blue black

      Дин берёт с тумбочки блистер кофеиновых таблеток и выдавливает на ладонь сразу четыре штуки, закидывая их в рот и запивая дешёвым виски, купленным по пути домой с охоты на сомнительного вида заправке. Крепкий алкоголь дерёт глотку, но он не обращает внимания, тряхнув головой и влив в себя ещё треть бутылки за раз. Часть проливается и стекает с подбородка по шее на футболку, пропитывая ткань противным запахом спирта и почему-то заплесневевшего табака. Но Дину плевать — Дину плевать, как всегда, это ведь его отличительная черта. Попроси кого кратко описать Дина Винчестера, и он скажет всего три слова —       Злобный чёрствый ублюдок.       И будет совершенно прав. Он ведь охуенно злобный — он ненавидит весь мир вокруг, ненавидит счастливые семьи, попадающиеся на глаза и спорящие о ерунде вроде того, что приготовить на ужин, куда съездить на выходные и где лучше провести отпуск — за то, что у него никогда не встанет подобной проблемы. Ненавидит праздники вроде Рождества или Дня благодарения — кого и за что он должен благодарить? — за их семейную атмосферу, за беззаботность и чуждость — за что, что у него этого нет. Ненавидит слащавые парочки, держащиеся за руки и целующиеся украдкой или в открытую, их влюблённые переглядки и хихиканья, будто весь мир состоит из жвачки и сахарной ваты — за то, что у него так никогда не будет. Ненавидит этих блядских птиц, кружащих в небе и чирикающих о чём-то своём, взмахивающих крыльями и чистящих блестящие на солнце пёрышки. Ненавидит Каса — за то, что этот придурок вечно хочет помочь и смотрит прямо в прогнившую душу, глубоко-глубоко, и смотрит так, будто видит там что-то прекрасное и достойное созерцания, а на чёртовых птиц глядит тоскливо-тоскливо, но молчит — и Дин хочет прогрызть землю и похоронить себя живьём, потому что у Каса крыльев больше нет, и летать он не сможет никогда. Ненавидит Сэма — за то, что не теряет веры и вытягивает его с того света раз за разом, тянется к нормальной жизни и не получает её, пытается снять часть ответственности с его плеч и переложить на свои, попутно оставаясь заботливым младшим братом, — а Дин хочет вставить дуло в рот и вынести себе мозги. Ненавидит Джоди, Клэр, Алекс, Донну, Гарта и многих других — он ненавидит всех.       Потому что они все справляются — они двигаются дальше, оставив трагедии позади, они строят или пытаются построить счастливую семью, они искренне улыбаются и залечивают раны, превращая их в шрамы.       А Дин хранит каждую трагедию в разуме — коридоре с множеством дверей, где за каждой скрывается потеря или ошибка, стоившая кому-то жизни. Раны Дина не затягиваются — они гноятся и раскрываются, кровоточат и ноют, чернея и отказываясь покрываться корочкой.       Дин Винчестер ненавидит весь мир — и себя. Иногда ему кажется, что ненависть — основа его личности, и без неё он окончательно потеряется.       И, конечно, он чёрствый ублюдок — он жёсткий и резкий, и каждый новый знакомый твёрдо убеждён, что у него вместо сердца кусок покрытого сталью пластика. И Дин готов убить любого, от вампира до человека, если потребуется, и рука его не дрогнет, ведь его руки — весь он — покрыты кровью так, что даже кислота и отбеливатель не помогут.       Он ведь прирождённый убийца, родственная душа первого человека, отнявшего чью-то жизнь, так стоит ли удивляться. Его способности выращены человеком и закалены демонами, и на его счёту немыслимо огромное число жертв — вряд ли найдётся кто-то, кто переплюнет его.       Он хрипло смеётся в тишине собственной комнаты, глотая ещё виски и ощущая тугой ком, свернувшийся в желудке — вероятно, сочетать алкоголь и кофеин в таблетках не самая лучшая идея, но это определённо лучше, чем заснуть. Провалиться в мини-ад, крутящий разнообразные сюжеты его промахов и смерти дорогих людей, как и многих других, погибших от рук Тьмы, он не жаждет. Кошмары стали неотъемлемой частью сна, и Дин прикладывает все силы, чтобы избежать их — охотится почти без перерыва, сидит за нудными заумными книжками вместе с Сэмом и Касом, пьёт кофе и кофеин, трахается с незнакомками из баров, пересматривает любимые сериалы и фильмы. Но, конечно, не остаётся один на один ни с Сэмом, ни с Касом — они кидают на него обеспокоенные взгляды, думая, что он не замечает, и это первый сигнал к тому, что они собираются устроить ему душеспасительную беседу о том, что он ни в чём не виноват — ни в том, что творил, будучи под меткой Каина, ни в освобождении Тьмы и гибели всех заражённых от её дыма, ни в том, что делал, будучи под контролем Азазеля много лет назад.       От одного имени Жёлтоглазого вина голодно скалится и запускает зубы в воспалённую душу, и картины прошлого всплывают ярко и чисто, словно кто-то включил фильм на экране с HD качеством. И поцелуй с не-отцом, и жажда крови, и убийство случайных прохожих, которые забрели в тот домик, и крик Сэма, когда он ломал ему запястье — всё такое красочное, что его начинает мутить.       ты молодец, Дин — папочка тобой доволен       Он зажимает рот рукой и скрючивается, широко расставив колени и пододвинув мусорную корзину поближе.       чувствуешь, как это приятно — отнимать чью-то жизнь? власть пьянит, и зависимость от смерти круче любого наркотика       Он блюёт в мусорку, рухнув на колени, и поверх упаковок из-под фаст-фуда выливается мутная желчь.       убийство — высшая форма владения, Дин. хочешь сделать кого-то своим, целиком и полностью — убей его       Он задыхается, содрогаясь от спазмов, потому что ел он последний раз ещё вчера утром, желудок пуст, и теперь, видимо, не осталось даже достаточно желчи. Но наконец всё заканчивается, воспоминания ослабляют хватку и он вытирает рот салфеткой со знаком сети закусочных, разбросанных по штату или двум. Дин полощет рот виски и сплёвывает в корзину, смеясь и отхлёбывая дерущую пищевод дрянь, от которой завтрашнее похмелье будет чертовски сильным и болезненным. Своеобразное наказание, наверное, ведь он мог остановиться в магазинчике Лебанона и купить приличной выпивки, но нет, он заехал на разваливающуюся заправку и взял две бутылки низкопробного виски с маркой, которую видит первый раз в жизни (хотя по части крепкого алкоголя и пива он эксперт).       Дин ощущает во рту солёный привкус чужой крови, горячей и приятной, и допивает залпом остатки, выуживая из-под кровати вторую бутылку и прикидывая, сколько ещё таких понадобится, чтобы забыть хотя бы на эти ночь и утро вкус демонской крови, властные ладони, забравшиеся под футболку, и взгляд Сэма, полный озадаченного понимания и липкого мерзкого сочувствия.       По его расчётам выходит, что ещё как минимум две — желательно столь же плохого качества, как и эти.       Он хмыкает и прикрывает слезящиеся глаза, прикладываясь к горлышку, но на губах всё равно оседает металл от поцелуя, а фантомные пальцы касаются его груди, постукивая в такт биению сердца. Чужое серное дыхание жжёт шею, и Дин возвращается назад — он нависает над Сэмом, хнычущим от боли в сломанном запястье, сзади прижимается демон в теле отца и одобрительно урчит что-то, и его ведёт от похвалы и близости. Демоническая инфекция распространяется по организму, и он не сопротивляется, желая быть с отцом, принадлежать ему и слышать, что он хороший сын.       ты всегда будешь папочкиным мальчиком       Но фантазию прерывает вежливый стук в дверь и тихое вопросительное «Дин?»       Дин поднимает опухшие веки и смотрит на стену с коллекцией оружия, видя только серость с вкраплениями чёрных точек, и почти ненавидит Каса, прервавшего воспоминание. Но в то же время хочет сказать «спасибо» и попросить не уходить. — Заходи, — коротко бросает Дин, отхлёбывая виски, скидывая какие-то бумаги поверх своей рвоты и задвигая корзину подальше, готовясь услышать долгий нравоучительный монолог.       Кас тут же открывает дверь и медленно подходит, нерешительно замирая рядом — вероятно не знает, куда сесть, на пол сбоку от него или на кровать как положено. — Что надо? — грубо спрашивает Дин и ненавидит себя за это.       Он всегда резок и жесток, даже когда Кас этого не заслуживает, и каждая грубость в его сторону бумерангом возвращается, хлестая его плетью с железными наконечниками. Но иначе он не может и не собирается пытаться — втягивать Каса в ещё большую грязь он не станет, как бы паршиво ему ни было и как бы ни хотелось разделить с ним всё. Кас страдал более чем достаточно, чёрт, охуеть более чем достаточно, и Дин не хочет пачкать его израненные, но всё равно чистые крылья в своём дерьме. Кас этого не заслуживает — ему нужен кто-то получше, кто сможет позаботиться о нём как следует, подставить плечо, побыть жилеткой и прикрыть спину, поболтать о квантовой физике, теории мультивселенных и истории развития динозавров, уютно помолчать и научить чему-то интересному, иногда нежничая и тискаясь. И это точно не Дин — Дин может только унижать, развратно трахать и обсуждать новинки Нетфликс, сетуя на отвратность современных фильмов ужасов и абсолютную неспособность пугать. Скорее это Сэм, и часть него хочет, чтобы Кас переключил своё внимание на него — они неплохо подошли бы друг другу.       Дин издаёт смешок, и Кас непонимающе хмурится, чуть склонив голову к плечу привычным жестом, и сверкающие буквы в голове выстраиваются в ровное шипастое «ты его не заслуживаешь», и он абсолютно с этим согласен. Он только разрушит Кастиэля, сломает —       ты — убийца, Дин, это твоя судьба — Я просто хотел спросить, ужинал ли ты сегодня, — Кас всё же решает сесть рядом, неодобрительно поджав губы на бутылку в его руке и такую же, валяющуюся у ног. — Я не голоден. — Я тренировался в готовке, пока ты охотился, и у меня получилась вполне приличная лазанья, по словам Сэма, — докладывает Кас, внимательно рассматривая его лицо, и Дин с трудом удерживается от того, чтобы поёрзать. Этот сканирующий взгляд сейчас совсем некстати. — Класс. Раз Сэм сказал, что всё прилично, значит так и есть. — Но я хочу знать, считаешь ли ты мою лазанью вполне приличной, — говорит Кас, и Дин давится виски.       Потребность в одобрении настолько знакома, что его снова тошнит — когда-то он с таким же обожанием заглядывал в рот отца, отчаянно ища похвалы и вылезая из кожи, только бы услышать заветное «хорошая работа» или что-то похожее, не говоря о чём-то большем. Отец вёл себя как мудак и только взваливал больше обязанностей и дел, стараясь отгородиться, и сейчас Дин делает то же самое — отталкивает Кастиэля, который просто хочет услышать, что он справился с работой на отлично. И теперь мудак именно Дин — эта роль привычна, но сейчас она окрасилась новым оттенком. Оттенком отцовского мудачества — а ведь он всегда страшился, что однажды будет поступать как Джон, игнорируя чужие чувства. Он не слепой и видит преданную влюблённость Каса, но знает, что не подходит для трепетных чувств кого угодно и тем более этого ангела, и потому возводит преграду, но ведь это так по-отцовски, замечать любовь и давить на болевые точки, принижая другого. Но то, что он озлобленное ничтожество, захлёбывающееся в собственных ошибках и недостойное любви не означает, что Кас должен страдать и думать, что он ни на что не годен (у него и так не всё ладно с самооценкой). Проблемы и загоны Дина — только его, и посторонние не должны мучиться из-за этого.       Он горько смеётся, понимая, что опустился ещё ниже, наверное, на самое дно или глубже, и с трудом встаёт, отставляя бутылку на тумбочку. — Дин? — Кас взволнованно осматривает его, поднимаясь следом, и Дина разбирает смех. — Всё нормально, пошли, шеф, покажешь, чему научился.       Морщинка между бровей разглаживается, лицо Каса светлеет — он робко улыбается уголком губ и идёт на кухню, а Дин плетётся следом, массируя кожу головы и надеясь, что не выблюет лазанью Каса до того, как доберётся до ванной, сославшись на подготовку ко сну. Кас такого не заслуживает — Кас заслуживает только лучшего, после всего, через что он прошёл, что сделал и потерял ради него. И Дин отплатит ему чем сможет, снизив градус ублюдочности до минимума, но не подпуская близко.       Он не хочет измазать остатки крыльев дёгтем собственной души и навсегда привязать Каса к такой жизни — полной сомнений, самоненависти и вопроса «смогу ли когда-нибудь стать достаточно хорошим?»       Потому что это удел Дина. — И я сегодня ходил в магазин и купил черничный пирог, — добавляет Кас как бы между делом, и у Дина скручиваются внутренности в воронку. — Ага, круто.       Торнадо в груди затягивает всё, и Дин кружится, теряя кусочек за кусочком, и сосущая пустота растёт, но он молчит и будет молчать — потому что он не превратится в отца и не превратит Каса в себя.       Чего бы это ни стоило.