Байка V: Становление Тёмного повелителя
17 ноября 2025 г., 21:06
Примечания:
Ахтунг! Жесточайший неканон, cuntboy, мужская беременность - всё это здесь есть.
На Татуине раб — не просто нечто обыденное. Это меньше, чем бессловесная вещь, или игрушка. Раба не жалко сломать, или бросить на съедение стае диких гончих. Всё потому, что рабов на Татуине — как песчинок в Дюнном море.
Благодаря хаттам.
Хатты сделали Татуин таким. И рабом сделали Энакина тоже они. Эти обрюзгшие, погрязшие в низменных удовольствиях и чужой крови владыки криминального мира.
Энакин был совсем юным, когда неимоверно старый и ржавый медицинский дроид вживил ему рабский чип — неуловимый, блуждающий по организму микроприбор, с помощью которого хозяин мог по собственному желанию уничтожить его. Взорвать. Так, что кровавые ошмётки разлетелись бы на несколько метров вокруг.
Этот же дроид — по приказу Гардуллы — удалил Энакину яички и пенис, а вместо них сваял аккуратное, тугое, но вместе с тем эластичное влагалище, с анатомической и физиологической точек зрения идеально подходящее для удовлетворения чужих низменных потребностей…
Всё потому, что Гардулла была хаттом, а хатты —гермафродиты. Гардулла почитала эту общую для её вида особенность за величайшее благо эволюции, а потому желала распространить это «благо» как можно шире… вот его «кусочек» и достался Энакину. Против его воли. Впрочем, тогда он ещё слабо понимал, что именно с ним произошло, и как эта перемена повлияет на его дальнейшую жизнь.
А затем — очень скоро — Гардулла его проиграла. Попросту сделала не ту ставку на гонках. Её фаворитом в то время был чемпион Маластера, но он занял в главном заезде только второе место. Первое досталось дагу по имени Себульба. Именно на Себульбу сделал свою счастливую ставку новый хозяин Энакина — один очень удачливый тойдарианец.
Уотто — так звали тойдарианца — страстно гордился своей победой над хаттом, и, желая отблагодарить принесшего ему такое сладостное торжество гонщика, весьма щедро, хотя и всего на одну ночь поделился с ним своим «призом»...
Поделился Энакином.
Грубые прикосновения лап дага — всех четырех, ведь нижними конечностями тот управлялся даже лучше, чем верхними, — навсегда засели в памяти мальчика. Как и нависавшая над его лицом вытянутая морда Себульбы: похотливая, хищная, покрытая мелкими капельками пахучего пота...
Гонщик стал первым, но далеко не последним «любовником» Энакина. На Внешнем Кольце, где располагался и Татуин, не всё решалось деньгами: республиканский кредит здесь не принимали, а курс других валют порой так скакал, что богатые в один миг становились бедными, и продавали себя в рабство. Чтобы сохранять свой бизнес — магазинчик с самыми редкими деталями для звездолётов, транспортов, и дроидов, — Уотто регулярно прибегал к старому как мир бартеру. Но обменивал он не только редкости, лежавшие на полках и во дворе лавки. Не реже он заполучал услугу за услугу, и Энакин познакомился с грубостью, отвратительной нежностью и потаёнными грязными страстями почти всех деловых компаньонов тойдарианца. И некоторых клиентов — тоже.
Последнее было особенно обидно. Чтобы Уотто не упустил потенциального богатого клиента, Энакину приходилось унижаться, предлагая себя в качестве особой услуги. Уотто называл это «комплиментом от магазина», а мальчик радовался, если всё обходилось одними лишь оральными ласками в темном закоулке за лавкой. Когда довольный клиент, заправив свой член обратно в штаны, уходил, чтобы обсудить детали сделки с Уотто, Энакин мог быть свободен. Утёршись, он плёлся домой — в квартал рабов, где ютился в маленькой неуютной каморке. Если везло, там он встречал своих друзей — тоже мальчишек-рабов, — и скоро, предавшись игре, забывал о случившемся. Хотя бы на время.
Но некоторым хотелось получить от Энакина больше, чем влажный ротик и умелый язык, усердно скользящий по всей длине члена. Тогда тенистый закоулок за лавкой наполнялся ещё более пошлыми звуками: хлюпаньем, сдавленными криками, стонами.
Любители измываться над юной плотью не стеснялись угощаться всеми доступными для них дырками юного раба. Порой Энакин уже и не понимал, куда именно вталкивается член очередного экзота — в растянутый до пугающей красноты анус, или в порядком натруженное влагалище. Выскочив порой и одной дыры, член тут же проскальзывал в другую, забирался в неё до упора, заставляя Энакина всхлипывать и мелко дрожать, а это грязное чередование всё повторялось и повторялось. До тех пор, пока сперма не проливалась глубоко внутрь.
Обычно её было много, и она постоянно сочилась наружу, марая ягодицы и ляжки. Энакину приходилось прятаться за кучами хлама и, сидя на корточках, краснея от сопутствующих звуков, выдавливать из себя пахучую белёсую жидкость. Но часть всё равно оставалась внутри, и на коже, и пока Энакин добирался до своей каморки, татуинская нестерпимая жара делала своё дело… Сперма спешивалась с потом, и начинала высыхать… Порочный запах, исходящий в такие моменты от мальчика, невозможно было скрыть, и он сгорал от стыда, когда в таком виде его заставал кто-то из ребят. Особенно — задиристый родианец по имени Гридо. И не сосчитать, сколько раз с его стороны неслось в спину Энакина презрительное: «schutta». В ответ Энакин лез к обидчику с кулаками. Не всегда удачно, так что порой приходил домой изрядно помятым, с синяком под глазом, или размеченной бровью.
Дома он в тесной душевой кабинке смывал кровь, пот и сперму. Порции тысячекратно переработанной, пахнущей машинным маслом воды на это едва хватало. Затем — он быстро перекусывал, чем придется, и ложился спать, чтобы завтра всё повторилось снова.
Ситуация стала чуть лучше лишь когда выяснилось, что у Энакина помимо смазливой мордашки, сладких стонов и влажных дырок есть ещё и талант к механике. Теперь если он был занят сложным ремонтом детали для денежного заказчика, его уже не могли увести за угол лавки, чтобы поиметь по-быстрому. Быстро поняв, что так можно избегать нежеланной близости, Энакин научился затягивать работу, и находить поломки там, где их не было. Да, он врал Уотто, и с каждым разом — всё искуснее, но зато чувствовал себя хотя бы немного защищённым. Нуждающиеся в обслуживании механизмы стали его щитом и отдушиной. Он даже собрал из них — из самых бракованных и ненужных деталей — дроида. Собственного дроида! И держал его в тайне от всех в своей комнатке в квартале рабских бараков.
C-3PO не был живым существом, но мог составить компанию мальчику, беседуя с ним. В особенности теми самыми тёмными ночами, что длились почти бесконечно — ночами после мучительного свидания с кем-нибудь из грубых и развязный компаньонов Уотто. Как бы ни был Энакин занят, ради ещё больших барышей тойдарианец вполне мог выдернуть его из-за верстака, и бросить в жадно распахнутые похотливые объятия очередного развращённого проходимца.
С этим приходилось мириться… Больше того — Энакин обязан был проявлять покладистость и смирение, изображать удовольствие, и восторг, в то время как очередной член не просто заполнял его до отказа, но почти разрывал на части, проникая так глубоко, что мальчик чувствовал себя насаженным на раскалённый и движущийся абсолютно неумолимо машинный поршень.
— Г-глубже, ещё… — молили искусанные в кровь губы, пока их израненная кожа горела от текущих по лицу соленых слёз. Некоторым это доставляло совершенно особое удовольствие. Они специально вели себя грубо, разрывая грубыми движения доставшие в их пользование дырки. Мальчик, чувствуя это, пытался крепиться, терпел, но рано или поздно проигрывал — будто что-то внутри ломалось. Он продолжал двигаться, подмахивать и стонать, но уже не мог сдержать разрывающих душу рыданий.
А потом, уже лёжа в одиночестве среди ржавых контейнеров и пустых ящиков, он шептал другое: клялся себе сбежать с Татуина, и никогда больше не возвращаться сюда, не видеть опостылевших лиц, и света двух солнц.
Когда Уотто случайно заполучил в своё владение гоночный под, Энакин был вне себя от восторга. Кое-что, конечно, требовалось подрихтовать, заменить, пересобрать и покрасить, но уже сейчас машина завладела всеми мыслями мальчика. Он не мог оторвать от неё влюблённого взгляда, исследовал каждую делать, каждый механизм… Но Уотто и слышать не хотел, чтобы позволить мальчику участвовать в гонках.
— Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! — Энакин готов был на коленях просить хозяина позволить ему сесть за штурвал. Но тойдарианца было не пронять. Во всяком случае, не так легко.
Пришлось проявить ещё большую настойчивость и прямо-таки небывалое рвение. Во всём. Теперь Энакин уже не затягивал ремонтные работы. Закончив поскорее с очередным дроидом, влагоуловителем, или мотором, он спешил в зал, окружая каждого гостя самым угодливым и льстивым вниманием, и разве что не силком тащил того за угол, а там — отрабатывал по максимуму, с похотливым выражением на миловидном личике приникая к каждому новому члену, и сам предлагал вытворять с его дырками такое, чего раньше страшился, как огня, и на что шёл лишь из принуждения.
Всё это не замедлило сказаться на прибылях, так что враз подобревший Уотто смилостивился, и позволил Энакину принять участие в гонках, и даже оплатил все сопутствующие взносы.
С каким же упоением Энакин вдавил в командную панель пода кнопку «старт». Гул ожившего мотора казался ему песней. Рёв толпы — даже если она ревела не в его честь — опьянял. Он готов был сразиться и победить…
Но Себульба… коварный Себульба… ослепил его выхлопными газами, и потерявший на мгновение управление под врезался в торчащую из песка скалу. Один из двух движков взорвался, кабину сильно помяло. Но Энакин выжил… Каким-то чудом на нём не осталось даже царапины! Правда, на этом мальчишеское везение закончилось.
Сперва Уотто посмеялся над неудачливым рабом: тойдарианец по своему обыкновению сделал огромную ставку на Себульбу, и сорвал куш, который покрыл все расходы, и даже потенциальный ремонт пода. Но вот потом… Энакин, будто поражения, а затем унижения со стороны хозяина было недостаточно, вновь оказался отдан в алчные лапы мерзкого дага, осыпавшего его тумаками, щипками, и жестокими насмешками. А мальчик не мог даже огрызнулся в ответ — Себульба сразу пожаловался бы Уотто, а тот без раздумий мог выпороть непослушного раба до кровавых соплей. И поэтому приходилось смотреть в глаза восторжествовавшего соперника, и с пошлой улыбкой посасывать мизинчик, пока то в одной, то другой дырке хозяйничал длинный искривлённый член.
— Старайся лучше, рабское отродье, — по-хаттски пропыхтел Себульба, изо всех сил стараясь, чтобы мальчик под ним испытывал что угодно, но только не удовольствие. Затем, перевернувшись на спину, усадил его сверху. — Прокатись-ка лучше на моём члене, раз не умеешь гонять на поде.
Энакин без возражений принял новые условия игры, и начал двигаться, самостоятельно скользя вверх и вниз. Всё быстрее. Увереннее. Его сформированное манипуляторами медицинского дроида влагалище уже приняло форму члена Себульбы. Так можно было получить даже толику отвратительного и стыдного, но всё же наслаждения, и забыть о том, какой кошмар на самом деле творится… но даг не мог этого позволить.
— М-м-мх… — протяжно простонал Энакин, когда вместо одной дырки, уже размятой и разгорячённой, прошивавший его член вдруг ворвался в другую. Анус мальчика был далеко не девственным — из аккуратной точки он уже начал превращаться в пошло вытянутую вертикальную щель… но вторжение равно вышло слишком резким и грубым.
Как и хотел Себульба.
Даг напоказ наслаждался той болью, что отражалась на мордашке его жертвы, и, используя все четыре свои лапы, заставлял Энакина двигаться ещё быстрее.
— Шевелись, peedunkee, или Уотто узнает, какой ты никчёмный даже в этом деле.
А когда Энакин, обессиленный и измочаленный, наконец был сброшен с члена и рухнул на землю, прямиком в его растянутые, выставленные вверх и сочащиеся спермой дырки ударила горячая жёлтая струя.
— Вот… Я помою тебя, sleemo. Будь благодарен, — насмехался Себульба, поливая мальчишку своей пахучей мочой, и намеренно целясь в не закрывающийся анус.
На этот раз, когда Энакин плёлся домой, он вонял не просто поражением. От него несло, как от общественного освежителя с окраины Мос-Эспы. Мальчику казалось, что буквально все чувствуют это, и презирают его, считают отбросом и полным ничтожеством.
Возникший тут как тут Гридо тоже всё почувствовал, и показушно зажал лапой свой хоботок.
— Фууу! — запричитал он. — Что за wermo!
Дружки родианца сразу разразились угодливым писклявым смехом, больно резанувшим по всё ещё живущую гордости Энакина.
Он просто обязан был вырваться с Татуина. Он хотел этого всей душой. И этого хотела бы его мать, умершая где-то в тёмных каморках для рабов во дворце Гардуллы Хатта.
И мечта стала реальностью, когда на Татуине появился немолодой рыцарь с печальным взглядом синих глаз.
Квай-Гон Джин.
Он первый из всех разглядел в Энакина человека. И выиграл у Уотто. Не для утех, не для издевательств, а для свободы. Для великой судьбы!
— Ты будешь джедаем… Я обещаю, — сказал он… А затем — умер. На Набу — планете, так не похожей на Татуин.
Обязательство Квай-Гона принял на себя его ученик — ставший рыцарем Оби-Ван Кеноби.
Старая жизнь, казалось, была передана забвению. В Ордене джедаев всё было совсем иначе. Но иссушающие ветра Татуина продолжили преследовать Энакина. Они долетали до его души даже сквозь звёзды и все просторы галактики. Они иссушали его, и скреблись в сердце.
Тело, которое мальчик так долго отдавал на разврат, успело привыкнуть к истязаниям. Стало зависимым от них.
Как Энакин ни старался, ему не удавалось победить самого себя.
Канцлер Палпатин — человек, ставший ему почти отцом, или как минимум добрым дядюшкой, — порой пользовался своим положением, чтобы прогуляться вместе с Энакином по Корусанту.
— Я уверен, — с лёгкой дружелюбной улыбкой на устах говорил Канцлер мастерам джедаям, — юный Энакин сможет защитить меня от любой возможной опасности, а самому ему будет полезным посмотреть Галактический Город, понять, чем живут миллиарды населяющих его живых существ.
Со стороны это выглядело как неплохое задание для юного падавана, и Энакин бок о бок с накинувшим серый плащ Палпатином погружался в темные глубины нового для себя мира — Корусанта. Они спускались на улицы и аллеи, которые никогда не видели солнечного света, и заглядывали в самые разные, порой — довольно сомнительные заведения.
Палпатин показывал своему юному спутнику самую изнанку галактического общества. Неприглядную. Мрачную. Жестокую.
— Это то, с чем мы боремся, — доверительным шёпотом рассказывал Канцлер. — Пока что — безуспешно, увы. Из-за бюрократии, проволочек, бесконечных обсуждений и споров. Но когда-нибудь этот великий Город будет жить в мире и порядке. Благодаря тебе Энакин, в этом я уверен.
Уши падавана краснели от похвалы Палпатина. И от смущения, потому что он замечал, чему предаются некоторые существа по темным углам кантин и клубов, и вспоминал, чем сам занимался на Татуине. И что-то в нем пробуждалось. И его начинало тянуть… неимоверно тянуть сюда, в эти вонючие притоны…
— Чистота, строгие порядки и размеренность храмового быта дают слишком узкое представление о жизни, — продолжал Палпатин, будто не замечая, как участилось дыхание падавана, и как подёрнулись странной дымкой его глаза. — Поэтому я хочу, чтобы ты расширил свой кругозор, Энакин, и однажды помог мне изменит галактику к лучшему.
— Да… конечно… — у Энакина горло пересохло, и язык прилип к нёбу. Внутри падавана, стремящегося везде и всюду становиться первым, пробуждалось и ворочалось что-то тёмное, низкое. То, что он хотел навсегда оставить на Татуине, но, похожей, забрал с собою и в новую жизнь.
У юного поколения в Храме джедаев было не так много свободного времени. Многие предпочитали проводить его в садах за медитацией, в архивах, или в тренировочных комнатах. А Энакина влекло наружу. За пребелы сверкающих стен. На нижние уровни.
В первые свои самостоятельные визиты туда ему ещё удавалось сохранять самоконтроль, и держаться в стороне от всех. Ему хватало просто дышать запретным воздухом разнузданной свободы, и следить за тем, как другие отдаются во власть порочной страсти…
Но голод Энакина только разгорался со временем. В нём все сильнее пробуждалось и брало верх пагубное возбуждение, запретное для каждого, кто стал на путь джедая. Собственное тело предавало юношу, требуя ставшими привычными испытаний. Унизительных, грязных, пошлых. Таких, после которых он волочился бы к себе измотанным, опустошенным, но довольным.
Но он по-прежнему сопротивлялся, повторяя, как умалишённой, строку из джедайского кодекса:
— Нет эмоций – есть покой… Нет эмоций – есть…
Больше походило, что Энакин пытается обмануть самого себя. Но как ни старайся, внутри он оставался тем же татуинским рабом, прошедшим через увечащую медицинскую операцию только для того, чтобы вернее доставлять удовольствие другим.
Пытаясь отыскать силу для борьбы с соблазнами, юноша нащупал пальцами висящую на поясе под плащом рукоять светового меча. Металл оказался немного тёплым, а форма… сама форма вызвала непрошенные ассоциации. Из-за этого Энакин занервничал только сильнее, и даже не почувствовал, когда к нему кто-то приблизился.
— Скучаешь?
Полумрак кантины, а может дымка возбуждения в глазах падавана не позволяли рассмотреть лицо незнакомца. Но сквозь облегающий лётный комбинезон было хорошо видно его пропорционально сложенное мускулистое тело.
Энакин не сознавал, как поднялся, и пошел за этим человеком… нет, даже не человеком — деваронцем с алой кожей и парой острых рогов на голове.
Когда они зашли в освежитель, в Энакине внезапно пробудился будущий джедай. Он хотел развернуться и уйти, но рука незнакомца удивительно властно и крепко удержала его.
— Не бойся, — улыбаясь произнёс тот. — Я ведь вижу, ты и сам хочешь этого. Давай же.
Через минуту в темной вонючей кабинке Энакин уже стоял на коленях, не заботясь, что пол не блещет чистотой, и с чувством отсасывал предъявленный ему член. Каждый его дюйм заслуживал внимания, от крупных яичек и основания — до увесистой пунцовой головки, такой бархатисто-нежной, и удивительно сладкой.
Энакин зажмурившись причмокивал от удовольствия: как же долго он не делал этого… Но приобретенное в закоулке за лавкой Уотто мастерство никуда не делось. Деваронец шумно стонал, и покрывал юношу грязными хаттскими словечками. Он наслаждался не по-мальчишески опытными ласками в полный голос, так что все заходящие в освежитель могли понять, что именно происходит в одной из кабинок.
— Да… да, sweets patogga… E chu ta!
Уши Энакина пылали, лицо раскраснелось, но он не останавливался, только наращивая усилия: сделав губы колечком, он скользил по члену, уже не думая о тех нелепых звуках, которые сам издавал при этом.
— Ситх подери… — пытался отдышаться деваронец, когда его сперма пахучими сочными хлопьями наконец покрыло лицо юноши, полностью залепив глаза, рот и нос. — Ты пользовался бы огромным спросом на улицах Нар-Шаддаа…
Но Энакин уже не расслышал этого спорного комплимента. Его собственное тело тоже получило колоссальное удовольствие — в штанах было так влажно… он кончил только от чужого члена во рту! Это было так стыдно и унизительно. Лицо под густой маской из спермы не просто горело, оно пылало.
Охваченный приступом стыда, юноша выскочил из освежителя и кантины так быстро, что фигура его превратилась для случайных свидетелей в размытое пятно. А он всё мчал и мчал по освещённым жёлтым светом неоновых ламп улочкам, не помня себя, и не смея признаться, что убежать не выйдет.
Только не от себя. Себя настоящего, обретшего вдруг свободу в той злосчастной кабинке освежителя.
Он остановился и выдохнул только в каком-то заброшенном здании. Там же — вытирая подолом плаща заляпанное лицо — поклялся больше никогда не давать слабины.
И снова, как только возникла первая же возможность ускользнуть из Храма, пришел в ту же кантину. Но деваронца среди завсегдатаев застланного сизым дымом заведения не отыскал. Как Энакин ни всматривался, не мог найти никого похожего на своего рогатого соблазнителя. Зато приметил небольшую стайку разноцветных тви'леков — гибких юношей с томным взглядами и весёлых девушек. Время от времени кто-то из них обращал на себя внимание одного из посетителей, и уходил «освежиться», а возвращался немного богаче.
Энакин так пристально глазел на этих ребят, что сам оказался замечен, но не тви'леками, а одним из тех, кто обычно пользовался их услугами.
— Не меня ждешь? — на этот раз это был человек, довольно обычный, средних лет, но взгляд, которым он сверлил юного падавана, заставил Энакина зардеться, и нервно заёрзать на стуле — между ляжек у него уже становилось влажно.
«Клиент» оценил это, когда спустя пару минут в уже знакомой, расписанной похабными посланиями кабинке освежителя сунул руку в штаны юноши. Так же он нащупал там то, что не ожидал.
— Вот как… — задумчиво протянул он, хитро щурясь. И вот уже ноги Энакина покоились на плечах мужчины, а сам он, полулёжа спиной на не слишком чистом унитазе, сотрясался от ударов волосатого паха по мигом раскрасневшемуся белому заду. Член мужчины, не слишком длинный, но толстый, буравил киску юноши, заставляя его взвизгивать и закатывать глаза от удовольствия.
Каждый проскользнувший внутрь дюйм разгорячённого твёрдого куска чужой плоти выбивал из Энакина мысли об Ордене, славе джедая, кодексе. Прямо сейчас он был просто тупой мясной дыркой для ебли. О чём может думать дырка? Только о том, чтобы оказаться заполненной, и незнакомец очень старался. А когда отвалился и растворился в полумраке кантины, оставив между ног юноши только своё семя, его место в кабинке занял следующий «клиент». Однако, оглядев развороченное предшественников влагалище, выбрал своей целью другую дырку. И Энакина снова замотало и затрясло от грубо ходящего в его теле члена. Анус был туже, и оба участника получали особое удовольствие от процесса. Третий посетитель предпочел рот юноши. Правда, член был слишком большим… но его обладателя это не смущало. Главное, что напора ему было не занимать.
— Давай, оближи и мои шары, sleemo… — требовал он, когда ему надоедало трахать рот и глотку парня. Энакину пришлось постараться, чтобы изогнуться и подлезть под незнакомца, но он всё же выполнил его приказ, и начал тщательно вылизывать густо покрытую жёсткими волосами мошонку. Затем — его голову стиснули сильные руки, и снова насадили на член, до упора, так что нос юноши уткнулся в лохматый пах.
Когда же третий, наконец, тоже кончил, залив своей спермой не только горло и рот, но и лицо Энакина, тот был так «прекрасен», что желающих воспользоваться его измочаленными дырками не отыскалось, пускай даже это было совершенно бесплатно. Сам же он не мог даже стоять на ногах, и просто валялся на полу кабинки, зажатый между тонкой пластальной стенкой и унитазом.
В таком виде его и застал один из подмеченных ранее тви'леков. Юноша нежно-голубого цвета, гибкий и мягкий, изыщный, но чрезвычайно недовольный тем, что кто-то посмел отбивать у него клиентуру.
Энакин был слишком измотан, чтобы сопротивляться, или даже просто возмутиться, так что безропотно терпел, пока в его сверкающие от спермы губы тыкался членик этого юнца. Его уже, бывало, брали так, без спросу, но это всегда были настоящие мужчины. Грубые, наглые. Теперь же им пользовалось такое же, как он сам, опустившееся на самое дно существо. Впрочем, прямо сейчас Энакину показывали, что он находится ещё одной ступенью ниже: у тви'лека хотя бы сохранился его пол, хоть он и подавил свою мужественность ради похоти и денег, а юный падаван стал совсем бесполым, и бесправным.
Безвкусная жидкая сперва наглеца брызнула на язык.
— И не показывайся здесь больше, — прошипел тви'лек, уже уходя.
Энакин так и сделал. Не из-за угрозы быть побитым, или изнасилованным, а из-за стыда: он просто не смог бы встретиться взглядом с этим парнем.
Энакин не хотел признавать, но это был страх. Липкий, уродливый страх увидеть во взгляде тви'лека презрение. Для подающего большие надежды ученика самого Оби-Вана Кеноби, победителя ситха на Набу, было слишком важно гордиться собой, быть и выглядеть успешным, всюду оказываться первым. Это был фасад, за которым он год от года все активнее и тщательнее прятал своё неприглядное, извращённое нутро… Вопреки всем заветам джедаев.
Новым витком в неуклонном падении Энакина стала встреча со старым знакомым. Бывший избранный король Набу, а ныне сенатор Амидала вернулся на Корусант в самый разгар прений и волнений, связанных с нарастанием сепаратизма в Республике.
Отпрыск богатых родителей, красивый и изнеженный, типичный прожигатель жизни, Амидала стал любим своим народом во многом благодаря стечению обстоятельств, приведших к снятию блокады, установленной Торговой Федерацией. А теперь он пытался создать себе имидж борца за демократические свободы уже на поприще большой галактической политики. Из своей сенатской ложи он — подставляя смазливой личико под свет софитов и дула голокамер — с жаром выступал против создания республиканской армии, которая, по мнению некоторых, могла бы сплотить Республику, предотвратив раскол.
Возможно, публичная позиция Амидалы и привела к покушению на его жизнь, оберегать которую сразу после этого были приставлены Энакин и Оби-Ван.
Приставлены по настоянию Верховного Канцлера.
Днём охранять сенатора было совсем не трудно, а вот ночью…
— Давай же, — заговорщицким шепотом торопил падавана сенатор, наряд которого чересчур оголял его присыпанную блёстками гладкую грудь, и обтягивал округлые ягодицы. — Надо спешить… Только осторожно.
Остерегаться им двоим следовало недреманного взгляда целой своры охранников капитана Тайфо, а также Оби-Вана. Мимо них предстояло проскользнуть, чтобы окунуться в ночную жизнь Корусанта.
— Мы просто обязаны это сделать, — с искрами в глазах убеждал Энакина Амидала, чрезвычайно воодушевленный их нечаянной встречей. Оба были молоды, красивы, сейчас — особенно, потому что входили в зрелый возраст. Для не отличавшегося строгими нравами сенатора Энакин был идеальным партнёром для тайных гулянок. А может, и для чего-то большего.
Алкоголь, немного спайса, музыка и множества кружащих вокруг соблазнительных и очень распутных тел быстро сделали своё дело. Где-то в темном уголке клуба Амидала забрался в штаны Энакина… чтобы с разочарованием обнаружить там отсутствие того, чего так страстно желал.
— Так ты…
Энакин потупил взор. В этот унизительный момент он чувствовал себя побитой дворняжкой, жалким рабом, татуинским мусором. Он уже готов был к тому, что над ним посмеются, а после — вышвырнут на улицу, в ночь. Страх постепенно вползал в душу Энакина, обволакивая его своими липкими объятиями. Но Амидала не зря вращался среди пресыщенной галактической золотой молодежи: он распробовал так много уровней разврата, что уже ничему не удивлялся, и даже почти не расстроился, мигом отыскав выход.
— Не переживай, — подбодрил он падавана. — Мы просто найдём кого-нибудь, кого хватит на нас двоих.
Желая загладить мнимую вину перед приятелем, Энакин вновь поддался порыву, который долго и довольно успешно сдерживал. Уже скоро они оба оказались в объятиях огромного мускулистого фиорина, которого подвижные ловкие щупальца украшали не только вверху, но и внизу. Ему не составило труда справиться с парочкой растянутых потаскушек, наперебой кинувшихся к его члену. Фиорин, чувствуя свою гипнотическую власть, мог выбирать между выбеленным, обсыпанный блёстками анусом галактического сенатора, и парой влажных дырок будущего рыцаря-джедая. В этом небольшом состязании — за внимание любовника — Энакин победил, как побеждал теперь почти всегда и во всём. Его упругий мускулистый зад и пара доступных дырок оказались притягательнее мягкой аккуратной попки Амидалы. Впрочем, последнему за ночь досталось не меньше. Особенно когда подтянулись дружки фиорина. И трудно сказать, в каком состоянии парочка приятелей встретила бы рассвет, если бы среди их любовников не затесался клаудит-убийца!
Только Сила и боевые тренировки позволили Энакину среагировать, и не дать убить Амидалу. Правда, это не избавило падавана от непростых, и насквозь лживых объяснений перед учителем. Он ведь не мог рассказать, где и чем они занимались вместе с сенатором на самом деле.
Зато на Набу, куда их отправили, чтобы скрыться от вероятных убийц, Энакину и Амидале уже никто не мог помешать. Вилла сенатора в Озерном краю превратилась в уютное логово, где они могли без стеснений предаваться разврату — с друзьями Амидалы, со случайными знакомыми, с теми, кого можно вызвать с по весьма определенным каналам ГолоГета.
Благодаря всему этому хорошо подготовленные дырки Энакина с большой охотой и без проблем регулярно оседали на членах любого калибра.
— Фу, иди подмойся, между ног всё липкое, — ворчал очередной любовник, к которому юноша резво перебежал от другого, уже успевшего пару раз разрядиться в него, и теперь нуждающегося в отдыхе, — только быстро, не хочу ждать.
Порой во время этих «перелётов» Энакин сталкивался со своим напарником-сенатором. Тот, на правах хозяина дома, проводил осмотр гостя:
— Сознавайся, кому подставил зад, а? — смеясь требовал отчёта Амидала. Энакин засмущался, хотя его друг знал, что падаван сейчас готов подставить свои дырки даже самому последнему слуге, метущему палую листву в самом дальнем уголке раскинувшегося вокруг виллы сада… Потупив взгляд, Энакин ответил.
— Серьёзно? — Амидала прикрыл рут рукой, пошло хихикая: сам он никогда не опускался до того, чтобы отдаваться своим слугам. Энакин же угодил в лапы одного из них, когда забежал в освежитель, чтобы подмыться… а вышел в коридор ещё грязнее прежнего!
— Ну ты и шлюшка, Эни, но… ты ведь не давал ему в свою сладкую киску?
— Нет! — поспешно ответил раскрасневшийся Энакин. — я сказал ему, что это не для него…
— И что? — продолжил допрос Амидала.
— Он сказал помочь ему разрядиться с помощью руки… а затем вставил свой член мне между бёдер.
— А ты и рад. Если бы я разрешал, ты бы перед ним расстелился, да?
Но Энакин уже не мог ответить: его губы, пошло растягиваясь, уже скользили по небольшому аристократическому членику Амидалы…
Если бы не вызов Кеноби, пришедший с далёкого Джеонозиса, Энакин мог бы окончательно потерять себя от нескончаемого удовольствия. ВА так — ему пришлось собрать волю в кулак, и отправиться вызволять учителя. Он и представить тогда не мог, что вскоре запылает пожар галактической войны, а его бросят в самое его пекло.
Командуя клонами, ведя их каждодневно в бой против дроидов сепаратистов, Энакин порой забывал о своей тайной жизни, и о своей тёмной природе, о склонностях и вкусах. К тому, же теперь он стал Героем, как мечтал. Лицо его не сходило с самых популярных каналов ГолоНета! Он уже не мог, как раньше, улизнуть, и отдаться порыву запретной страсти. Приходилось скрывать свою личность, и следить, чтобы никто не попытался пронюхать детали его личной жизни.
В этом ему всеми силами помогал Амидала, и стоило только Энакину оказаться на Корусанте, как сенатор устраивал для давнего друга безопасную возможность «спустить пар». С каждым разом — всё отвязнее, грязнее, жёстче. Это война делала своё грубое дело: её ужасы, испытания и потери уже нельзя было вытравить из головы, просто бухнувшись на колени и отсосав незнакомцу в темной кабинке освежителя где-то на нижнем уровне Галактического Города. Требовались настоящие впечатления, яркие эмоции, экстрим. Для такого Энакину было мало одного мужчины. Его закалённое в тренировках и сражениях тело могло выдержать множество любовников, нежных, грубых, даже жестоких. Только покрытый с ног до головы спермой, синяками, ссадинами и похабными надписями, ощущая боль в каждой мышце, и не в силах сжать раскуроченный анус, из которого всё текло и текло, он чувствовал себя сытым.
Во время этих коротких «увольнительных» с фронта влагалище Энакина тоже не пустовало. И юноша — теперь уже рыцарь-джедай — не мог сказать, как много существ познало эту его сторону. Как бы ни было много этих любовников, он хотел больше… И благословлял атаку на Корусант и похищение Палпатина! Это страшное для многих событие позволило ему вернулся в столицу после долгих и тяжёлых осад на Дальних Рубежах.
Отважный победитель графа Дуку и спаситель Верховного Канцлера едва вытерпел официальные церемонии и долгие фуршеты, чтобы опустившейся вслед за этим на неспящий Город ночью погрузиться в настоящий праздник, устроенный для него Амидалой.
Клуб, куда он заявился, размещался намного глубже тех, которые обычно посещал Энакин. Здесь никто не спрашивал имен, и было душно от сигаретного дыма, алкоголя и спайса. Но на маленькие столики, за которыми сидели самые разные существа, порой — весьма экзотичные, юноша даже не обратил внимания. Его влекло глубже.
Кабинка освежителя — особенно темная и вонючая — казалась ему сейчас желаннее и прекраснее кабины звёздного истребителя.
Сняв с себя всю одежду, свернув её и сложив на не слишком свежий пол возле унитаза, он сел на него и стал ждать. Его всего трясло от возбуждения. Он почти скулил от сжигавшего желания... А секунды, как назло, тянулись бесконечно и тягостно. Наконец — несколько ударов в хилую, будто из флимсипласта, дверцу.
Условный знак!
И первый за ночь посетитель: мохнатый, пахнущий потной шерстью шиставанен с хищным оскалом на морде.
Но впервые за долгое время… что-то пошло не так. Какое-то странное чувство вдруг прошибло тело. Энакина замутило. Он весь затрясся, как в лихорадке, а затем — согнулся пополам… и уткнулся прямо в пах шиставанена, который воспринял это как сигнал. Пахучий заострённый член экзота грубо пропихнулся меж губ Энакина, и двинулся дальше, в самое горло. Въевшаяся в сознание привычка заставила юношу немедленно начать сосать, он даже попытался активнее работать языком, чтобы произвести правильное впечатление, и заполучить такой выдающийся орган в одну из своих нижних дырок, но организм почему-то противился.
Ещё один неожиданный спазм, и Энакина, вопреки всем потугам сдержаться, вытошнило. Содержимое желудка, поднявшись наверх, потекло из уголков рта, заструилось по члену, попало на пах и ноги шиставанена. Тому это совсем не понравилось! Громко выругавшись на ядерной смеси самых разных языков, огромный лохматый экзот схватил юношу за длинные кудри, и начал требовать у него «отработать ущерб»
— Schutta, — кричал он, щедро отвешивая проштрафившейся шлюшке пощёчины и тумаки. Энакин давился. Ему было плохо, он буквально захлёбывается собственной рвотой, которую проталкивал ему в глотку член экзота, но поделать ничего не мог.
Пытка продолжалась до тех пор, пока шиставанен не кончил — протяжно, с рычанием и ругательствами. После чего, грубо толкнув Энакина, отчего тот рухнул на пол кабинки, удалился. А Энакин остался лежать, корчась от новых спазмов, и снова и снова исторгая из себя зловонные потоки блевотины. Ему было тяжело и противно. От всего. От себя.
Прошло немало времени, прежде чем он решился выбраться из своей «норы». И то — лишь ненадолго, и скоро снова туда вернулся.
Сидя на стульчаке, со спущенными штанами, Энакин смотрел на простенький приборчик в своих руках. Он купил его в ближайшей лавчонке с разнообразными товарами. Приборчик показывал две полоски. Энакина трясло.
Когда-то давно, в детстве, манипуляторы медицинского дроида изменили его. Удалив пенис, они изваяли на его месте настоящее влагалище. Оно было лишено недостатков, время от времени свойственных женскому организму — всё ради того, чтобы не было преград служению своему хозяину, или тому, на кого тот укажет. Но Энакин и представить не мог, что в него помещена и настоящая матка, способная породить в себе новую жизнь. Жизнь, которую он носил теперь под сердцем!
Слёзы катились из глаз Энакина сплошным потоком. Он уже представлял, каким позором для него обернётся эта история. Его выгонят из Ордена. Из героя новостных сводок он станет посмешищем всей галактики, тайны и секреты которого выставят на всеобщее обозрение ведущие наиболее скандальных каналов галактики.
И, еще… кто отец? Энакин даже представить не мог, кто из его безымянных любовников, сливая в него очередную порцию спермы, дал начало новой жизни.
Нужно было с кем-то поделиться. Рассказать всё… Оби-Вану? Может, Палпатину?
Нет… Энакин не мог этого сделать. Он должен был сохранить всё в тайне, чтобы не разрушить таким трудом созданного героического образа. А значит. Ему предстояло жить во лжи… ещё большей лжи, чем та, которой он уже оплел себя с ног до головы. Но со временем даже широкие робы и плащ не смогут скрыть округлившегося живота, и тогда…
И всё же, Энакин твердо решил хранить все в тайне так долго, как сможет. Если война продолжится, возможно, ему удастся, когда придет время, затеряться где-то на Дальних Рубежах? Всё станут думать, что он пропал без вести в очередной яростной схватке. Тогда он сможет вернуться, когда ребенок родится. А сказать, что его держали в плену на тайной базе сепаратистов… разве кто-то станет оспаривать его слова? Кто учует ложь?
Оби-Ван. Оби-Ван учует. Конечно же. Он не станет сидеть сложа руки, будет искать, а может — найдет Энакина, как бы тот ни скрывался.
Всё пути вели к падению. Он так запутался.
***
Смерть генерала Гривуса, признание Канцлера и попытка магистра Винду арестовать Палпатина… арестовать единственного человека, способного и желающего помочь Энакину спасти и сохранить свой насквозь фальшивый образ безупречного героя… История галактики будто ускорила свой бег. События, которые раньше растягивались в десятилетия, спрессовались в скоротечные дни. И теперь подхваченный и закрученный их круговоротом Энакин в беспамятстве лежал в медицинском центре Полис-Масса. Дроид-ассистент вынес двум присутствующим в комнате ожидания магистрам-джедаям пару обмытых и запелёнатых младенцев. Следом появился Бейл Органа: — Мои друзья во флоте передали, что сюда уже летит сам Император. Нам всем нужно скрыться. Если нас застанут здесь… — Конечно, — грустно кивнул магистр Йода. — Улетим мы раньше, чем Император прибудет. И детей заберём. — А Энакин? — Оби-Ван был страшно бледен, а вокруг глаз залегли глубокие тени. — Мальчика, что учил ты, уже нет… — Я… — Оби-Ван едва мог говорить горя. — Я сделаю, что должно. Его оставили одного в палате. Персонал центра уже начал срочную эвакуацию, Бейл тоже улетел, забрав девочку. Оби-Ван же смотрел на операционный стол, где лежал с рассеченным животом, весь в страшных ранах после Мустафара его друг, его брат. Оборудование перестало работать — оно больше не поддерживало жизнь в разрушенном теле Энакина. Удар меча был бы милосердием. Для самого юноши, и для всей галактики, которая тогда не узнает нового Тёмного повелителя ситхов. Но Оби-Ван не мог этого сделать. Его меч, уже зажжённый, погас. Выйдя из палаты, Кеноби ничего не стал говорить, только принял у Йоды свёрток с младенцем, с мальчиком. Великий магистр джедаев грустно вздохнул.***
Тьма проникла в опустевшие коридоры Полис-Масса вместе с Императором. Обломок человека, исковерканный, изломанный и обожжённый, лишенный конечностей, лежал на столе в покинутой операционной. И все же… Дарт Вейдер был ещё жив.
