такая, как ты

      Слова Элли продолжали отдаваться в голове непрекращающимся эхом даже спустя несколько дней после откровенностей. В учебное время рыжеволосая стала намного молчаливее, будто старалась самостоятельно переработать произошедшее, не впутывая в сети своих мыслей кого-то другого — она не отличалась особой открытость и ранее, но теперь возвышенная в разы стена, что отгораживала Элли от чужих глаз, пугала.       И Дина всё замечала, она не могла не.       Отвлечённость, почти схожая с полным отсутствием в настоящем времени, застывающий на месте взгляд, придумывание причин, из-за которых Элли теперь всё реже появлялась за общим обедом и не забирала друзей вечерами для поездки по городу. Она всячески пыталась скрыться, понять, какой тактики ей теперь придерживаться — создать путаницу, притворяясь, будто ничего и не было, или просто отдаться воле судьбы и проследить, выстроится ли будущее в её пользу.       Дина не докучала вопросами ни рыжеволосую, ни Кэт, с которой сейчас виделась намного чаще обычного по личным причинам. Омеге действительно хотелось побыть откровенно любопытной, сунуть нос не в своё дело и расспросить, как тайна открылась перед ней, как Кэт отреагировала и какими были её первые слова — неподдельным удивлением, непониманием или же желанием поддержать. Не хочется раскрытую информацию принимать за отличительную особенность, потому что Элли всё ещё остаётся собой и не меняется в глазах Омеги ни на йоту.       Элли всегда была собой, просто держала себя под контролем, чтобы не позволить расслабленности сломать её планку. На самом деле, непреодолимый интерес темноволосой разгорелся ещё в момент их последнего разговора — Дина слышала запах Альфы лишь тогда, когда та находилась в состоянии аффекта, превращающего естественный аромат в нечто устрашающее. Но ещё никогда она не ощущала настоящий запах Элли. Какой он: разбавленный сладостью или же приправленный горечью? А может, в нем присутствует как раз та самая невероятно маленькая особенность, которая может помочь осознать, как чувствуется земной рай?       В любом случае, Элли покажет всю себя тогда, когда подготовится, убедится, что её не отвергнут. И Дина будет рядом — слегка позади, чтобы поймать при падении, под боком, чтобы стать опорой, спереди, чтобы подать руку и провести к той дороге, что для Элли кажется запутанной.       — Господи, как же я устала,— дверь в комнату внезапно отворяется и внутрь заходит заметно уставшая за прошедший рабочий день женщина. Дина принимает сидячее положение на кровати, поправляя растрепавшиеся волосы, и с понимаем ожидает, что мама решит поделиться произошедшими неприятностями.— Вам всем всегда плевать, как я себя чувствую.       «Ко мне такое отношение с самого детства».       Дине обидно, что родной человек относит её к числу эгоистичных и напыщенных, когда она — единственная, кто готов её выслушать и помочь слезам прекратиться. Но в порыве злости мама будто забывает ту поддержку, которой Дина обеспечивает её. Она всё же сдерживает себя, даёт присесть рядом и собраться с мыслями. Молчит, тихо вздыхает и первая прерывает тишину.       — Что произошло?       — Я прихожу домой к вечеру только с одним желанием — заслуженно отдохнуть, но я просто никогда не смогу это сделать, потому что каждый в этом доме принимает меня за рабочую собаку.       Девушка вскидывает брови, прикусывая щеку. Диалог движется совершенно не в том направлении, к которому Дина была готова — вместо этого ей теперь придётся осторожнее подбирать слова, чтобы не разжечь большую ярость в чужом голосе.       — Но я всё сделала ровно так, как нужно было.       — И всё равно в доме будто бы ураган прошёлся,— мать с прищуром смотрит в глаза, проверяя совладение с собой на прочность и пытаясь пошатнуть сдержанность.       Дина выплюнула бы честность с неприязнью, позволяя горечи остаться во рту. Но собственное состояние ей немного важнее гордыни и бесполезных попыток доказать, что она из кожи вон лезет, чтобы не быть разочарованием. Просачиваясь в кровь, ярость возрастает внутри с каждым днём всё больше, подавляя терпение, наступая на его шею и забирая воздух. И только желание быть лучше, стоять, всё ещё задрав подбородок, подбивает стойко слушать недовольства.       Иногда думается, насколько рутинны все проживаемые Диной дни; возникает вопрос, все ли люди на земле живут так же, как она — в ожидании чего-то хорошего, что никогда так и не происходит. Её недели наполнены одной мыслью — дотерпеть до следующей, дожить до конца месяца, переждать полгода, встретить новый календарный отрезок. И то, что сейчас в её днях Элли практически всегда отсутствует, совсем не улучшает ситуацию.       Юность уже исчезла за пределы видимости, опустилась закатным солнцем за горизонт и не появилась вновь, будто бы её бессовестно украли. Одно ясно — если прошедшие ураганом события изменить не удастся, нужно находить в себе силы вершить будущее. Дине хочется спорить, отстаивать себя, но здесь она бессильна. Здесь — это не в этом мире, не в этой жизни, а в этой семье. Здесь она не имеет контроля ни над чем, у неё в наличии лишь неписаные обязанности, которые выполнять докучливо тошно.       Устаёшь всегда искать проблемы в себе. Каждый раз, когда кто-то обращался с надменной грубостью, потрошащей внутренности, Дина анализировала собственное поведение и ранее сказанные слова, чтобы найти источники катастроф. Но всё это время изъяны были не в ней, а в тех, кто, не проработав полученные травмы, решил подарить ей жизнь.       Необходимо хотя бы попробовать пожить одной.       — Мне это надоело,— оказывается последним, что говорит мать перед тем, как удалиться восвояси. А Дина и не заметила, насколько глубоко погрузилась в себя, напрочь игнорируя отдающиеся от стен комнаты речи.       «А мне надоело каждый день испытывать одно и то же».       Утро проходит в паническом состоянии. Темноволосая не сразу вспоминает, собрала ли заранее всё необходимое для учебного дня. Она очень не любит неподготовленность, и забыть взять с собой тетрадь по какой бы то ни было дисциплине схоже с ощущением потерянности. Сонливость и слегка опухшие веки не вселяют уверенности, а лишь усиливают желание хотя бы раз прогулять занятия по неуважительной причине, позвонить Кэт и попросить остаться в её комнате с целью выспаться. Совесть не позволит, и это тоже раздражает — постоянная правильность, неготовность выходить за рамки дозволенного.       В часы глубокой ночи Дина, выключив свет, заинтересованно пролистывала многочисленные статьи, вызвавшие у неё неумолимый интерес. Любой человек знает, что среди скопища найдётся «фрик», не попадающий в глупые рамки пирамидальной иерархии — и те, кто придуманными оскорблениями выпускает яд в сторону совершенно обычных людей, не находятся в гармонии с собой и окружающей их действительностью.       Малый процент родившихся иначе сокращает возможность встретиться с ними лицом к лицу в сотни раз, но не бывает невозможным. Различные научные источники с хранящимися в них исследованиями убедили Дину в этом, но виток абсолютно новой информации подтолкнул её к желанию самостоятельно произвести расчёт — девушек, появившихся на свет Альфами, намного меньше, чем парней, которым приписан статус Омег. И ещё ни одна гипотеза о причинах данной особенности не была доказана.       Холл главного университетского корпуса казался непривычно пустым, но и находящиеся посреди него студенты прибавляли шаг, нервно посматривая на часы. Дина не спешила, пятиминутное отсутствие никак не повлияет на её продуктивность и не собьёт настрой, однако даст возможность ощутить относительную тишину и пройтись по коридорам, отдаленно слыша голоса лекторов, начинающих занятия.       Кэт должна быть в одном из таких кабинетов, в четверг их расписания немного совпадают, и, возможно, Элли сегодня тоже тут — сидит за партой, оперевшись о ладонь, и лениво расчерчивает незамысловатые линии на полях тетради, складывая их впоследствии воедино в некие наброски. Всего секундный взгляд оказал бы на Дину громкое воздействие — взбудоражил бы сознание, вынудил оживиться, начать дышать заново.       — Дина, постой.       Облака надежд сменяются на приближенные к чёрным тучи, и негаданное отторжение проходится по телу электрическим разрядом. Быстрые шаги, преследующие её передвижение, сразу дают знать — скрыться не удастся, девушку нагонят, остановят, заново попытаются втянуть во что-то несуразное и одноразовое. Потому что Джесси никогда не отличался умением сдерживать свои обещания.       — Нам не о чем говорить,— Дина не даёт увидеть своё лицо, пользуется теми секундами, что уберегут её от взгляда на человека, тревожащего её без того расшатанный мир.       — Ты ошибаешься, поверь. Послушай меня хотя бы раз в жизни,— вокруг запястья появляются чужие пальцы, сжимающие крепко, не дающие пройти дальше. Настигающие ненастья одно за другим проникают в будни, тормошат, кидают из стороны в сторону, засасывая в воронку приобретающего обороты смерча, и сопротивляться не к чему, нужно просто лицом к лицу встретиться с недругами, плюнуть в их душу и ждать просветления. Дина разворачивается, помня о начавшихся занятиях и поддерживая обычный разговорный тон. Нет желания быть замеченными кем-то, кто помешает положить конец всему, к чему может принудить Джесси.       — А с какой стати я должна это делать?       — Я скучаю. Очень сильно,— вторая рука проскальзывает к талии. Прикосновение вызывает дискомфорт, от него бы убежать, скрыться в темноте.— Не могу перестать думать о тебе.       Прилившая к голове кровь и назойливый шум в ушах от собственных мыслей и криков о беспомощности не позволяют тщательно расслышать то, о чём пытается сказать парень. Всё, что чувствует Дина — опасность. Она мигает красным светом в голове, немедленно оглашает предупреждение вкупе с белым шумом. Никогда ранее девушка не чувствовала себя более ограниченной в собственных движениях, настолько, что немеет всё тело — можно упасть в любую секунду.       Дина смотрит прямо в глаза, задирает подбородок, почти бросает вызов, чтобы убедить в своей непреклонности. Джесси не перейдёт границы, это вовсе не похоже на него. Он упрямый и твердолобый, но строгие отказы должны приводить его в себя и давать знак, что необходимо сделать несколько шагов назад.       В их отношениях никогда не было стабильности — постоянное волнообразное катание от взаимной симпатии до неумолимой агрессии. В основном, основополагающей причиной сдерживаемой злости служила опрометчивость Дины, её острые отказы превращать это во что-то серьёзное. Потому что голова была забита лишь Элли.       — Что с тобой? Ты каждый раз первая возвращалась ко мне,— только потому, что ей было жизненно необходимо хотя бы немного забываться.— И взамен на мою попытку ты отталкиваешь меня, как тупую дворнягу.       — Джесси, закрой рот.       Ещё никогда ранее Дина не позволяла себе дерзить тому, кто потенциально может и умеет причинять физическую боль другим. Не то чтобы Джесси был излишне напыщенным и бойким, но он всегда серьезно настроен на достижение какой бы то ни было цели — сейчас его привлекает идея снова оказаться в женских объятиях, оказаться в компании кого-то, кто остудит его пыл, разомнет вечером плечи и успокоит. Он просто и не догадывается, что раньше всё это делалось Диной машинально, скорее, от понимания, что это — её обязательства в данных отношениях.       Едкий ответ, конечно, Джесси по вкусу не приходится. В его глазах загорается что-то жуткое, почти пугающее, но не настолько, чтобы хотелось тут же отступить, показывая послушание. Увидев занесённую в воздухе мужскую ладонь, Дина среагировала лишь зажмуренными в готовности глазами и поднесёнными к лицу дрожащими ладонями. Но звук запланированной пощёчины так и не раздался.       — И пальцем не смей её трогать.       В карих глазах прислушавшегося Альфы загорается непонимание — запах, знаменующий одержимость и собственничество, забивается в нос. Дина боязно озирается, тяжело вздохнув, ведь знает, кого увидит рядом.       До плеча рыжеволосой девушки неумолимо хочется дотронуться и прикосновением вернуть в реальность, усмирить её. Элли она не боится, может доверить ей всё самое дорогое, включая собственную безопасность, но случившееся точно оставит свой отпечаток на и так израненной Альфе, что винит себя в тех ужасах, в которых и не виновата вовсе.       Касание пальцев к чужой прохладной ладони отрезвляет — Элли словно просыпается, отходит от неприятного сна и ищет глазами ту, кто одним только взглядом сумеет убедить, что всё в порядке. Только вот ни черта не в порядке. Новая ошибка, снова заступ за линию, нарушенное обещание, данное самой себе — рыжеволосая полностью игнорирует сыпящиеся вопросы возмущения от Джесси, плюет на собственный запах, начавший гулять по учебному коридору, и пытается по лицу Дины понять, не слишком ли близко она приблизилась к точке невозврата.       Единственный вариант — уйти, но боязно от того, что мысли будут роиться в голове и по слогам выявлять слово «осточертело».       У Джесси брови сведены к переносице, потому что он ждёт объяснений, пока озвучивает крутящиеся на языке вопросы без раздумий. Но он не заслуживает слышать правду, а если бы и имел хотя бы толику чужого доверия, то всё равно ничего не услышал бы — Дина уверена, Элли не захотела бы оглашать то, что прячет ото всех до сих пор. Только в её полномочия входит выбор открываться кому-то или смело обходить надоедливые лица непонимания стороной.       По этой причине темноволосая девушка сохраняет молчание, показывая свою решительность — Джесси так и останется в неведении и совсем один, поражённый в игре, которую сам и вообразил. А Дина быстрым шагом продвигается к выходу из здания, туда, где только что мелькала тень ушедшей Альфы, наверняка сожалеющей о случайно произошедшем проступке.       Догнать её непросто, но Омега старается, желая подойти настолько близко, насколько это возможно, и спокойно всё обсудить. Она так давно не видела Элли вблизи, не могла наглядеться вдоволь её веснушками и загорающимися глазами, отливающимися на солнце рыжиной волосами, не могла опереться о её плечо щекой, как делала обычно. Начать скучать по Элли — самое лёгкое, что существует в этом мире, и Дина отлично с этим справляется, не находя себе места уже после дня разлуки.       — Ты не хочешь поговорить?       «Слишком много разговоров за последние дни» — так может подумать Элли, и именно поэтому ей нужно предоставить выбор, позволить определиться с правильностью времени и места, с тем, готова ли она. Альфа неожиданно поворачивается, прекращая шаг, и злобно смотрит на почти врезавшуюся в неё девушку. Дина понимает, что ярость в зелёных глазах Элли адресована только самой себе.       — О чём?       — О том, что произошло,— ловкое движение, и рука рыжеволосой оказывается зажатой между двумя маленькими ладонями.— Не закрывайся от меня, я хочу знать, что тебя тревожит.       — Всё. Меня тревожит абсолютно всё, что со мной происходит. Тебя устроит такой ответ?       — Элли, я ведь хочу, чтобы ты мне доверяла,— молчание в ответ и нежелание смотреть в глаза. Но руку Альфа не одергивает, что уже вселяет надежду. Смешок срывается с губ Дины, когда та прокручивает в памяти инцидент пятиминутной давности.— Ты и правда напугала Джесси.       — Это вышло случайно.       — И ты защитила меня. Снова,— она подносит окованную собственными ладонями руку к своему лицу и оставляет на ней аккуратный поцелуй.       — Я не могу не делать этого. Я даже не хочу думать о том, что может с тобой произойти, если когда-то меня не окажется рядом.       — Хочешь опекать меня?       — Хочу знать, что ты всегда в безопасности.       — Элли, ты даже не представляешь, что мне сейчас хочется сделать,— поцеловать тебя.— Но я не сделаю, пока ты не скажешь мне правду.       За каждым поступком стоит инициатива, какой-то тайный мотив, который движет человеком, даёт ему возможность воплотить то, что крутится на уме. В таком случае, у Элли наверняка есть весомая причина, дающая ей право всегда защищать определенного человека. Элли сможет постоять за Кэт, если того потребует ситуация, сможет отстоять свою честь, но уже более мирным путём, но никого и никогда она не оберегала так же яростно, как Дину. Из-за неё она оставляет в стороне свои страхи быть замеченной и осуждённой и просто делает то, что велит ей сердце.       И Альфе действительно есть что сказать. Точнее, есть что скрыть, что нужно умолчать. Она умоляет, бегает взглядом по смуглому лицу, сжимая держащую её руку.       — Пожалуйста, не заставляй меня говорить то, что может просто-напросто отпугнуть тебя.       У Элли подступивший к горлу ком, почти что паника, которую она пытается сдерживать, но в непривычной скованности кроется так много боли и сожаления. У неё никогда и мысли не было Дину разочаровать, осталось только доказать ей это.       — Я знаю тебя три года, Эл, но ещё никогда я не сомневалась, что ничего не сможет оттолкнуть меня от тебя. Любая ты — это всё ещё ты, которую я так же сильно люблю.       Они находятся посреди безлюдной автомобильной стоянки, которая зачастую даже во время обеденных перерывов заполняется студентами. А сейчас тишина, нет надобности говорить приглушенно или что-то замалчивать, но Элли всё равно не по себе. Она чувствует обиду, страх. Колеблется, но поджимает губы, а затем выдыхает так, что расслабляются напряженные плечи, и вполголоса спрашивает. Дина прислушивается, затаивая дыхание, и вместе с собственным сердцебиением слышит виноватый голос:       — А что, если ты мне нравишься?       Мир застывает. Прекращает существовать и осыпается мелкими заплатками к ногам, будто всё, что претендовало на существование до этого — иллюзия. О таком и думать было запретно, Дина могла питать надежды, позволяла сердцу болеть, когда видела рыжеволосую с теми, у кого получалось привлечь её внимание, но не вмешивалась. Она наблюдала со стороны, хотела быть на месте одной из тех, кого Элли держала за талию, кого целовала в щёку, водила на свидания и фотографировала в особенно интимные моменты.       Это казалось несбыточной мечтой — быть с Элли, слышать от неё сердечные признания. Знать, что думает она лишь об одной темноволосой девушке, которая ночи и дни живет в грёзах о том, насколько сильно хочется Элли поцеловать, ухватившись за её шею.       — Как давно?       Молчание.       — Как давно, Элли?       — Я не помню,— сказано бессильно.— С нашей первой встречи, наверное. Я же говорила, что тебе не понравится правда. Мы можем забыть об этом разговоре?       Дина знает особенность рыжеволосой придумывать для себя что-то крайне глупое и верить в это. Альфа задаёт себе установки быть такой, какой её точно воспримут в обществе; той, что не станет разочарованием в глазах других, потому что оставаться одной будет совсем невыносимо. Её нельзя корить, нужно просто подталкивать её к мыслям, что она может без страха быть собой. Медленно, но верно вселять в неё веру.       Необходимо начать прямо сейчас. Заставить её замолчать и осознать действительность. Дина притягивает девушку к себе, вставая на носочки, и целует так, как и мечтала, лёжа на своей кровати в позднее время суток — нежно, с запалом и всей накопленной за прошедшие годы любовью. И ступор, в котором Элли оказалась, ощутив мягкость губ на своих приоткрытых, пропал в ту же секунду, как её поразило осознание.       Альфа пыталась с той же отдачей показать, что ей не менее безразлично, ей тоже давно хотелось.       Обеим требовалось больше — возможность на некоторые моменты остаться наедине, чтобы создать личное пространство, избегая возможных взглядов; больше прохладного воздуха, места, силы для ясности объясняемых через поцелуй чувств. Дина не держалась на ногах, её спасала Элли, уверенно и крепко впиваясь подушечками пальцев в талию, будто бы отчаянно борясь со страхом потери. Хотелось так сильно сказать, что времени перед ними ещё неоспоримо много, и что Дина со сладким желанием всегда будет позволять ей вот так касаться себя, пусть на них даже будет обращено нежеланное внимание.       Но оторваться от Элли не было шансов от слова совсем — она одними прикосновениями, движениями губ, невообразимой близостью не давала высвободиться. Ей удавалось распалять удовольствие, не прибегая к хитростям, ведь тех эмоций и недосказанностей хватало сполна, чтобы превратить их первый поцелуй в самую лучшую часть этого дня, лучший день всё ещё не завершившейся недели и только-только начавшейся жизни. Подтверждение совсем не требовалось, чтобы разгадать искренность Элли и понять её намерения — Альфа давала прочесть себя между строк, и темноволосая девушка цеплялась изо всех сил в предоставленную ей возможность.       Секунда, и Дину словно поражает до безумия известный запах, но тот исчезает настолько быстро, что понять его до конца невозможно. Она по-иному слышала его уже множество раз — горьким, кружащим голову в тревоге,— но не настолько сладким, что можно лишиться рассудка.       На парковке пусто, но Дине не нужно углубляться в раздумья, чтобы понять — да, она хочет, чтобы однажды каждый увидел, что она принадлежит Элли целиком, не жалея ни частички себя. Но вероятная встреча с одним из знакомых преподавателей не исключена, что может неприятно сказаться на их невыгодном положении, поэтому Омега и оказывается той, кто прерывает поцелуй, с трудом размыкая глаза. Её неумолимо поразило опьянение — такое сильное и резкое, что задрожали ноги.       Щёки Элли красиво зарделись розовым, открывая взору её смущённое довольствие произошедшим. Они обе отличились крайней глупостью, ведь прожитые рядом три года открывали так много моментов для признаний, но они выбирали молчание. Странное, непосильное безмолвие, которое было вызвано неуверенностью, боязнью и неверием.       — Ты тоже нравишься мне. Безумно.       Рыжеволосая намеренно молчит, только спокойно улыбается, тычась носом в висок и оставляя на нём быстрый поцелуй.