Тест на Вшивость.

— Здравствуйте. Вот так заведено. Простое «здравствуйте». Мы, люди, считаем это частью разговора. Просто подойти к человеку, сказать ему «здравствуй». Идешь ты по улице, увидел знакомого и, конечно, говоришь «здравствуйте». Если ты близко знаком с человеком, то говоришь «привет». Например, подходишь к своему другу, протягиваешь ему руку или машешь этой рукой, а может, вовсе киваешь и шевелишь губами, говоря «привет». Попробуй не скажи это приветствие. Просто пройди мимо учителя или начальника, не кивнув головой, не пошевелив губами, шепча «здравствуйте», и ты тут же слывешь невеждой. В голове твоего собеседника вертится мысль в течение нескольких минут, часов, дней, что ты хам, прошел мимо и возгордился. Да кто ты есть! Громко говори «здравствуйте»! Иногда мы просто киваем. Тоже ведь приветствие. Но многие предпочитают это слышать от тебя. Этикет. В автобусе, по правилам того же этикета, ты не имеешь право кричать «ЗДРАВСТВУЙТЕ». Ибо тогда ты деревенский дурачок. Надо просто кивнуть. Махнуть рукой. Здравствуйте — будьте здоровы. Каждый раз, встречаясь с кем-то, ты желаешь этому кому-то здоровья. Ещё моя бабка говорила, что такое приветствие пагубно для человека. Якобы ты отдаешь свое здоровье другому. Она была жадной, поэтому ничего подобного, кроме кивка, мы от нее никогда не получали. Умерла она в девяносто лет. Сказка это. А может, реальность. Лично я сам никогда никому не говорил «здравствуй». За что и слыл невеждой. И сейчас, стоя у трибуны, я просто киваю судье. Я не жадный. В приметы не верю. Но говорить не способен. Сказал бы судье «здравствуйте». Отдал бы здоровье, как говорила бабка, не пожалел. Но, увы, не могу. Поэтому я просто киваю. Руками провожу по краям поверхности трибуны. Вздыхаю. Смотрю за переводчиком, который стоит рядом со мной. Тот, уставившись на меня, поправляет средним пальцем съехавшие очки. Я невольно улыбаюсь этому жесту. Наверное, как вот мне кажется, парнишке лет двадцать-двадцать пять. Наверное, закончил что-то такое, где обучают профессионально понимать язык немых. Он смотрит на меня, едва ли не прожигая дырку. Я ему говорю «отвернись». Он вновь поправляет очки. Но уже двумя пальцами. Оборачивается к судье и кивает ей. — Представьтесь, пожалуйста, — после её слов я чуть не заливаюсь громким смехом. Можно было бы вообще записать мои показания на бумагу. А меня посадить и вовсе не спрашивать. Но я сам уговорил их на то, что хочу выступить перед судом, добавив, что от меня будут говорить три голоса. В документах написано мое имя. Но я здесь лишь Господин М. Мое имя тебя не должно интересовать. Оно тебе ничего не скажет. Зачем каждому герою рассказов давать имена? Они ничего не меняют. Пусть, например, этот парнишка-переводчик в очках будет Типичным Ботаном. Судью пусть зовут, скажем, Богиней Фемидой. А три моих голоса, которые будут сегодня говорить от моего лица, предположим, получат свои имена. Я не успеваю додумать. Судья, рассмотрев мое имя в бумагах, задает мне лишь один вопрос: — Расскажите, что вы сделали... — такого-то числа. Зачем. Почему. Что вас на то сподвигло. Фемида, дай мне ручку, я напишу тебе роман! Я же писатель. Не такой уж и известный. Но всё же. Ручка — ещё один мой язык. Вернее, мой единственный язык на всё это время. Эти взмахи, жесты, язык немых — полная чушь. Я сбиваюсь, теряю мысль. Этот язык неудобен. Он замена настоящему голосу. Фальшивка. То же самое, что есть из пластиковой тарелки. Вроде бы еда. Но не то. (Или нет. Пример неудачный. Перечеркнем его. Это же мой черновик. Он в моей голове. А свои мысли я имею право черкать). Это то же самое, что спать с надувной женщиной. Всё при ней, конечно. При сильной фантазии и не отличить. Ещё она молчит и ничего не требует. Вроде неплохая замена. А вроде настоящее было бы лучше. Фальшивка. Я говорю переводчику, что «от меня они мало что узнают». Потом, подумав, говорю, что «я всего лишь поставил маленький эксперимент. На людях. Люди — это животные. Просто эволюция их наградила милой херней под названием мозги. Многие ставят эксперименты на животных. И я могу». Переводчик морщится, упускает пару слов. Я не глухой. Слышу, как он переводит все настолько красиво и культурно, что меня скручивает, как тряпку, которую выжимают. Хорошо. Пусть это будет по-твоему. Но, Типичный Ботаник, скажи, разве это не искажение показаний? Хорошо, Типичный Ботаник, пусть это будет так, как ты говоришь. Мысль не потерял. — Вы знали, — Господин М. Тут Фемида называет мое имя, — что это карается законом? «Предполагал». — Зачем Вы это сделали? — и тут я говорю, что мне стало интересно поставить такой эксперимент. Я никого не бил. Просто запер в одном доме. Запер троих людей. Запер три греха. Самых страшных греха, за которые люди должны гореть в аду. Ни за какие другие грехи нельзя кидать людей в ад. Только за три этих. И меня в ад не кинут, ибо я ничего такого не делал. — Хорошо. Но насильственное удержание людей, — да, это целая статья. Я поясняю, что «нас кто-то уже насильно удерживает запертыми на этой планете. В этой системе. В этой галактике. Однако Вы не зачитываете ему статей». В зале шум. Я поясняю дальше, что «запер в своем загородном доме без права сбежать или связаться с внешним миром троих людей. Маньяка, зажравшегося чиновника и хлюпика-студента. Они должны были обнажить все свои грехи. Все бы сидящие в зале подумали, что мне стало интересно за ними понаблюдать, то пусть это будет так. Мне было интересно взглянуть на то, как три самых страшных греха человечества живут не в открытом обществе, а друг с другом. Кто кого съест. Проверка человеческого фактора». Тут я понимаю, что Типичный Ботаник ни черта не успевает за мной. Я кашляю, улыбаюсь, стараясь говорить медленнее. Я говорю, что «это был своеобразный тест на вшивость». — Маньяк — это убийца, — говорит прокурор, обнажая первый грех, — чиновник воровал, — вот и второй, — но... Студент? Что сделал он? — мальчишка сидит на скамье потерпевших. Он совершил мерзкое деяние. Если бы за такое можно было бы расстреливать, то я сам бы его расстрелял. Но наше общество считает это нормой. В Конституции мельком говориться об этом. Но на деле, как правило, не работает. Я говорю, что «сейчас мне лучше замолчать и позволить моим трем языкам рассказать всё об этом инциденте». Студент не будет говорить первым. После сидения в одном доме с маньяком, он, кажется, сошел чуточку с ума. Чуточку. С ума. Неплохая фраза. Запомню для новой книги. — И кто будет говорить вместо вас? Вы отказываетесь давать показания? — они морщатся. А я лишь прошу их выслушать других. Мое выступление должно все это подытожить. Иначе не будет эффекта. И никто ничего не поймет. А мне не так просто «говорить». Я указываю на всех их троих поочередно, мол «первым должен говорить маньяк. Он же Шакал. Вторым выступит Свинья. Он же зажравшийся чиновник. А третьим должен говорить Страус. Он так же труслив, прячет голову в песок. Трусы выходят не сразу. Пусть дальше дрожит на своем месте». Мои три голоса уставляются на меня. Им не нужны имена. Как и другому любому герою книги. Все так часто ломают голову над красивыми фамилиями, хотя, как правило, это ничего не меняет. Лишь роскошь. Красивое имя не прибавит красоты герою. Дерьмо можно назвать розой, однако прекрасным цветком оно не станет. Нужны прозвища. Они могут сказать больше.