Перепутье

      В ухо ткнулось что-то теплое и мокрое. Ведьмак заворчал, но глаз не открыл. Теплое и мокрое боднуло снова, уже настойчивее. А чтобы доказать всю серьезность своих намерений, еще и оглушительно всхрапнуло, окончательно прогнав и без того зыбкий сон.       Геральт раздосадованно вздохнул и все же продрал слипшиеся веки.  — Вот что ты за животное, — проворчал он, погладив по носу кобылу, щипавшую траву прямо у его головы. — Что, ехать, говоришь пора?       Уже почти рассвело. Костер давным-давно погас, забрав с собой последние крохи уютного тепла. Геральт чувствовал, что основательно замерз — ночь выдалась не самая комфортная. Если и удалось поспать часа четыре, то уже неплохо. Предыдущая ночевка была и того хуже. Пусть и удалось прибиться к купеческому каравану, и даже спать позволили подле костра, но пьянка, затеянная купцами в честь удачно провернутой сделки, долгому и крепкому сну не способствовала.  — Если прибавим шагу, то к вечеру окажемся в городе. Или хотя бы в какой-нибудь деревушке. А там, того гляди, найдется какой сеновал или даже кровать. А тебе уютное стойло.       Геральт проверил снаряжение, подтянул ремешки на седельной сумке. Подержал озябшие руки над едва теплыми головешками и ощутил острый прилив тоски. А ведь еще совсем недавно не нужно было беспокоиться о том, как бы найти теплую кровать и добротный ужин. Совсем недавно. С сожалением отняв руки от кострища, ведьмак притоптал покрытые пушистым пеплом угольки и на всякий случай присыпал землей.       Плотва же наоборот была рада дороге. Им везло — дождя не было уже с неделю, и кобыла уверенно топала копытами по укатанной колее большака. Геральт изредка помахивал над головой лошади перчаткой, прогоняя назойливых слепней. Впрочем, Плотва и сама с ними справлялась, прядала ушами и встряхивала гривой.  — А ведь стоять бы сейчас в просторном стойле, а, Плотвичка? — вздохнул ведьмак, провожая взглядом разлапистые сосны и кустарники. — Там тебе и овес по первому фырку, и воду по два раза на дню меняют, и навоз вывозят. Чешут, холят и лелеют. Ну чем не жизнь, да?       Плотва фыркнула. Было то согласие или возражение — а шут ее разберет, что там на душе у лошади.       Дарованное поместье Корво Бьянко Геральт покинул примерно месяца полтора после выхода из тюрьмы. Разъяренная княгиня поддалась утешениям и уговорам Лютика и не стала отбирать винодельню, но запретила приближаться к дворцу. Геральта это вполне себе устроило. Угрызения совести по поводу судьбы опальной княжны Сильвии-Анны его мучили, но не так уж и сильно. А вот за невыполненный контракт было неприятно. За загубленные жизни, за реки пролитой крови Детлафф заслуживал отрубленной головы, но ведь отросла же бы новая, как у гидры. И все же Геральт его отпустил, хоть и не верил в клятву вампира больше никогда никого не трогать. Не потому что знал, что не одолеет его в честном бою. Справиться с ним можно было, да вот цена была бы слишком высокой. О том, чтобы подставить под удар жизнь лучшего друга и обречь его на вечное изгнание, ведьмак и думать не хотел. Одного раза ему хватило.       Но была и вторая причина. В гигантской иллюзии, сотворенной Арториусом Виго, Сианна рассказала свою историю знакомства с вампиром, и после нее Геральт окончательно утвердился в своем решении относительно судьбы Боклерской Бестии. Была это мужская солидарность или же что-то иное, он так и не решил, но охватившее его ощущение омерзения к девице дало понять — клинок не коснется шеи обманутого кровососа.       Поступок Детлаффа не был чем-то удивительным, хотя Геральт искренне надеялся, что обойдется без лишней крови, как надеялся и на то, что Регис окажется расторопнее. Но, как бы там ни было, заварившая кашу девица получила пять длинных когтей в живот, Геральт за смерть Сианны и отпущенную Бестию сел в тюрьму, а в целом… Все вышло не так уж и плохо. По началу.       Присутствие Лютика смягчало гнев сиятельной княгини, но когда тот через месяц уехал домой, где его ждала Присцилла, он начал разгораться подобно искре, попавшей в струю свежего воздуха, и вскоре превратился в настоящий пожар. Анна-Генриетта обрезала все финансирование винодельни, прислугу пришлось распустить. А после появился сам капитан гвардии и передал, что отмена приговора пересматривается советом. Вот тогда-то Геральт и понял, что Путь зовет его снова. Собрав снаряжение, он оседлал верную Плотву и покинул солнечное княжество. То было два года назад.  — Придержи-ка, — Геральт чуть натянул поводья.       Он слез с седла и подошел к покореженной сосне, причудливо изогнувшей свой ствол над большаком. Ржавым гвоздем к дереву был прибит кусок козловой кожи с коряво написанными на нем рунами. «Нужон возьмак!» — гласила записка, — «дабы лихо окаянное извести, что детей наших жрет. Плотим всей деревней, не поскупимся. Староста деревни Перепутье»       Нужон возьмак… Геральт сложил объявление вчетверо и сунул за пазуху. К таким объявлениям он привык относиться со скепсисом. Не единожды случалось, что «лихом, что детей жрет», оказывался медведь или волк, а порой дети попросту тонули или падали с обрывов, чтобы потом быть съеденными зверьем. Крестьяне же придумывали себе неслыханных чудовищ, обвиняли волколаков, упырей, гулей, кладбищенских баб, а когда подтверждения своим словам не видели, то и платить отказывались. Нет трофея с лиха — нет и платы. А медведей с волками и самим извести можно.       Но Геральт все же решил полюбопытствовать, что там за лихо и сколько за него предлагают. Раз рядом деревня, то там может быть и еда, и ночлег. Может быть, даже под крышей.  — Прибавим-ка шагу, — он забрался в седло и цокнул кобыле. Плотва всхрапнула и пошла чуть быстрее.       В пустом желудке радостно заурчало.  — Еще пива, милсдарь Геральт? — голос молоденькой дочки корчмаря дрожал от воодушевления.       Геральт согласно промычал, не желая отрываться от трапезы. Прибыл он весьма вовремя, к супу и жаркому из свежезабитого порося, и уже приканчивал тарелку вареной картошки со шкварками. В селении его приняли так, как не принимали ни в одном селе, чуть ли не с песнями, хлебом и солью. Ему сразу же нашлась и постель, и еда, и достойное стойло для Плотвы. Благодаря стараниям Лютика легендарного Геральта из Ривии в Перепутье знали даже самые мелкие сопливые дети.       Подняв глаза от миски, Геральт на мгновение перестал жевать. В корчме народа стало куда больше, чем было в момент его прибытия, и все с жадностью взирали на него, как на какую-то диковинку. «Да чтоб меня везде так ждали, как здесь» — подумал он, утирая рот.  — Ну, как вам жаркое, господин? — поинтересовался кряжистый мужик, назвавшийся Буруном и являвшийся старостой Перепутья.  — Весьма, весьма, — Геральт принял новую кружку пива из рук официантки и благодарно ей кивнул. Та слегка покраснела, отошла и принялась теребить толстую косу, перевязанную серой ленточкой.  — А может, угорька в уксусе подать, под пивко?  — Благодарю, не стоит. Я бы насчет контракта пообщался, уважаемый староста. Если не возражаете.  — Отчего ж… Это можно и даже нужно. Затем-то мы вас и ждали, так сказать. А ну, кто не жрет, подите вон! — рявкнул Бурун, обернувшись к собравшемуся люду. — Брысь отседа, сказал! Солодка, Дуник, вы сюда подите. Говорить будем. Марылька! Спроводи лишних, шумно же!       Дочка корчмаря лихо махнула косой, закинула ее на спину и принялась спроваживать зевак на улицу. Вскоре стало тихо, и в корчме остались только Геральт, староста с названными мужиками да пара путников в дальнем углу, усердно обгладывавшая жирные свиные ребрышки.  — Ваша писанина? — Геральт выложил на стол сорванный по пути кусок козловой кожи.  — Наша, сталбыть, — Бурун мельком взглянул на объявление. — Месяц как повесили. Никак не ждали, что так быстро до нас добредете, но так оно ж к лучшому, так я говорю, мужики?       Мужики согласно закивали.  — Внимательно слушаю, — Геральт сделал еще глоток из кружки и отер пену с губ.  — Такое, значицца, дело, милсдарь ведьмак. Деревня наша всякого повидала, и мор, и голод, и «черные» тут проходили, и даже скотоелей как-то видали. Но штоб такого, как щас, — никогда!  — Так, а в чем дело-то? Вы писали о каком-то «лихе».  — Лихо, милсдарь, оно и есть лихо. В общем, пошел Солодка месяцок тому назад на погост, могилку копать. Бабка Колоска наша преставилась, хоронить надобно было. Ну и копает, значицца, могилку, а потом глядь — а в кустах ручонку видать. Лопатой кусты раздвинул, а там пацаненок наш местный, сын охотника лежит. Ну, он его, значицца, зовет, за руку трогает, а рука-то к остальному и не приделана.  — Посекло мальчонку-то лихо, — поддакнул Солодка. — Ну, я мужиков-то кликнул. Вот только вечером его деревне видали, а на утро уже все… Стали в кустах шуровать, там и второго нашли, сиротку, что Гдыня пожалел да к себе забрал. А, ну и в часовне девчонка сидела, вся перепуганная насмерть, бледнющая, в кровище. Видать лихо пацанов сожрало, а девчонку не успело, потому как нажралося.  — Тела осматривали? Девочку опрашивали?  — А то, — вступил в разговор Дуник. — Я вам за тела-то сейчас скажу. Первый-то только в куски посеченный был, а вот второй целый, но подранный. До капельки крови высосанный. Вот и решили мы, что ванпир тут завелся. Про девчонку и говорить нечего, немая она.  — Вомпер, дубина стоеросовая, — буркнул на него Бурун. — В общем, бабы детей лишний раз из дома не пущают, да и другим как-то боязно стало. А еще слыхал я, что во времена второй войны-то тут недалече, на старом эльфском погосте, что Фэн Карном кличут, как раз вомпера ловили да не поймали. Милко, к слову, говаривал, что видал как-то ночью огромного такого этого, ну как его… Нетопыря, во. С человека ростом. А ну как скотина эта затихарилась на долгие лета да сейчас оголодала?       Геральт сглотнул.  — Не обязательно, что это вампир. Это могла быть кладбищенская баба или простой гуль. Они часто живут на кладбищах, выкапывают трупы, но не гнушаются и живой плотью.  — Нам не шибко-то важно, что там за скотина и как она зовецца, — нахмурил косматые брови староста. — Нам надобно, чтобы больше детей наших не жрала, вот и все дела.  — Скотину вашу, я, допустим, поищу. Но хотелось бы услышать размер платы.  — А это мы да, сподобились, сталбыть.       Бурун засуетился, сунул руку за пазуху кожушка и вытащил кошель, набитый монетами.  — Тут сто двадцать оренов.  — Я беру больше, уважаемый староста.  — Без торгу, милсдарь Геральт. Из последних закромов все вынуто. Что сумели в свое время от «черных» схоронить, то и собрали. Сами впроголодь порой сидим, а деньгу на всякий случай бережем. Вот и пришел он, «всякий случай».       Геральт вздохнул. Торговаться делом было привычным, но в деревнях выбить даже пару лишних монет стало делом непростым. Гордость гордостью, а сто двадцать оренов уж явно лучше, чем вообще ничего.  — Согласен. Мне нужно осмотреть тела, чтобы понять, с чем предстоит иметь дело. Где похоронили мальчишек?       Мужичье переглянулось.  — Дык это… — почесал в затылке Бурун. — Нету тел. Спалили мы их, штобы в нетопырей не превратились, ага. Кто-то говаривал, что надобно им сердце колом пробить, да голову отрубить, но Дуник сказал, спалить надежнее.  — Мда. Плохо, господа хорошие. Как говорил один мой старый знакомый, нет тела — нет дела. Но сам погост, я, пожалуй, осмотрю. Дорогу покажете?       Погост как погост, ничего необычного. Небольшая полянка чуть поодаль деревни, обнесенная низенькой каменной оградой, с беспорядочно натыканными надгробиями из грубо отесанного песчаника, небольшая часовня, вся сплошь увитая плющом. Геральт, прождавший весь день под ее сырыми сводами, наконец, вышел, чтобы осмотреться.       Убывающая луна почти не давала света, и пришлось выпить «Кошку», чтобы как следует видеть в темноте. Могилы, как свежие, так и совсем древние, оставались нетронутыми. Значит, не кладбищенская баба, и не трупоеды. Те бы не стали церемониться и раскопали бы все к чертовой матери. Геральт принюхался. Смрада, типичного, для некрофагов, он тоже не почуял. Зато его не покидало ощущение, что за ним кто-то наблюдает. Проверив, легко ли серебряный меч выходит из ножен, Геральт, крадучись, продолжил исследовать кладбище.       Медальон дернулся. Но вокруг ни звука, ни шороха. Ведьмак на мгновение задумался, что же могло всколыхнуть сенсор, но ответ нашелся быстро. Пахнуло типичным резким запахом, характерным одной магической траве. Немного побродив в кустах, Геральт убедился в том, что был прав, найдя маленькие аккуратные пучки с красивыми яркими фиолетовыми цветами. Мандрагора. Да еще и в приличном количестве.       Геральт усмехнулся. Он прекрасно помнил, какова на вкус настойка на забавных корешках, напоминавших фигуру человечка. Несмотря на свой безобидный внешний вид, трава могла убить даже его, стоит только выдрать заветный корешок из земли. Яд растения моментально поражал нервную систему, проникая сквозь ткань и всасываясь в поры, а потому собирать поскрип нужно было только в толстых перчатках из крепкой кожи. И желательно в маске.  — А это у нас что?       Он пригляделся. Под кустом малины, росшей на кладбищенской земле особенно буйно, он приметил некий бесформенный предмет. Наклонился, пригляделся снова.  — Перчатка?       От предмета сильно пахло целым букетом разнообразных трав. Геральт учуял сандал, можжевельник, укроп, кровавник обыкновенный, и, само собой, мандрагору.       За спиной что-то прошуршало, и ведьмак резко обернулся, попутно кладя руку на рукоять меча. А после краем глаза заметил, что к перчатке, что так его заинтересовала, тянется тоненькая детская ручонка. Геральт повернул голову.       На него смотрели два ярких синих глаза, таких больших, что казалось, занимали половину прелестного детского личика. Очень испуганного.  — Вот кто за мной шпионит, — ласково произнес Геральт, глядя на девчушку лет семи в потрепанном сером платьице. — Ну-ка, вылезай. Чего ты там засела, в малине? Не колется?       Девчушка продолжала лупить на него свои огромные глазищи и не говорила ни слова. Ведьмак протянул ей руку, и девочка отпрянула.  — Не бойся, маленькая, — снова заговорил Геральт. — Вылезай. Маленьким девочкам не место на кладбище. По крайней мере, живым точно.       Он потянулся к ней снова, и тогда она резко рванулась сквозь сплетения веток, обдирая кожу и платье. Только и было видно, как белые ноги перемахнули через оббитую ограду и зашуршали по траве.  — Эй! Стой!       Подхватив перчатку, Геральт устремился в ночную тьму, вслед за беглянкой. Маленькие следы привели его к раскидистому вязу, а после пропали. «Наверно, залезла на дерево и ушла по веткам», — решил ведьмак. — «Ловкие нынче дети пошли».       Лазать темной ночью по ветвям ему вовсе не хотелось, и он, немного раздосадованный, пошел обратно.       Собираясь уже вернуться в корчму, чтобы наутро поговорить со старостой, Геральт услышал приглушенный гомон, прорезаемый истошным женским визгом. Ждать утра было уже не обязательно.  — В чем дело? — Геральт подошел к дому, вокруг которого собралась толпа с факелами. Бросил косой взгляд на Дуника, вооруженного вилами, и неуютно поежился.  — Никак вомпер снова напал, — хмуро отозвался незнакомый Геральту мужик. — Снова дитятю укокошил, только на этот раз совсем грудного. Вон Либка как голосит. Проснулась среди ночи до нужника дойти, смотрит, а ребенок-то и не шелохнется. И шея изжевана.       Не сказав больше ни слова, Геральт протиснулся через толпу и вошел в хату. На плохо сколоченной лежанке лежало тельце, накрытое рогожкой. Скинув покрывало, Геральт не сдержался и сквозь зубы выругался.       Крестьяне не солгали. В деревне действительно завелось нечто, охочее до детской крови. Геральт поежился. В голове ярко всплыли слова Орианы, произнесенные относительно детской крови, в ее приюте, выполнявшем роль винного погребка.       В груди как-то нехорошо екнуло. В голове начала складываться мозаика, и картинка обещала быть не слишком приятной. Геральт вытащил перчатку, поглядел на нее несколько секунд, снова принюхался. Знавал он индивида, с особенной любовью к травам и особенно к мандрагоре. Но прежде всего — задать старосте один незатейливый вопрос.       Буруна он нашел в корчме, куда увели осоловевшую от шока мать обескровленного младенца. Дочка корчмаря в длинной сорочке чем-то поила женщину из щербатой кружки, гладила по плечам и шептала какие-то слова утешения. Староста, очевидно, выскочил в том, в чем спал — в одних только холщовых штанах, разве что кожушок накинуть не забыл. Вид у мужика был угрюмый.  — Вы, это… Ежели с Либкой поговорить хотите, то обождать надобно, — он потер вспотевшую шею. — Не скажет она вам сейчас ничего.  — А я и не к ней. Она наверняка ничего не видела и не слышала. А вот у вас, уважаемый староста, хотел спросить.  — Ну?  — Не знаете ли, кому может принадлежать вот это?       Он предъявил найденную на кладбище перчатку. Бурун повертел ее в руках, почесал в затылке, а после выдал:  — Дык это… отшельника это нашего, сталбыть. У нас никто таких не носит. В таких и работать-то неудобно, пальцы почти не гнутся.  — Какого отшельника?  — Ну отшельника, живет тут на отшибе. В доме ведьмы, значицца. Ведьму-то потом Охотники спалили, там долго не жил никто, а где-то с полгода как пришел, значицца, к нам человек. Ну и занял дом тот. А что, живет себе, никому не мешает. Травки себе собирает иногда, продает. Мази всякие делает. Свалила меня как-то хвороба, люмбагой вроде зовется. Так он мне мазь продал, вонючая, что трехдневные онучи, зато как рукой сняло!  — Меня ваши хворобы не интересуют, — холодно отозвался ведьмак. — Где живет ваш отшельник? И как выглядит?  — А вот по той дороге, по которой вы прибыли, там тропка налево будет, по ней пойдете и найдете. Евонная перча, ага. А как выглядит… А пес его знает, никто не видел. Он ежели кому на глаза показывается, так все время в маске такой чудной, с клювом таким, как у птицы. Говорит, химией ему глаза съело, вот он и не снимает ее.  — Химией съело, говорите… Ладно, пойду-ка, навещу вашего отшельника.  — По ночам к нему ходить бесполезно, не принимает он.  — Есть у меня ощущение, что меня примет.