Himawari

      Торговец, чьего имени принц не знал, приходил раз в неделю и всегда рано утром, когда спал даже отец. Всегда принц забирал его к себе. Они сидели на татами, он — как подобает принцу, торговец — как захочет, часто вальяжно, как если бы пил саке с куртизанками. Мужчина позволял себе вольности; наверное, потому что знал: принц — не принц. Просто первое лицо, которое можно вырезать, чтобы явить на свет истинного преемника — будущего Императора Расиэля. Он и не знал горечи по своей участи. В душе он был сам себе Император. Слуги его слушали и боялись, часто путали с наследником, а оттого и любили. Делов-то — состроить милую улыбку и поклониться девушке иль гостю в ответ, сразу любимчиком станешь, скажут: избранный.       Ему нравились развлечения торговца. То оригами за спиной сложит, то онигири из рукава вынет, то снимет хакаму, и там — кимоно гейши стягивает, а стоит рукавом по лицу провести — в мгновение грим окажется. Придворный шут какой-то. А принц и смехом заливается, да смотрит на него так, как ни на кого в жизни не смотрел, и прикоснуться хочет, чтобы касания других смести.       — Как имя твоё? — однажды спросил принц. После того случая они уже не церемонились, никаких «-сан» да «-сама».       — Все зовут меня Маммоном. Ты зови так же.       — Ты гадюка. Вайпер на европейский манер.       — Никогда этого не произноси. Япония строилась без европейских манер.       — Я Бельфегор. Не сам назвался, отец назвал, — он шепеляво засмеялся, но в смехе, как и в словах, не было ничего весёлого. — Зато брату красивое имя досталось. Его сразу все полюбили. А я с лягушками и ножами играл, мне казалось это веселее учёбы.       — Сейчас-то понял, что глупость свершил, не догнав брата?       — Назвать ребёнка демоном и упрятать ото всех — это было их планом с того момента, как обнаружились близнецы. Ну не комедия ли, а?       — Так сбеги отсюда и поставь сценку по этому сюжету.       Принц смеялся так громко, что, наверное, слышали даже во дворе. Ему язвили — он отвечал, с ним говорили честно — он тоже, от него ничего не скрывали. Ему это нравилось.       — Надень кимоно из тех, что ты принёс, и сыграй что-нибудь, — просто сказал принц. Не приказ, не просьба, просто фраза.       Торговец только хмыкнул и скинул хакаму, под которой уже было женское чёрное кимоно, по низу и талии которого распускались ярчайшие жёлтые и красные цветки лотосов. Только что рукава мужской накидки были подкинуты, а он уже стоит перед ним в женском облачении — магия, не иначе. Влекло ли Бельфегора к этой женственности, он предпочитал не думать. Он просто знал, что такие взрослые мужчины, играя в Кабуки женщин, затем возвращаются домой, к настоящей семье, любящим и прекрасным жёнам, а весь этот грим и женский яркий шёлк с подвязами не имеют значения. Он просто был любопытен и молод. Так думал он, следя за движениями тонких рук и скованных узким низом лодыжек. Он не понимал, что творится, какие-то лоскуты и ленты, бумага, кисти… Только голос и бесстрастное лицо, только пальцы и талия.       — Достаточно, — принц медленно захлопал, от души смеясь. — Ты ужасен, твоё лицо ужасно, — он насмешливо смотрел на симметричные черты перед ним и гладкую загорелую кожу, которая, однозначно, легко поддастся морщинам всего через год, если продолжать работать на улице. Лицо было прекрасным, и оно было рядом.       — Я красив, — пожал плечами Маммон, вновь надевая хакаму. Фокусы, вероятно, на сегодня закончились.       — Из-за таких, как ты, и появились указы о запрете выступлений юношей в театрах и чайных домах. Все вынуждены смотреть на мерзких стариков, — будничным тоном произнёс принц, не сводя глаз с торговца, что садился рядом, и огладил его шею и плечо.       — Я скоро и сам буду мерзким стариком, — расправив рукава, ответил Маммон и настороженно уставился на принца. Бельфегора этот взгляд забавлял.       — Кимоно тебе к лицу. В следующий раз, как свидимся, завяжи пояс спереди.       На том и распрощались.       Не любил Маммон, когда ему указывают, но любил простые шутки, однако в этот раз сложно было понять, шутил принц или нет. Завяжи он пояс спереди, обоим было б смешно и неловко, а это были хорошие чувства, положительные чувства, приятные. Так и побывал разок, позабавил да засмущал прислугу, но и сам был смущён не меньше, оставшись наедине с принцем. Тот день был чудесен, но вспоминать о таком нельзя, рассказывать — так лучше умереть перед этим, чтобы посмертно не судили. Маммон зарёкся забыть об этом.

но помнил оҕ этом он всᴇгдᴀ, вплоть до своᴇй смᴇᴘти вспоминᴀл кᴀждый дᴇнь, глядя нᴀ подсолнʏхи своᴇго домᴀ

      Редко Маммон приходил с повозкой, но в этот раз поступил заказ на рис, а на целый Дворец требуется столько, сколько в руках не унести. Кроме повозок с мешками, нёс он и короба с табаком, хлопковой бумагой, кистями и новой тушью для господ на пробу. Встречали его по обычаю, по обычаю он показывал меч, называя его муляжом, по обычаю следовал за слугами и пил чай в гостевой в ожидании господина. Заведующий товарами впервые пришёл вовремя, кипяток на холоде остыть не успел, и сразу же принялся смотреть товар на подлинность и на качество. Маммон чувствовал себя неуютно, будто чего-то не хватало, а он знал, чего — принца, ведь каждое посещение Дворца начиналось именно с него. Быть может, и к лучшему это было, что не было капризного юноши.       — Ты опять здесь, — раздалось у дверей с улицы. Бельфегор в зимнем кимоно выглядел величественно, но лучше хакамы человеку ничего не пойдёт, считал Маммон. Рождён самураем — останешься самураем. Им двоим довелось однажды пострелять в саду из лука, и Маммон собственноручно обвязывал пояс принца, делал подвязы на руках и спине, направлял его при стрельбе. И выглядел тот настоящим воином, от каких девушки в обморок падают. Это было столь интимно для них, что Маммон, вспоминая, чувствовал горящие уши под волосами и широкой шляпой.       — Господин принц, эти дела не стоят вашего внимания, это простой рис, — мужчина, с которым уже долгое время сотрудничал Маммон и который, казалось, не умел держать ни себя, ни свою речь, теперь кланялся в пол и тараторил чистейшим языком. Маммон улыбнулся этому, но и не счёл нужным отреагировать на появление императорского отпрыска хоть как-то. Бельфегор смеялся, уходя в сад, к деревьям и воде.       Принц словно дразнил Маммона, он теперь не хотел думать о торговом деле, с каждым словом заведующего хозяйством молясь поскорее закончить. Может, дело вовсе и не в Бельфегоре было, просто старик противный — из тех, что напиваются саке и раздевают молодняк: девиц, парней — не важно.       Торговец считал монеты, а товар уносили слуги, когда во дворе неуверенно и тихо раздался военный клич. Маммон сразу понял: сопротивление. Resistance, как они называли себя сатирично, высмеивая европейские обычаи. Он слышал об этих мелких группировках, разрозненных, не связанных друг с другом, но не ожидал, что у них хватит духу сюда явиться: они все — юнцы бесполезные. Вздыхая, Маммон лениво выходил в сад, когда его поразила мысль: он сам таким был. Тем юным, безбашенным воином, желавшим отстоять свои убеждения, свою страну и свои традиции. Их было больше, но он был таким же. Воины, они были воины, и другие ими будут. Торговец сорвался с места туда, где уже собралось несколько человек, в том числе и стражи с катанами.       Двое парней, облачённых в чёрное, словно последние из клана ниндзя, атаковали принца двое на одного. Того уже ранили в плечо, но он, увернувшись, как учил когда-то его Маммон, выхватил бамбуковую палку из сада и занял оборонительную стойку. Кровь на глазах рисовала узоры на ярком кимоно императорского пошива, а вода стекала и капала с бамбука прямо на землю и ноги принца. Он облизнул окровавленную ладонь, что прикладывал к ране, и оскалился, сметая волосы с лица. Нападавшие и стража замешкались — такого никто не ожидал. Один Маммон знал, какой он — принц-бастард. Хитрый. Ленивый. Бесстыжий. Самоуверенный. Безумный. И этот безумец не только защищался одной бамбуковой палкой, но и нападал же с нею — бил по тем местам, по которым учил единственный и первый настоящий самурай в его жизни.       Торговец, видя бездействие остальных (он даже не признал никого из собравшихся, только двое стражников, что встречали его у ворот время от времени), дёрнулся к принцу, но господин, что платил ему раз в неделю, остановил его, держа за рукав кимоно. Маммон вновь дёрнулся, вырвал руку с треском ткани, наверное, с самым громким в его жизни, и в мгновение оказался прямо перед лицом одного из нападавших. Это действительно был почти ребёнок. Немногим старше самого принца. Маммон не знал, когда успел обнажить меч, но так же мимолётно он не обезглавил, но оттолкнул ногой в сторону стражей. Те скрутили мальца, упавшего им прямо в руки, а Маммон в один разворот пресёк артерию второму воину, но было поздно и бессмысленно. Ещё одна смерть на его счету и ещё одна чаша крови на его руках не прибавят греха его душе.       Но только не его кровь. Принц рухнул с рассечённой грудью на колени, опираясь о бамбуковую палку, что уже превратилась в щепки.       Маммон сильнее прижимал рану, но знал, что это не поможет. Стража только для виду вокруг крутилась, ведь что такое никому неизвестный ребёнок в сравнении с настоящим преемником? Те, наверное, и оплакивать не будут. Охрану ожесточат, нарушителей и противников накажут, кого в темницу, кого на казнь, а в народе выжгут последние корни Бакуфу, самые дряблые и изворотливые. Миру явят Расиэля, а на огласку скажут: «Хвала богам, спутали с другим ребёнком, сам Ками-сама его оберегает». Может, и есть в этом замысле что-то божественное, но пока Маммон, простой торговец, что посмел обнажить меч посреди Императорского дворца, сжимал юношу, так не похожего на своего брата, и звал его по имени, и своё родное, от матери, имя шептал, и нёс на ухо вздор, о каком вслух сказать стыдно, и признавался в том, в чём прилюдно признаться нельзя.       — Ваш голос для меня словно музыка, — слова принцу давались с трудом, слога съедались, вместо них шли булькающие звуки, а на губах дулись и лопались кровавые пузыри. — Бросьте это всё. Будет у вас свой дом в Эдо.       И он бросил. И был у него свой дом в Эдо, торговый дом Химавари. И процветал он, а в дверях стояли чудные подсолнухи, острые, из особой углеродистой стали. Опасно блестели они даже после смерти хозяина.