Мою первую любовь звали ненависть

      Из уст отца часто слышались разного рода речи, которые, по идее, должны были вдохновлять отпрысков на великие свершения, а не вызывать острое желание прыгнуть под грузовик. Больше всего Реджинальд любил напоминать своим драгоценным детям, что в этой бренной жизни их не ждёт ничего, кроме бесконечной череды страданий.       — Жизнь — это постоянная битва, — вдохновлённо вещал он, шагая вдоль неровной шеренги зевающих подростков, потирая монокль. — Битва против чужого осуждения, чужих умыслов. Битва против всего зла, что жизнь бросает на ваш путь. Иногда сражения с самими собой. Ваша обязанность, ваш долг — стойко выдержать и выйти из этого сражения победителями.       Но до победителя Диего было как до Луны пешком.       Губы Клауса были потрескавшимися и слегка влажными от виски, чей вкус ощущался до ужаса отчётливо, но на удивление мягкими и приятными. Однако в душе Диего не колыхнулось ничего, ни единая струна внутренней гармонии не была задета — он словно не проделывал ничего необычного. Ни страха разрушить момент, ни желания большего — абсолютно ничего.       — Уж прости, — Клаус мягко отстранился от парня и похлопал его по плечу, привалившись к кровати, — но моя единственная любовь успешно съебалась три года назад и шароёбится хуй пойми где.       — Он был редкостным засранцем, — Диего проглотил не нужные ни ему, ни брату извинения и задумчиво посмотрел на бутылку в руках.       — Он был редкостным засранцем, — тенью повторил Клаус, катая на языке каждое слово. — За Пятого, где бы он ни шлялся!       — За Пятого, — кивнул Диего, пусть всё чаще и чаще задавался вопросом — а не погиб ли тот? Но Клаус — эксперт по мертвецам, и если он говорит, что брат жив, то тому лучше и вправду быть живым.       Чокнувшись, они одновременно сделали глоток, каждый из своей бутылки, и уставились в открытое окно. Вечер стоял приятный: за окном уже стемнело и тянуло приятной прохладой, но свежий воздух и едва слышимый шорох листьев одинокого дерева во внутреннем дворе добавляли что-то особенное, что превращало неприлично дорогой виски в приятное жжение на языке, а брата-укурка в желанную компанию и необходимого собеседника.       Поставив бутылку между ног, Диего дотянулся до пачки сигарет. Зажав в зубах одну, он протянул раскрытую пачку Клаусу, но тот отрицательно покачал головой и приложился к бутылке. Парень пожал плечами и закурил, потушив спичку о металлический ящик под кроватью. Откинувшись на край матраса, он уставился в потолок и выдохнул дым, в попытке заставить его принять форму колец. Клаус, наблюдавший за этим, насмешливо фыркнул и дунул на единственное успешно образовавшееся кольцо, на что Диего обиженно вскрикнул и толкнул брата в плечо.       — Тебе Лютер-то нравится? Только давай без этих твоих «терпеть его не могу», — не удостаивая возмущения вниманием, парень положил голову на плечо брата и подтянул колени к груди.       Диего вздохнул и стряхнул пепел в крышку неизвестного происхождения, валявшуюся на полу со времён динозавров.       — Не знаю.       — Значит, нравится, — заключил Клаус. Диего не думал спорить — он не в том положении, да и если Лютер ему и правда нравится, то с этим уже ничего не поделаешь. Парень мельком подумал о том, что как-то слишком спокойно рассуждает об этом, но, взглянув на бутылку между ног, пожал плечами — чтобы переживать и психовать нужны силы, которых у него не было совершенно, поэтому всё, что оставалось делать, — это курить бамбук и плыть по течению.       — Не пойми меня неправильно, — Клаус махнул рукой куда-то в сторону, — ты горяч, как лава в центре вулкана, но поцеловал нахуя?       — Подумал, что будет как с Лютером, — парень положил щёку на макушку брата, вдыхая персиковый аромат шампуня, который почти наверняка принадлежал Эллисон. — Может, всё настолько хуёво, что я готов с кем угодно, лишь бы было.       — Придурок, — фыркнул Клаус и вырвал из ослабевших пальцев Диего тлеющую сигарету. — Ваше библейское противостояние с нотками гомоэротизма кого угодно в могилу сведёт.       — Завали ебало, — повернувшись к шкафу, лениво бросил Клаус.       Диего недоумённо посмотрел на брата, а потом на бутылку в его руках.       — Я думал, ты призраков только трезвым видишь.       — Этот очень настырный, — пробормотал парень и вернулся в исходное положение. — Я к тому, что вам надо поговорить.       — И что я ему скажу? — Диего к своему удивлению сказал это несаркастично, желая услышать ответ.       — Ну-у, правду? — Клаус звучал не так уверенно, но всё же пытался сохранить необходимый настрой. — Просто объясни.       Диего угукнул и откровенно скептично посмотрел на макушку брата, сползшего ему на грудь.       — Проще стене будет объяснить.       — Ну, не просто же так он пришёл вчера, — Клаус потянулся и кинул недокуренный бычок в крышку. — В любом случае, тебе не остаётся ничего, кроме как объяснить всё нашей обожаемой стене, — жестоко закончил он и похлопал Диего по плечу.       Клаус поднялся с пола и, подхватив опустевшую на две трети бутылку, направился к двери.       — А ты и Пятый? — Диего не верилось, что эти двое сошлись с помощью задушевных разговоров.       — У Пятого нет совести и есть способность проникать за закрытые двери, — пожал плечами Клаус и хлопнул дверью.

***

      Как и говорила Грейс, через день Диего вернулся в строй, сполна расплачиваясь за три выходных дня, наполненных бесконечным потоком мыслей и самоанализа, из-за которых просыпалось острое желание лезть на стенку, цепляясь зубами за обои. Хорошенько пораскинув мозгами над советом Клауса, парень засунул его в отдел «если станет совсем невмоготу» и приготовился к длительному периоду тоскливых вздохов у открытого окна, рандеву с рукой и ненависти ко всему живому.       Отмучившись несколько часов уроков, что по ощущениям растянулись на несколько недель, Диего готовился принять первую дозу такой неприятной данности, как дополнительные индивидуальные тренировки, имеющие под собой цель, скорее, унизить и пробудить позывы пожелать отцу смерти в страшных муках, чем чему-то научить.       Оперативно переодевшись в спортивную форму, Диего наскоро выкурил сигарету не столько по необходимости, сколько по привычке, и, состроив как можно более воинственное выражение лица, вышел в коридор. Замерев на несколько мгновений, удостоверяясь, что готов к моральному испытанию в виде тренировки, он резко развернулся на пятках и быстрым шагом направился в дальний спортивный зал, где должна проходить тренировка.       Парень всем сердцем надеялся, что в зале будет Клаус или хотя бы Эллисон, чтобы он с концами не утонул в холодном отцовском осуждении, буквально кричащем о том, каким даром его наделила судьба, и как бездарно он его тратит, делая то, что делает. У каждого в академии были листки с расписанием занятий и тренировок, в которые Диего непременно заглянул бы перед выходом, если бы ещё в апреле не отдал их Клаусу, у которого по какой-то причине не оказалось подходящей бумаги, на материал для самокруток. С тех пор, лишённый возможности узнать расписание братьев и сестёр и слишком ленивый, чтобы дойти до кабинета Пого и взять новое, парень был вынужден гадать по звёздам и надеяться на слепую удачу.       Преодолев запутанные коридоры особняка с бесконечными лестницами и поворотами, Диего добрался до двойных дверей зала, из-за которых слышались глухие удары. Сделав неимоверное усилие, он чудом вспомнил, что, по словам Эллисон, силовые тренировки у неё закончились в середине сентября, а Клаус даже в лучшей своей форме не смог бы наносить удары с такой силой. Оставался один вариант, который не вызывал в Диего ничего, кроме желания развернуться и бежать как можно дальше.       Открыв двери и зайдя в зал, он с трудом сдержал рвущийся наружу обречённый вздох — ровно в центре Лютер безбожно издевался над не самой прочной на вид грушей под чутким присмотром отца.       — Ты опоздал, Номер Два, — не удостаивая Диего внимания, произнёс отец.       Парень закатил глаза — ни здрасте, ни до свидания. Сцепив руки за спиной, он подошёл к Реджинальду и вытянулся по струнке.       — Зад-держали п-после з-занятий, — ответил он, пусть на самом деле хотелось послать старика куда подальше и вернуться в комнату.       — Инвентарь в кладовой, — никак не прокомментировав оправдание Диего, отец крайне сдержанно махнул рукой. Парень позволил себе такую вольность как кивок и повернулся в указанном направлении.       — Выше! — неожиданно рявкнул Реджинальд, заставляя Диего подпрыгнуть и поспешить исчезнуть в кладовой, не желая попасть в немилость ещё до начала тренировки.       Осмотревшись, парень прикрыл за собой дверь и направился к стеллажам, благо спортивные залы особо не отличались по планировке. Упорно игнорируя желание растянуться на холодном пыльном мате в самом тёмном углу кладовой, Диего вытащил из глубины полки металлический ящик, как две капли воды похожий на тот, что покоился у него в комнате под кроватью. Не удивлённый полным отсутствием какого бы то ни было разнообразия, парень оттащил тяжёлый ящик к двери и задумчиво почесал затылок, глядя на мишени, небрежно сваленные в углу. Решив не мудрить, он взялся за первую попавшуюся установку, у которой имелись маленькие колёсики, и, толкая конструкцию перед собой, выкатил её в зал, ставя недалеко от стены. Парень вернулся в кладовую, взвалил на спину ящик с оружием и, согнувшись под его весом, отнёс его к мишени, не забыв ногой закрыть хлипкую дверь, которая, на удивление, громко хлопнула, привлекая внимание отца.       Реджинальд, бросив нечитаемый взгляд на Диего, который поспешил состроить пристыженное выражение лица, отдал последние инструкции Лютеру и, оставив его в одиночестве избивать грушу, двинулся к Диего. Тот, присев на корточки, занялся ящиком: с тихим щелчком открыв защёлки, он поднял тяжёлую крышку, непонятно для чего обитую металлом, и опустил взгляд на блестящие ножи, покоящиеся на тёмно-синей подкладке идеально ровными рядами. Парень провёл пальцами по холодной стали — ножи походили на те, которыми он развлекал себя в комнате, но, в отличие от них, были отполированы до зеркального блеска и остро заточены. Диего пристыдил себя — в последний раз он занимался полировкой и заточкой почти полгода назад.       Тряхнув головой, отгоняя от себя непрошенные мысли, он сгреб ножи и поспешил подняться на ноги как раз к тому моменту, как отец подойдёт к нему.       — Номер Два, — он скользнул по парню оценивающим взглядом. — Надеюсь, в этот раз ты будешь стараться хотя бы в половину также, как Номер Один.       — Д-да, от-тец, — Диего мысленно скрипнул зубами, бросая на Лютера испепеляющий взгляд. Из-за постоянных сравнений далеко не в пользу парня, ему хотелось подойти и хорошенько приложить Лютера головой об стену и желательно несколько раз.       — Прекрасно, — в голосе Реджинальда не было ни капли удовлетворения. — Пять метров!       Вздрогнув от неожиданного повышения тона голоса, Диего поспешил занять указанную позицию; малейшее промедление могло послужить причиной для очередной лекции. Глубоко вдохнув, парень подкинул в руке нож, успевший нагреться в тёплых ладонях и, прищурившись, бросил его. Со свистом разрезав воздух, нож попал аккурат в середину мишени, вырывая из груди Диего поражённый выдох. Заметив, что отец пристально смотрит на него, парень попытался принять вид, словно изначально нисколько не сомневался в своём успехе.       Реджинальд лишь хмыкнул.       — Семь метров!       Диего покорно отошёл и, недолго прицеливаясь, вновь бросил нож. Тот пронзил мишень в паре миллиметров от предыдущего. Парень невольно расслабился — возможно, всё будет не так плохо, как он себе представлял.       — Десять метров!       Он одёрнул себя — потеряет бдительность, и пиши пропало. Подойдя к отметке в десять метров, Диего прицелился и собрался было отправить оружие в полёт, как почувствовал движение воздуха в нескольких сантиметрах от себя и уловил тяжёлое дыхание за спиной. Обернувшись, он наткнулся взглядом на Лютера, который тут же отвёл взгляд от брата к окну. Он раскраснелся и весь блестел от выступившего пота, в целом выглядя уставшим, поэтому Диего не придал значения перерыву посреди тренировки. Вернув взгляд к брату и заметив, что тот всё ещё разглядывает его, Лютер презрительно фыркнул и направился к турникам.       — Номер Два!       Диего тут же обернулся и поспешил бросить нож, в самый последний момент корректируя траекторию, чтобы он не угодил в стену. Недовольно цокнув языком, парень провёл рукой по волосам — многообещающее начало было безвозвратно загублено, что не могло не расстраивать, но, кажется, Реджинальд не собирался отчитывать его, вместо этого он скомандовал:       — Полубоком!       Парень, чуть более резко, чем следовало, развернулся. Ему не привыкать к командному тону без капли эмоций, но такое отношение всё равно через некоторое время становилось причиной глухого раздражения, нараставшего при каждом новом слове, вылетающем изо рта отца. Глядя прямо перед собой, Диего метнул несколько ножей, без особых усилий заставляя их вильнуть и достигнуть цели.       — Ещё раз!       Диего непонимающе уставился на отца — он должен был попасть. Лезвия ножей издевательски поблескивали в паре сантиметров от заветного красного круга, обозначавшего центр. Злобно скрипнув зубами, парень откинул упавшую на глаза чёлку, сталкиваясь взглядом с Лютером, что внимательно смотрел на него. Единственное, что удерживало Диего от того, чтобы начать перебранку, — отец, отдавший приказ с минуту назад и не отличавшийся терпением. Парень вернулся к тренировке и попытался сосредоточиться, благо Лютер наконец отвернулся и занялся делом. Игнорируя усилившееся покалывание на самых кончиках пальцев — за столько лет использования способности он так и не разобрался — реальные это ощущения или просто фантом — парень метнул нож и тут же прищурился, направляя его в нужную сторону, молясь о попадании.       — Боком!       Диего облегчённо выдохнул — обыкновенный, будничный приказ стал для него бальзамом на душу. Если бы он промахнулся снова, Лютер бы не преминул бросить на него взгляд «я лучше тебя, и я это точно знаю». Подчинившись команде, парень уставился на оставшийся нож в ладони. Собрав всю веру в собственные силы, он медленно поднял руку с зажатым между пальцами ножом, лезвие которого сверкнуло в лучах закатного солнца, и, замахнувшись, метнул его, затаив дыхание.       — Ещё раз!       Диего словно огрели кнутом по спине. Он повернулся к мишени, отыскивая на ней нож, но тот вошёл в стену в добром десятке метров от цели. Парень закусил внутреннюю сторону щеки и, не оборачиваясь на Лютера, который не мог не заметить этого позора, побрёл пополнять запасы снарядов.       Вернувшись на исходную позицию, Диего принялся метать ножи, после каждого броска слыша требовательное «ещё раз!», с каждым разом становившееся всё более раздражённым. Парень не знал, что больше заставляло кровь кипеть от зарождающейся ярости — отец, смотревший на него как на главное разочарование своей жизни, или череда неудач, заставлявшая замахиваться с неоправданно большей силой, чтобы хоть как-то компенсировать накопившуюся злость. Ножи упорно не хотели слушаться парня и каждый раз вонзались в стену, словно перед мишенью был какой-то невидимый барьер, который Диего был не в силах преодолеть.       — Отвратительно, Номер Два, — особенно выделив первое слово, произнёс Реджинальд, размашистыми шагами подходя к в миг напрягшемуся парню. — Иначе это безобразие назвать нельзя. Тебе должно быть стыдно за это. Номер Один!       Лютер тут же отвлёкся от тренировки и широкими шагами подошёл к отцу, с убийственным спокойствием глядя тому в глаза. На краткий миг в безжизненно холодном взгляде Реджинальда мелькнуло что-то, что заставило Диего почувствовать пробежавший по спине холодок и крепче перехватить нож, зажатый в ладони. Он не был одарён гениальностью, как Пятый, или шестым чувством, как Клаус, но внезапно в отце появилось что-то, из-за чего парень чувствовал себя до крайности неуютно.       — Позиция шестнадцать, — обращаясь к Лютеру, произнёс Реджинальд. Тот кивнул. Глаза Диего судорожно забегали в поисках указанного места — он почти никогда не бывал в этом зале, а потому и не имел возможности запомнить все позиции и метки. Наконец парень отыскал белую полосу с цифрой шестнадцать рядом. Он вздрогнул и шумно втянул воздух ртом — отец поставил Лютера ровно в том месте, куда попадали ножи, брошенные Диего.       — Номер Два, — требовательно произнёс Реджинальд над самым ухом. Парень дёрнулся и, пытаясь игнорировать накатившую волну страха напополам с паникой, замахнулся дрожащей рукой. Если он снова промажет, а Диего был уверен, что так и будет, нож попадёт в Лютера. Пусть неподалёку и была мама, которая, кажется, могла справиться с чем угодно, страх покалечить брата заставлял нервно замереть на месте, боясь пошевелиться, словно нож самостоятельно отправится в полёт при малейшем движении. Лютер и Диего нередко устраивали потасовки, доводя друг друга до белого каления, но никогда не использовали способности, не переходя эту негласную черту.       Нож выскользнул из вспотевших ладоней Диего, со звоном падая на дощатый пол. Парень рассеянно посмотрел на него и перевёл взгляд на Лютера, который преспокойно стоял у стены, сцепив руки за спиной с таким видом, будто был уверен, что ему ничего не угрожает. Диего поморщился — он либо идиот, либо самоубийца.       — Ваше оружие, молодой человек, — проскрипел всё такой же леденящий кровь голос.       Диего нарочито медленно наклонился, поднимая нож, который так и норовил выскользнуть снова, и, выпрямившись, вновь посмотрел на брата, излучающего абсолютное спокойствие. Тот, поймав его взгляд, слабо улыбнулся кончиками губ, подталкивая Диего к вмиг образовавшемуся решению.       Парень резко развернулся и кинул нож по прямой, прекрасно зная, что попадёт в центр. Как только тот достиг мишени, пробивая её и входя в дерево на половину длины лезвия, Диего, вскипев окончательно, с вызовом посмотрел в глаза Реджинальда, эмоции которого выдавали лишь тусклые проблески шока и зарождающейся злости на дне мышиных глаз.       — Я не буду этого делать, — твёрдо произнёс парень, впервые не заикаясь в присутствии отца. Развернувшись на пятках, не дожидаясь ответа, он пулей вылетел из зала, оглушительно хлопнув дверьми.       — Свободен, Номер Один, — приглушённая фраза Реджинальда была последним, что услышал парень, перед тем как сорваться на бег.       Диего нёсся по коридорам, слыша лишь стук собственного сердца и ощущая запоздалый страх того, чем это может обернуться для него. В голове мелькнула мысль, что отец может запереть его в том склепе, где пять ночей из семи в неделе проводит Клаус, но тут же отмёл этот вариант: Реджинальд — психопат, но не до такой степени.       Добравшись до комнаты, парень захлопнул дверь и направился прямиком к столу, где хранил сигареты. Дрожащими пальцами схватив пачку, он вытряхнул сигарету и зажал её меж зубов. Детский страх перед отцом сменился праведным гневом — как он мог поставить туда Лютера, если знал, что Диего не справится? Ему как будто бы было плевать на всех, кроме себя, словно возможные увечья нисколько не волновали его. Диего злобно фыркнул и приподнял матрас, доставая запрятанные спички. Чиркнув одной, он поднёс её ко рту, но из-за всё ещё подрагивающих рук, не смог закурить. Раздражённо кинув догоревшую спичку на стол, он достал ещё одну, проделал тоже самое и снова не справился с дрожью. Кинув огарок на пол, Диего с силой пнул ножку кровати и поморщился от пульсирующей боли. Стены собственной комнаты начали давить на парня, сводя с ума. Отчаянно хотелось курить.       Не в силах больше находиться в спальне, Диего запихнул безбожно смятую пачку и коробок спичек в карман спортивных штанов и приоткрыл дверь спальни, подозрительно оглядываясь по сторонам. Никого не обнаружив, парень бесшумно вышел из комнаты и аккуратно прикрыл за собой дверь. Стараясь ступать как можно тише, он добрался до двери, ведущей на крышу. Без труда преодолев шаткие металлические ступеньки, скрипевшие при малейшем движении, Диего собрался было наклониться за ключом, спрятанным в щели между стеной и плинтусом, собственноручно выковырянной Клаусом, как почувствовал дуновение прохладного осеннего ветерка, проникавшее сквозь приоткрытую дверь. Парень удивлённо поднял брови — кроме Клауса на крышу больше никто не ходил, а тот должен отсыпаться после ночи в склепе.       Пожав плечами, на свой страх и риск Диего вышел навстречу прохладному воздуху, останавливаясь в шаге от двери, не отрывая пальцев от обжигающе холодной стены, чувствуя в ней какую-то немую поддержку. Его взгляд тут же зацепился за сгорбленный силуэт у самого края. Парень сощурился и затаил дыхание, не желая нарушить уединение, за которым пришёл этот кто-то, но и уходить, так и не покурив, не хотел — в горле зарождалось раздражающее жжение, что появлялось каждый раз, стоило Диего затянуть с новой порцией никотина.       — Можешь не прятаться, — с края крыши послышался чуть хрипловатый голос Лютера. Диего, колеблясь, сделал шаг в его сторону и вновь замер. Судя по тону голоса, брат был, мягко говоря, не в лучшем расположении духа, и впервые за очень долгое время парню не хотелось действовать ему на нервы. В голове тут же всплыл образ Клауса, который с очень серьёзным лицом и к тому же строгим до зубовного скрежета голосом вещал, как важно не упустить так удачно подвернувшийся шанс и поговорить с Лютером. Парень зажмурился, избавляясь от наваждения. В разговоре, как правило, участвуют двое, а его потенциальный собеседник явно не был настроен на душевные откровения. Единственное, что не давало Диего махнуть рукой и уйти, — признание перед самим собой того, что он струсил. Он никогда не бежит с поля боя, на то он и Номер Два.       Доведя себя до состояния бессмысленной воинственности, словно собирался брать штурмом город, парень торопливыми шагами подошёл к Лютеру и опустился на холодный, давно остывший шифер. Не теряя храбрости перед лицом противника, Диего повернулся к парню. Тот сидел у самого края, свесив ноги с крыши, зажав меж бёдер полупустую бутылку. В руке, покоившейся на горлышке, догорала сигарета, слабо освещая измятый по-клоунски ярко-зелёный спортивный костюм. Не удостоив Диего взглядом, словно его тут и не было, он поднёс бутылку к губам и сделал большой, тягуче медленный глоток, при виде которого парень поморщился. Диего столько раз видел, как кто-то пил крепкий алкоголь так медленно, словно жидкость нисколько не жгла внутренности — Клаус в первую годовщину побега Пятого. В тот день брат с убитым видом объяснил ему, что это — самый эффективный способ быстро напиться до беспамятства. На следующий вопрос — почему он хочет отключиться — Клаус лишь неопределённо махнул рукой и, шатаясь, ушёл в неизвестном направлении.       Наконец, Лютер соизволил посмотреть на брата. Диего вгляделся в его глаза, пытаясь разобрать хоть что-то в накрывшей их полутьме. Во взгляде Лютера было что-то такое, что вызывало острое желание спросить, в порядке ли он, прекрасно зная, что нет. Дикая смесь угасающей надежды, усталости и решимости сквозила не то, что в глазах, во всём: в том, что он, сгорбившись, сидит холодным вечером на крыше, в том, что пьёт, не просыхая, в том, что выглядит так, словно похоронил любящую семью, а вместе с ней и себя.       — Прохожу через странный период жизни, — произнёс неожиданно Лютер, заставляя Диего вздрогнуть. Сейчас парень был рад, что все его мысли буквально читались с лица, что снимало с его плеч обязанность раскрывать рот и что-то говорить.       В ответ на слова брата он понимающе кивнул и засунул руку в карман, доставая сигареты. Как ни странно, Диего чувствовал душевное единение с Лютером — последние четыре дня его жизни, возможно, были самым ненормальным, что с ним случалось за последние несколько лет. Да и в целом происходящее тянуло на твёрдую четвёрку по шкале безумства.       Руки перестали дрожать, как у последнего наркомана, даруя Диего возможность закурить и вдохнуть едкий дым. Наконец, расслабившись, парень вздохнул и запрокинул голову, глядя в небо. Небосвод баловал удивительной ясностью и яркой луной, что была единственным светилом, не считая тусклого фонаря во дворе. Больше всего Диего сейчас жалел о том, что особняк находится слишком близко к городу, из-за чего видимые звёзды можно было пересчитать по пальцам одной руки.       Не отрывая взгляда от неба, Диего неожиданно для себя произнёс:       — Почему позиция шестнадцать?       — Отец приказал, — коротко ответил Лютер, и с боку послышался плеск ударившейся о стенки бутылки жидкость.       — Почему ты не отошёл? — перефразировал вопрос Диего, желая получить честный ответ.       — Ты бы не проебался.       — Ты не мог знать.       — Не знал, но верил.       — Идиот, — заключил Диего и затянулся. Как можно было на одной вере спокойно стоять, прекрасно зная, что человек, от которого зависит, окажется ли сегодня в твоей печени нож или нет, облажался как минимум с полсотни раз.       — Может быть, — не стал спорить Лютер и откинулся на вытянутые за спину руки, устремляя взгляд в небо.       Даже под дулом пистолета, Диего никогда не признал бы этого, но иногда из чистого любопытства он брал романы Эллисон, заинтригованный, что такое там могло быть написано, что вызывало у сестры неконтролируемую бурю эмоций. Вопрос так и остался без ответа, но вот, что Диего чётко уяснил, так это то, что великая любовь не достаётся без великой драмы, которая возникает из-за непроходимой тупости влюблённого. Или влюблённых, если уж совсем клинический случай. Кинув быстрый взгляд на Лютера, парень понял, что сам начал превращаться в тупящего влюблённого, вынуждающего гипотетического читателя биться головой о стол. Почувствовав укол совести за муки ни в чём неповинного любителя литературы, Диего сжал в зубах фильтр сигареты так, что на нём точно останутся следы, и взвесил все за и против. В лучшем случае его ждёт счастливый финал в духе тошнотворных романтических комедий, а в худшем его скинут с крыши. Парень опасливо посмотрел вниз — лететь всего четыре этажа. Он пожал плечами — расклад не из худших.       Собравшись было уже раскрыть рот, Диего прервал сам себя, вспоминая о своём изначальном плане «вздыхать, пока вздыхалка не сломается». Он бросил незаметный взгляд на Лютера, повернувшегося, чтобы поставить бутылку подальше. Если он так верит ему, что готов без колебаний подставиться под ножи, то уже точно заслуживает элементарного знать правду.       — Лютер, — преисполнившись благородных и сумасбродных чувств, позвал Диего. Брат расслабленно рассматривал небо над головой, оставив бутылку где-то в стороне. Парень чувствовал себя последним грешником, разрушая эту почти поэтичную гармонию. — Ты поцеловал меня.       — Я знаю, — спокойно ответил тот, не отрываясь от рассматривания звёзд.       Диего поражённо выдохнул:       — Но ты…       — Я соврал, — перебил его парень.       Вся заготовленная речь Диего посыпалась. Он сидел, глядя огромными глазами на Лютера, лихорадочно пытаясь придумать, что сказать.       — М-мне понравилось, — ничего лучше парень не придумал.       Лютер хмыкнул и посмотрел куда-то вдаль.       — Это неправильно.       Диего подавился воздухом. Чего-чего, а такого развития событий он не ожидал.       — Это ненормально, — продолжил Лютер. — Мы росли вместе, мы живём вместе. То, что было… это неправильно, такого не должно быть. Я не извращенец.       Он медленно встал и побрёл к двери, не забыв взять бутылку. Диего втянул воздух через зубы, пытаясь успокоить нахлынувшую злость — одно неправильное слово и всё пойдёт крахом, хотя и сейчас ситуацию нельзя было назвать радужной. Парень встал и повернулся лицом к удаляющемуся Лютеру. Он опасливо посмотрел за плечо — лететь вроде недолго, но всё равно страшно до дрожи в коленях. Диего прикрыл глаза и сделал глубокий вдох. Либо сейчас, либо никогда.       — Пятый и Клаус! — произнёс Диего настолько громко, насколько это позволял отчаянно дрожащий голос.       Лютер замер на месте.       — Они тоже извращенцы?! — парень молился, чтобы заикание не вернулось в самый неподходящий момент.       Лютер повернулся и посмотрел на Диего взглядом, ясно дававшим понять, что он хочет отвечать на этот вопрос, а значит, и не уверен в этих мыслях.       — Я извращенец, — с непонятной даже ему гордостью заявил Диего, открыто глядя на брата, впервые не враждебно, но с болезненной искренностью и обнажённой душой. — И ты тоже.       Парень покачал головой и шагнул к брату. Диего остановил его жестом.       — Если шагну — разобьюсь.       В глазах Лютера мелькнул неподдельный испуг. Он с грохотом опустил бутылку на крышу, а сам вытянул руки перед собой.       — Диего, послушай, не надо, — чётко, чуть ли не по слогам, произнёс Лютер.       Вместо ответа парень раскинул руки в стороны и, прикрыв глаза, откинулся назад, чувствуя, как ноги теряют опору. Спереди послышался сдавленный вскрик, и Лютер схватил его за воротник кофты, дёргая на себя. Диего вместе с ним полетел на крышу, больно прикусывая язык по приземлению — ощущение не из приятных, но тёплый Лютер и прикусанный язык намного лучше колючих кустов и переломанных костей.       — С ума сошёл?! А если бы я не успел?! — зашипел на него Лютер с заметной отдышкой и бешено стучащим сердцем.       Диего медленно моргнул и уставился на перепуганное лицо парня в паре сантиметров от своего. Он не упал с крыши. Живой и целый. Парень облегчённо рассмеялся. План, придуманный буквально за пару секунд, был осуществим исключительно благодаря удаче, и как ни странно, судьба была явно на его стороне, раз самоубийственная затея увенчалась успехом.       — Не знал, но верил, — он попытался пожать плечами.       — Идиот, — беззлобно прошептал Лютер, прижимая его ближе к себе.       — Извращенец.       Лютер комично приподнял брови и, запустив пальцы в волосы Диего, прикоснулся к его губам также, как и несколько дней назад, но в этот раз поцелуй ощущался как что-то, что должно было произойти, словно только ради этого мгновения и было сделано всё остальное.       — Как скажешь, — выдохнул парень, оторвавшись от Диего.       Тот тепло улыбнулся и, поддев упавшую прядь пальцем, убрал её с глаз Лютера.       — Кстати, Клаус целуется лучше.       — Что?