед зеркалом сам ученый. Стиву и противно, и страшно, и хочется прикрыть эти разводы, натянуть на Тони обратно майку, но он понимает, что покажи он свое отвращение или подайся желанию – все это кончится здесь и сейчас. И этим самым он загонит Старка в еще большую ракушку и окончательно растопчет уже и без того мелкие осколки когда-то смелого и бойкого мальчика, которым так безобразно пренебрегли все, кто только мог. Поэтому он пересиливает себя и продолжает смотреть, тщательно контролируя выражение лица. - Это… нормально? – в конце концов, почти беззвучно выдыхает Стив, осмеливаясь теперь сильнее надавить на словно израненную кожу. И удивительно: какими уродливыми эти вены кажутся на вид - и какие приятные они на ощупь. Они возвышаются над загорелой кожей мягкими, отличительно теплыми бугорками, и кровь в них будто вибрирует, закипает. Их хочется гладить, и более того – Стиву интересно, каково это: прижаться губами. Но пока он смотрит на них, видит эту устрашающую болезненную паутину, он не может, а стоит закрыть глаза – становится легко. Роджерс не дожидается ответа: он понимает, что это определенно не нормально. Он лишь склоняется над обнаженной тощей грудной клеткой и испытующе притрагивается губами к жилкам. Как Стив и ожидает, они пульсируют под его мягким и аккуратным ртом, а сквозь все его тело проходит едва различимый ток. Мужчина смелеет, слыша сдавленное дыхание Старка и чувствуя, как хрустят чужие позвонки, когда ученый выгибает спину, и проводит вдоль вены языком: вверх и вниз, чуть прикусывая в конце. Тони не может больше сдерживаться и громко чертыхается, вскидывая бедра и упираясь уже заметным стояком в крепкий живот Капитана. Старку хочется остаться в этом моменте навсегда. Ему, несмотря на ощутимую тяжесть в паху, уже не так важно, чтобы эта близость заходила дальше. Все, что ему нужно – горячий рот на прохладной, опалой груди. Упругий язык, который ласкает корни его болезни и видимые признаки скорой смерти и который пересчитывает торчащие ребра. Старк сейчас пугающе слабый и беззащитный. Хрупкий. Когда-то цельный материк его тела теперь кажется разделенным этими пурпурными уродливыми линиями на континенты. А чужой, влажный и упорный язык одновременно и заживляет эти трещины, и разводит новообразованные материки дальше. Сейсмическая дрожь этих процессов обжигает все внутренности, неугомонно и беспощадно. Тони чувствует, что Стив опускается ниже и ниже, стаскивая с него последнюю преграду в виду боксеров. И, когда Роджерс снова прижимается губами сначала с V-образным мышцам на животе, а затем к покрытому редкими темными волосами лобку, ученый понимает, что интоксикация расширила свои владения на его теле. Ощущение, словно он распадается на отдельные острова, только усиливается. Мокрые, жадные поцелуи заставляют выгибаться сильнее, шептать громче, переходя на хрипы, запутывать руки в густых светлых волосах и просить о большем. И Стив дает ему это самое больше: подхватывает Старка под худыми коленями, приподнимает их и, предварительно сплевывая на ладонь и проводя ею по собственному члену, входит в ученого медленно, но уверенно. Тони издает почти нечеловеческий рык, закусывает нижнюю губу и чувствует на языке солоноватый и знакомый привкус железа. Стив погружается в чужое, чуть противящееся тело до конца, и в этот момент внутри Старка раздается звук, похожий на раскат грома: кора его тела трескается, отдавая глухим треском в пустоте между костями. Тони может поклясться, что чувствует, как его кожа расходится по швам, которые начертил на нем его же реактор. Ученый сейчас - как уменьшенная и очеловеченная версия Атлантиды или Помпей. Он раскалывается, а горные пояса его позвонков ломаются и крошатся в пыль. Старк переживает свой маленький апокалипсис, о котором никто никогда не узнает. Тони знает закон сохранения энергии и все свойства умирающей звезды, но ему никогда не удавалось постичь галактику собственного тела и туманностей своего ума, пока человек, ничего не смыслящий в науке, не показал этого ему и не завел так далеко, как Старк еще ни разу не заходил. Стив, своими руками и глазами, которые глубже и обширнее любой вселенной, открывает Тони все его тромбоциты и митохондрии. Гравитация Роджерса сильнее земной в момент, когда он очерчивает и изучает все вены на теле Старка, словно замысловатую карту, которой он так хочет следовать, даже если не имеет ни малейшего понятия, куда та может привести. Стив целует его, убеждая, что бессмертна только вселенная, а тело умирает, и в этом больше красоты, чем в любой из атмосфер или в любом из природных явлений. И Тони хочется исследовать звезды на теле Роджерса взамен, позволить другому мужчине узнать, какие на вкус его собственные атомы и что переизбыток его радиоактивного излучения делает с ним, Тони Старком. Но Стив лишь смеется в ответ одними глазами, словно говоря, что что-то настолько ничтожное, как он, не заслуживает внимания целой вселенной, которую вмещает в себе Тони. *** Любой апокалипсис кончается, оставляя за собою лишь пустоту. И в этот раз пустота приятная и легкая. Тони не может даже открыть глаз и лишь ластится ближе к горячему, влажному и изможденному телу рядом. Ученый думает, что лучше бы он не знал Роджерса: Вселенную и ее совсем не радужные планы было легче выдержать, когда она состояла из звездной пыли, а не из того, как Стив смотрит на него, думая, что он спит.