Himawari

      С убранствами Императорского дворца ничто не могло сравниться. Гравюры вовсе не передавали всей его красоты. Маммон в одиночку нёс три торговых короба, когда его остановила стража.       — Какого чёрта ты опять с мечом, — возмутился мужчина с усами и в погонах на европейский лад. — Конфискуем.       Стоило тому приблизиться, Маммон ухмыльнулся и вынул меч, не снимая ножен, из-за пояса хакамы и постучал им по земле, мол, деревянный, после чего кинул мужчине.       — Это муляж. У меня в продаже и для вас такие есть. Будете под красными фонарями красоваться. Дамы о вашей застиранной юкате забудут, как увидят такое, — Маммон подмигнул и потряс одним из коробов. Военный цокнул языком и пренебрежительно бросил меч обратно.       — Вали. Тебя проведут.       Маммон вернул меч за пояс, проверяя скрытую щеколду и неподвижность лезвия внутри, и последовал за слугами внутрь дворца по уже привычной дороге. Тропинка, выложенная камнями, традиционный сад, только что больше, чем у зажиточных даймё, и красивее да дороже выглядит. Расположились со слугами в простой комнате в восемь татами, предназначенной для приёма таких простолюдинов и торговцев, как Маммон. Вазы с сушёными ветвями сакуры, столик, крашеный под дешёвый, но опытному человеку становилось ясно, что материал и работа стоили многих денег, времени и сил. Всё это было просто смешно, но Маммон всё бы отдал, дабы жить здесь и владеть целой казной.       — Господин скоро освободится, — передала девушка, почтительно присаживаясь на колени и составляя с подноса посуду и чай. Прекрасно одетая, идеально собранные волосы, потрясающие манеры и фигура, а какая цветовая гамма в образе. Таких с детства учат прислуживать. «А учат ли большему?» — подумал Маммон и усмехнулся.       — Вы могли бы и сами взглянуть на ткани и посуду. Ремесленники постарались на славу, — он жестом со сложенными пальцами указал на один из коробов. — Вам работать с этим, почему бы не примерить? Лён и хлопок будут практичнее шёлка.       Обе девушки, сопровождавшие его и подававшие чай, зарделись и замялись. Маммон смотрел молча и доброжелательно, но ему претил интерес в их глазах, когда они, кокетничая, рассматривали его фиолетовые полосы на щеках — всё, что осталось от прошлого и от чего не избавиться в настоящем. Он усмехнулся и сложил ладони вместе, после чего изящно взмахнул пальцами, словно в театре теней. В мгновение в его руках оказались четыре платка разных оттенков. Девушки охнули.       — Как вы так?.. — Одна всё смотрела на тряпичку цвета индиго, и он, взмахнув платком, искусно подал ей его. Хоть платок и порхал по воздуху с лёгкостью шёлка, в нём оказались завёрнуты два розоватых моти ручной работы. Девушка покраснела ещё больше. — Не может быть!..       Вторая, та, что приносила чай, глядела на происходящее со стороны, не отрывая взгляда. Понять происходящее ей тоже было сложно, но она надула губы, забыв где и кем она является.       — Фокусы фокусами, а розовые моти совсем без вкуса, — она ревностно хмыкнула. — Не обольщайся, нээ-сан.       Маммон чуть рассмеялся и вдруг из складок хакамы вынул ветку с красными листьями клёна, выполненную техникой оригами. Он подал её обделённой девушке, и та с гордостью приняла её. Не в то место попала это девчонка, ей бы публичные дома возглавлять.       — Я всегда к вам с лучшим товаром, а потому моти, приготовленные истинными мастерами своего дела, будут иметь нежное послевкусие розы, — мужчина учтиво улыбнулся; такая скромная улыбка располагала всех женщин к себе. — Осмотрите бумагу, она специально раскатана для оригами, но есть и чудесный хлопок для каллиграфии.       — Каллиграфия это не по нашей части, — девушки виновато переглянулись. — Более всего строг к этому господин принц, но мы не можем звать его ради… ради… — они запнулись, стесняясь сказать напрямую, — ради вас.       — Ради просто торговца, — сказал Маммон то, чего не хотели говорить они. Девушки совсем замолчали, потупив взоры. Они сидели перед ним почтительно, выпрямив спины и склонив головы. У каждой в руке по подарку. Он мог бы хоть сейчас обнажить свой меч и искромсать здесь каждую стену да дверь. Сложно было смириться с тем, что теперь он ниже этих простых служанок. Господин, чьего имени Маммон даже не помнил, задерживался.       — Вы развлекаетесь, я смотрю, — раздалось из дверей. Молодой парень, только достигший совершеннолетия, явно младше Маммона, в шелках и украшениях, с царской причёской, но скрытым светлыми волосами лицом. Девушки, перепугавшись, вскочили и загородили проход.       — Господин… принц… вы должны быть сейчас в покоях, — затараторили в унисон они, кланяясь.       — Вы шумели, и я проснулся. Отведите его ко мне.       Слуги в замешательстве оглянулись на торговца и робко пригласили его следовать за названным принцем. Разумеется, в покои его не отвели, но они четверо переместились в комнату побогаче, наверное, для приёма более важных гостей, нежели простые посланники, крестьяне да ремесленники. Принц отпустил девушек и остался наедине с Маммоном, располагаясь близ стола и глядя в упор на гостя.       — Вы не гейша, но фокусы у вас занятные, — принц кивнул, улыбаясь. Это была улыбка, которую полюбил весь императорский двор, улыбка преемника великодушного, но беспристрастного, твёрдого и рассудительного. На Расиэля возлагались большие надежды не только Двором, но и народом. — Я бы и сам такому с радостью научился.       — Для этого вам нужно родиться простым человеком, — парировал Маммон, но принца ответ позабавил. Торговца это взбесило. Один вид Императора и его приближённых сеял смуту в его сердце и голове. Ещё хуже было то, что он и не заметил, когда этот паренёк улучил момент, чтобы подсмотреть за ними тремя. Маммон хвалил богов за то, что те не позволили ему сказать лишнего об Императорском дворе.       — Вы славный человек, давайте побеседуем. Почему вы носите меч? — с лёгкостью начал принц, словно это была идеальная тема для светской беседы. Сидя на коленях, он раскладывал на татами бумагу и чернильные принадлежности, готовясь писать.       — Я самурай, — твёрдо ответил Маммон. Он стоял перед принцем в лучших одеждах из шёлка, какие и сам поставлял слугам, но чувствовал себя голым, словно человек перед ним знал о нём всё: и о мече, и о прошлом, и о будущем. Принц не глядел на него, уверенный в своей неприкосновенности, и это не давало покоя. Душевного спокойствия ради, он держал руки на ножнах и рукояти. Разговор в Императорском дворце. Он знал: подвох.       — У вас есть хозяин, которого вы защищаете? — Принц не смотрел на гостя; он работал с чернильным камнем и кистью.       — Он мёртв. Его казнили.       — Вы не смогли защитить его, какой же из вас самурай.       — Всё правительственные шавки, — сквозь зубы процедил Маммон. В нём зрели злоба и гнев, вытесняя настороженность и страх. Его унижали. — Мы сопротивлялись до последнего.       — Вы потеряли честь, дав умереть вашему хозяину. Император издал указ упразднить ношение мечей и причёсок, как у вас, таких… вы понимаете, старомодных. С обеих сторон вы больше не служивый, вы не защитник, вы… кто вы там, землевладелец…       — Торговец. Я потерял всё, и теперь единственное, что могу, — это продавать в городах и близ Императорского дворца то, что закупаю у крестьян в деревнях.       — Чудесно, — откликнулся принц, не поднимая головы. Он улыбнулся, показывая искреннюю радость. — Это ведь не только вклад в развитие экономики нашей Родины, но и лично для вас — первый шаг к установлению прочных социальных связей и доверительных отношений, шанс приспособиться к новому. Уверен, в вас есть потенциал пробиться во внешнюю торговлю, со всеми этими прекрасными шелками, хлопками и чистым рисом.       Маммон истерично рассмеялся. Он был зол и немного разочарован: что за бред? Он всё смеялся, пока принц невозмутимо водил кистью по бумаге, но от резкого осознания замолчал.       — Вы ничего не знаете, глядя с высоких окон своего дворца. Каждое утро, когда я иду на работу, я достаю свой характер и кладу его в шкаф. Я разочарован каждым днём.       — Но такие, как вы, должны быть счастливы. Вам больше не нужны хозяева. Даже крестьяне богатеют. Крестьяне от сердца благодарят моего отца.       — Я рождён и воспитан ши. Теперь же я шан. Сложнее вернуть привилегии, нежели заработать деньги.       — Ты лишь упрямая жаба, — заключил принц тоном, означавшим конец разговора. Он аккурат коснулся бумаги, когда почувствовал холод металла на шее. Ни звука, ни шелеста одеяний, ни дуновений. — Хотя нет. Змея. Гадюка.       — Тебя-то всё устраивает? Ты сам — мишень, — Маммон твёрдо стоял на ногах, не опуская меча, держал его без дрожи. — Тебя пустят на мясо при первом удобном случае, — он повёл остриём вверх, по шее и щеке, и подцепил волосы парня, открывая лицо. — Принц-бастард.       Блондин не шевелился. Тушь пропитывала бумагу в одной точке, портя работу. Он отложил кисть, накрыл тушечницу и взглянул на мужчину с мечом в руке. Всё в принце переменилось, лицо его, даже аура. Взгляд исподлобья был странен, глаза словно налиты кровью, а на губах широкая улыбка — точь-в-точь маска театра Кабуки, гротескная.       — Хочешь сразиться? Поддамся — будут слагать легенды о безымянном ронине, что обезглавил сына нового Императора и начал вторую Босин.       — Я не хочу войны, — Маммон, звякнув ножнами, спрятал меч, и сел перед принцем на колени, официально, в позу сейзда. — Я хочу, чтобы всё было как прежде.       — Глупые мечты. Может, тебе стоило умереть с Тиграми и остальными сторонниками Бакуфу?       Маммон ничего не ответил. Он и без того всё понимал, но что он мог?       На самом деле в тот роковой день он был близок к этому. Временно примкнув к клану Айдзу, он был полон надежд и стремлений отвоевать Эдо. Новое правительство уже заняло позиции, а Император — трон, доставшийся ему по праву; лишь стержень стариков из сёгуната противился, да юные мечтатели, такие, как он сам, рвались в бой. Они и не знали, за что воевали. «За сёгуна»? «За Родину»? «За себя»? Молодые пешки следуют за надуманными идеалами и красивыми словами, а сами не знают и половины. Он видел, как те пешки пали, как товарищи, которых знал месяц, но которые стали ближе родной матери, вспарывали животы, преклоняя колени перед богами и моля о лучшем мире для своих друзей. Он должен был поступить так же, но струсил, убежал, пробираясь через выжженные деревья, кусты и поля, прячась в разгромленных деревнях. Он стоял на коленях, со связанными руками, всего в метре от своего сюзерена, к его ногам катилась голова хозяина, орошая кровью землю, травы и лица, он с достоинством принял это наказание в качестве платы и смирился, но до конца дней он видел глаза братьев по духу, стеклянные, разочарованные, блестящие от слёз и обиды.       Он не торговал куклами, не смотрел в зеркала. Снились ему не отрубленная голова и плохая служба хозяину, а соотрядники, что звали его за собой и проклинали за трусость. Был он не ронином, не самураем. Трусом он был.       А для чего было всё — не знал. Так и не смог понять.