blue black

      Дин сосредоточенно медленно жуёт, хмуро уставившись в тарелку с куском пирога, начинка которого по бокам слегка вываливались. Это яблоки, смешанные с корицей, а в холодильнике лежит ещё один пирог — с апельсинами и лимоном, и Сэм говорит, что он чертовски вкусный. Дин верит, но не думает, что сумеет оценить или хотя бы понять, что там действительно есть цитрус. Сейчас он должен ощущать вкус запечённых яблок, пряной корицы и слегка хрустящего теста, но на языке оседает солёный металл, и Дин гадает, в какой момент его вырвет. Он пихает в себя кусок за куском, отламывая вилкой маленькие части и засовывая в рот, и тяжесть в желудке растёт, давя на горло, но он просто игнорирует её, заставляя себя есть — Кас старался, старался ради него, и он обязан съесть всё, а затем сказать, что это было великолепно, даже если на самом деле отвратительно до судорог. Хотя он не узнает, отвратительно или великолепно, потому что вместо корицы там могут быть перетёртые черви вперемешку с песком, а вместо яблок — блевотина только что перекусившего оборотня.       Но он не узнает — он не имеет ни малейшего понятия, что ест и какой еда имеет вкус.       У него на языке металл крови и ошмётки солёно-сладкой плоти, и его невыносимо тошнит, до головокружения и одеревеневших пальцев.       Он бы рассмеялся, если бы не боялся, что заблюёт весь стол — вся пролитая им кровь вернулась и травит его, не позволяя наслаждаться маленькими радостями жизни, засовывая в клетку из которой не сбежать, у которой нет ни замка, ни ключа. Дин думает, что заслуживает всё это, но менее хреново и страшно не становится — он выходит из строя, и кто знает, когда он окончательно потеряет способность охотиться и убедительно лгать. И тогда его прокол может стоить кому-то жизни, и список его жертв пополнится ещё именем или двумя. Он боится, что этими именами будут Сэм и Кас, и потому он никогда больше не возьмёт их на охоту — если погибнет только он, то это ничего, они справятся вместе и продолжат спасать людей, а мир очистится от очередной болезни. Все в плюсе, как ни крути.       Дин горько усмехается и отодвигает опустевшую тарелку, осознавая, что готов к смерти. Чёрт, он готов увидеть Билли и уйти с ней прямо сейчас, и это даже немного пугает. Такая смиренность ему не свойственна, но, видимо, он действительно устал — устал нести груз ответственности за весь мир и каждого человека, устал держать в себе всю боль и печаль, устал вспоминать размытые образы убитых и неспасённых им, устал улыбаться и шутить, притворяясь перед всеми так хорошо, что даже Сэм ведётся. Он устал от самого своего существования, устал почти невыносимо, и просто хочет покоя. Дин хочет жить как в дурацких фильмах — когда концом света является прорыв трубы или угроза увольнения. Он хочет просыпаться с кем-то в постели вместе, хочет ездить в отпуск к морю, хочет устраивать пикники в парке, хочет закупаться подарками и продуктами к праздникам, хочет украшать дом к Рождеству и готовить традиционный ужин на День благодарения, хочет целоваться посреди улицы и видеть реальность сквозь розовую плёнку, скрывающую неприятные моменты и детали, хочет завести какого-нибудь питомца, хочет перестать сражаться и хоронить близких. Дин хочет обычную семью, уютный дом и скучную работу, кольцо на безымянном пальце и двойные свидания с Сэмом и его девушкой.       Дин хочет быть нормальным, хочет наслаждаться такой жизнью и по-настоящему хотеть её, но он знает, что этого никогда не будет. Что убийца внутри не даст ему и недели прожить спокойно, что вина и долг не позволят читать новостные сводки и игнорировать монстров, жрущих людей, что жажда крови превратит его в домашнего тирана. Что по итогу он вернётся обратно и станет охотником снова, только вот он будет уже один. А одиночество для него — худшее проклятье, оно сведёт его с ума, лишит остатков человечности, ведь ради кого держаться и играть подпорченного добряка, если рядом никого?       Дин прикрывает веки и массирует виски, и безликие фигуры выстраиваются как по команде, мельтеша и идя рябью, но он больше не пытается их считать — бесполезное занятие, их чересчур много и они сливаются и раздваиваются, и ему почти всё равно на количество. Он не помнит лиц тех, кого убил, и это должно напрягать, ведь отец учил не забывать ни тех, кому удалось помочь, ни тех, кого не успел спасти. Но Дин не может придать чёткость мутным силуэтам, и они тенями преследуют его во снах и восстают под темнотой сомкнутых век, и избавиться от них не получается даже при помощи виски. Раньше, когда их было гораздо меньше и он ещё помнил имена и лица, пара стаканов крепкого алкоголя или охота помогали, даря блаженную свободу, но сейчас оковы вины держат двадцать четыре часа в сутки, но он привык. Это как с головной болью — поначалу она мешает и невозможно ни на чём сосредоточиться, но спустя какое-то время она превращается в фоновый шум вроде неуместного музыкального сопровождения в фильме.       Дин уже привык к своему неудачному саундтреку.       Открыв глаза, он поднимается и относит тарелку в раковину, решая навестить Каса и проверить, как у него дела — на последней охоте его ранили, и рана заживает плохо и медленно, вызывая беспокойство у всех, несмотря на заверения Каса, что всё в порядке. Этот придурок всегда говорит, что всё в порядке, даже если всё наоборот, и Дин так и не приучил его открыто заявлять о проблемах и плохом самочувствии. Когда он обсуждает это с Сэмом, тот усмехается и говорит, что Кас набрался этого от него, и он начнёт рассказывать о своих бедах тогда же, когда это будет делать сам Дин.       Дин в такие моменты понимает, что Кастиэль будет врать всегда.       Тяжело выдохнув и размяв ноющую шею, он неуверенным шагом движется в сторону спален, раздумывая, стоит ли вторгаться к Касу или лучше оставить все заботы Сэму. Сэм хорош и в медицине, и в душеспасительных поддерживающих беседах, наставляющих на путь истинный и вытягивающих из меланхолии, так что, может, просто заскочить к нему и спросить, как там Кас и попросить приглядывать за ним, а самому свалить на охоту или хотя бы за продуктами. Или навестить Джоди и девочек — да куда угодно, только бы подальше от Каса, лежащего в комнате в бинтах из-за него. Из-за тупого желания потрахаться и напиться он на последней охоте оставил Каса одного в номере, зная, что в городе орудует могущественная ведьма, представляющая опасность для ангела. И пока он окучивал красивую брюнетку и вливал в себя виски, Кас сражался с ней и победил.       Дин кристально ясно помнит тот вечер — он выжжен на подкорке раскалённым железом и никогда не исчезнет.       Дин раздражённо взлохмачивает волосы, матерясь сквозь зубы, и хлопает по карманам в поиске ключа от номера. Голова приятно лёгкая и слегка кружится от выпитого виски, и этот вечер мог бы кончиться куда более интересно в квартире или соседнем мотеле, но, увы — дамочка оказалась занятая и обиженная. Дина бесят подобные — какого чёрта втягивать посторонних людей в свои семейные разборки? Он-то рассчитывал провести время за сексом, а не выслушивая претензии объявившегося парня. Потом эти двое ещё и начали выяснять отношения прямо посреди бара, выкрикивая оскорбления и обвинения, и их, естественно, выставили вон. Как и Дина, которого выпнули за компанию, не дав даже залить разочарование ещё парочкой порций виски или водки.       И вот теперь он плетётся обратно в номер к Касу, недостаточно пьяный, раздражённый и неудовлетворённый. Ни секса, ни выпивки.       Отстойный вечер, определённо.       Дин находит ключ и суёт его в замок, но тот упрямо не желает поворачиваться, и он вставляет его другой стороной и снова пробует, но результат тот же. Он хмыкает и проверяет, нужный ли ключ вообще использует, но на бирке весело подмигивает рожа убогого младенца и написано розовым «17», да и он, к сожалению, не настолько пьян, чтобы перепутать ключи. А раз номер и ключ нужные — он на всякий случай бросает взгляд на такие же противные розовые цифры на двери — то причина, почему ключ не поворачивается, одна.       Просто номер открыт, и Дин зло выдыхает, готовясь отчитать Каса за беспечность и нарушение правил. Он ведь чётко сказал — запереть дверь, сидеть в комнате и никому не открывать, так какого хуя этот ангел оставил дверь открытой? Но спасибо хоть не нараспашку. — Кас, какого ты…       Дин замирает, едва войдя в номер, и тупо пялится на тело женщины у ног. Во лбу у неё дырка от пули, а в груди ангельский клинок, и он пытается сообразить, кто это, откуда и почему она мёртвая. И почему она мёртвая посреди их долбанного номера.       Дурное предчувствие заменяет злость и обхватывает мощными кольцами, и он заторможено оглядывается и натыкается на ноги, торчащие из-за кровати. Ноги обуты в ботинки и виднеется край тёмно-синих брюк, и эти ноги точно принадлежат Касу. Но какого чёрта Кас лежит на полу рядом с кроватью, а не на самой кровати? Дин ведь специально взял номер с двумя раздельными кроватями, игнорируя возражения Каса и дурацкий аргумент «мне не нужен сон».       Мозг думает медленно, и Дин почти слышит звук скрипящих извилин, пытающихся осмыслить ситуацию. Но вот он делает шаг и ещё один, приближаясь к Касу, и тревожный колокольчик надрывается в ушах, затмевая шум с улицы.       А потом он видит кровь.       Крови много, она взрывается яркостью и почти ослепляет, и какие-то секунды он не видит ничего кроме лужи крови на бежевом ковре. А затем он поднимает взгляд и видит бледное лицо с закрытыми глазами, и ужас накрывает волной резко и внезапно, сметая опьянение и остатки злости из-за сорванного секса, и Дин мгновенно трезвеет и захлёбывается в страхе — потому что Кас лежит на полу в окружении собственной крови, без сознания, и его белоснежная выглаженная рубашка стала красными лохмотьями.       Господи блять.       Дин падает на колени, и джинсы тут же промокают, но он игнорирует такую мелочь, дрожащими пальцами разрывая рубашку и оголяя жуткую рану — ровная полоса тянется слева на право от тазовой кости до соска, и она охуеть какая широкая. Кажется, будто с туловища сняли лоскут кожи вместе с мясом, и его тошнит. Мысль о количестве потерянной крови вселяет истерическую панику, и он лихорадочно щупает шею в поисках пульса, которого нет.       Пульса нет, и Дин начинает задыхаться.       Он плюёт на правила обнаружения сердцебиения и плотно обхватывает шею, слегка сжимая, и, о чудо, в ладонь отдаёт пульсацией, совсем слабой, но Дин с трудом сдерживает победный крик и слёзы.       Кас жив, а это самое главное. — Не смей умирать, Кас, только не ты. После всего тебя не может прикончить такая царапина, понял? Ты мне нужен, медвежонок, так что не смей умирать.       Он торопливо стягивает куртку и клетчатую рубашку, путаясь в рукавах, и отбрасывает кожанку в сторону, прикладывая скомканную фланелевую ткань к ране, надеясь, что это остановит кровь. Рубашка чистая, он надел её только сегодня, и заражения быть не должно — пожалуйстапустьвсёбудетвпорядке.       Неловкими пальцами он достаёт телефон из заднего кармана и набирает Сэма, но экран плохо отзывается и всё мутное, но заветные гудки всё же начинаются, и он включает громкую связь. — Дин? — Бери всю аптечку, что есть, и приезжай. Мотель «У Стиви», номер семнадцать, — он собирает все силы, чтобы говорить внятно и по делу, но прямо перед ним полумёртвый Кас, и это его вина.       Это его вина. — В чём дело? — в голосе Сэма скрываемая тревога и напряжение, но Дин видит только Кастиэля. — Кас он… он ранен, Сэмми, и я… это я виноват, и он… — дыхание сбивается, становится трудно говорить, и он просто сбрасывает.       Он назвал координаты, и Сэм приедет так скоро, как вообще возможно, Дин в нём не сомневается. Но доживёт ли Кас до приезда Сэма?       Перед глазами встаёт картина — Сэм врывается в комнату с переполненной сумкой, взволнованный и взмыленный, а Дин сидит на полу и держит уже мёртвого Каса. А рядом раскинулись тени его обгоревших крыльев.       Дин рвано выдыхает, сглатывая ком в глотке, и стискивает ладонь Каса. И замечает, что его руки красные — они в крови, в крови Каса.       Потому что это всё его вина.       В тот вечер его самоненависть, пожалуй, достигла своего пика.       И потому сейчас он мнётся в нескольких шагах от двери в комнату Каса, неуверенный, что тот будет ему рад, и стоит ли вообще показываться до полного выздоровления, а его кишки и желудок словно набили камнями и стянули грубой верёвкой. Кажется, так физически выражается вина, и Дин заслужил это — Кас жив только благодаря Сэму. Сэм умеет спасать и помогать, а Дин в который раз убеждается, что способен только убивать и разрушать. — Зайти не хочешь?       Внезапный вопрос вырывает из размышлений, и он дёргается, автоматически потянувшись к пистолету за поясом. Но это всего лишь Сэм. — Уверен, он будет тебе рад, — добавляет Сэм, и Дин неловко ведёт плечом. — А я нет. Думаю, мне лучше свалить куда-нибудь, пока ты присмотришь за ним. От меня всё равно никакого толку, в лечении таких ран ты лучше меня. Да и в моральной поддержке тоже. — Только вот ему не нужна моя поддержка, Дин. Ему нужна твоя, — уверенно заявляет Сэм и толкает его к двери в комнату Каса. — Не будь козлом и посиди с ним. А я съезжу в город за продуктами и бинтами.       Сэм ловко выуживает из его кармана ключи от Импалы и уходит, напоследок ободряюще хлопнув по спине, и Дину ничего не остаётся кроме как подчиниться. Сэм был у Каса несколько часов назад и проверить всё ли в порядке определённо нужно, а этот паршивец свалил. Да и он уже близко, Кас наверняка слышит его.       Глубоко вдохнув и мысленно приказав себе не быть трусливой тряпкой и мудаком в стиле отца он широким шагом приближается к двери и распахивает её, отрезая возможность сбежать. Уже стоя на пороге он понимает, что следовало бы постучать — он ведь сам учил Каса, что всегда нужно сначала стучать и получать разрешение, а потом входить. — Привет, — неловко здоровается Дин и прикрывает дверь, подходя к постели. — Здравствуй, Дин.       От привычного приветствия по спине бегут мурашки, и Дин однобоко улыбается. Он оглядывает Каса и улыбка тут же тухнет — тот выглядит откровенно паршиво. Бледный, и вовсе не аристократично и красиво, с потрескавшимися губами и запавшими глазами, торсом, перемотанным бинтами так плотно, что не видно и кусочка кожи. Зато кое-где виднеются красные пятна.       Дин сжимает челюсти и проклинает себя — почему он такой беспечный? Почему в тот проклятый вечер он оставил Каса одного? Почему Кас, а не он? Было бы гораздо лучше, если бы ранили его. — Тебе что-нибудь нужно? — Ты пробовал мои пироги?       Они задают вопросы одновременно и какое-то время после молчат, пялясь друг на друга и соображая, кто первым должен ответить. Дин понимает, что пауза начинает неуютно затягиваться, и кивает. — Тот, что с яблоками. Второй съем после ужина. — Тебе понравилось? — Кас спрашивает с таким очевидным волнением, что Дина опять начинает тошнить.       Это одна из многих причин, почему он ограничивает общение с Касом — точнее, это первая причина, по которой он снижал их взаимодействие с самого начала даже не осознавая этого. Потому что Кас так чудовищно похож на него в прошлом, потому что он напоминает о том, что Дин старается забыть и никогда не вспоминать.       Отец и Азазель — два его личных ночных кошмара, которые он мечтает стереть из памяти.       Первый был ублюдком, превратившим сына в оружие мести, и его главной влюблённостью — больной и ненормальной, отравляющей и грязной. Второй же раскрыл его секрет перед Сэмом и вытащил из дальних уголков разума всю гниль, раскрыв глаза на его желания и суть.       Ещё с тех пор Дин точно знает, кто он — убийца и не более, а история с Каином лишь послужила дополнительным подтверждением.       Фантомное серное дыхание касается уха и он вздрагивает, подавив порыв обернуться. Азазель давно мёртв, он лично пустил адскому подонку пулю в лоб, но иногда Дину кажется, что он всё ещё здесь — стоит за спиной, нависает ядовитой тенью и течёт по венам, нашёптывая дурманящие речи. Иногда Дин видит в зеркале вместо зелени радужки насыщенный чёрный, и трёт глаза до рези в страхе, что всё вернулось. Что тогда он выплюнул не всё, и часть всё ещё внутри, медленно отравляет и захватывает, дюйм за дюймом продвигаясь по телу и душе. В такие моменты Дин хочет попросить Каса засунуть руку ему в грудь и потрогать душу — убедиться, что она на месте и чиста от демонической заразы. Но он никогда не просит — потому что страшится услышать, что пуст. Или что вместо души у него липкая чернота, пахнущая сладким тошнотным разложением.       Дин обещал, что не будет как отец, что не позволит Касу пострадать от его мудачества, но где они теперь — Кас едва живой, и виноват в этом он. Может, Азазель был прав? Может, это и есть он, и от самого себя не убежать — можно только оградить близких, убежав от них. Только вот проблема — его близкие этого не примут и бросятся следом. — Слушай, Кас… — Дин начинает и не знает, как закончить. Он даже не до конца понимает, что пытается сказать. Извиниться? Пустые слова, которые не залечат раны и не придадут сил. Пообещать, что такого не повторится? Опять же пустые слова — сдержать обещание он не сможет, слишком нуждается в алкоголе. Спросить, как самочувствие? Но по нему и так видно, что хреновее некуда. Сказать, что отныне Кас будет охоться только с Сэмом?       Эта мысль имеет смысл — так Кас будет в безопасности, рядом с тем, кто не кинет его одного в опасности ночью. Да и просто в целом Сэм куда более надёжный человек, чем Дин. Более понимающий, чуткий, заботливый, внимательный, чистый — он просто лучше. — Мы больше не будем охотиться вместе. Теперь ты будешь с Сэмом — и только с ним, никаких заходов в одиночку, понял?       Кас распахивает глаза и смотрит на него так, будто Дин его пнул, и Дин не понимает, что не так. Он ведь сделал всё правильно, поставил Каса и Сэма вместе — они отлично работают и отношения у них довольно тёплые, так почему же во взгляде Каса такая смесь из обиды, шока и горечи? Может, он не ожидал, что Дин примет такое решение? — Дин, я понимаю, что доставил тебе и Сэму много проблем, — серьёзным тоном начинает Кас, зачем-то пытаясь сесть. — Ты нахрена двигаешься? — рычит Дин, подскакивая и кладя руки на плечи, в противовес словам мягко направляя обратно в полностью горизонтальное положение. — Нам нужно поговорить, а говорить лёжа не принято, — упрямится Кас, нахмурившись.       Дин рыкает и сдерживает порыв хлопнуть себя по лбу, а Кастиэль послушно — наконец-то! — сползает назад, укладывая голову на подушку. — Вот и лежи. Ты ранен, так что можно поговорить и так.       Кас недоверчиво косится на него, но не предпринимает попыток сменить положение. Дин облегчённо выдыхает и садится рядом, давая понять, что внимательно слушает и всё в порядке. — Дин. Я знаю, что ведьма нанесла моей оболочке серьёзный урон, и я полностью восстановлюсь примерно через две недели, — Дин мысленно ужасается, ведь для ангела такой срок для лечения чертовски долог, — но я всё равно могу быть полезен. И могу сражаться примерно через десять дней. И, Дин, обещаю, в следующий раз я буду осторожнее и не позволю себя ранить.       Он слушает и не очень понимает, к чему Кас ведёт. Знать пусть даже приблизительные сроки его восстановления полезно, безусловно, и обещание быть осторожнее несколько успокаивает — Кас всегда старается сдержать данное слово. Но зачем он вообще это говорит? В прошлые разы, когда Сэм пытался выведать, в каком темпе всё заживает, Кас увиливал или давал расплывчатые и, как теперь понятно, лживые ответы. Так что поменялось? — Я могу быть полезен, Дин. Пожалуйста, разреши мне пойти с тобой, — заканчивает мини-речь Кас, и всё становится ясно.       И совершенно неясно.       Почему Кас хочет охотиться с ним? После того, как крупно Дин облажался, он должен радоваться, а не убеждать взять его с собой. Отец бы за такой промах врезал и не позволял охотиться ни в одиночку, ни с Сэмом — только с ним, уверенный, что Дин снова всё испортит. Это было логично, и потому Дин и собирается дистанцироваться от Каса и Сэма. Но вот просьба Каса не имеет никакой логики — зачем напрашиваться к тому, кто чуть не угробил? — Кас… Тебе будет лучше с Сэмом. — Но я не хочу с Сэмом, — упрямится Кас. — В смысле, Сэм отличный охотник, и мне нравится охотиться с ним. Но я хочу охотиться с тобой.       Дин тяжело сглатывает, а Кас смотрит на него серьёзно и твёрдо, и он теряется. Противостоять его голубым глазам вот так адски трудно, но он понимает, что сейчас не время уступать. Он обязан обезопасить Каса, хотя бы до тех пор, пока он не научится быть более аккуратным и внимательным к чувствам других и не бросит пить — по крайней мере не начнёт употреблять не чаще раза в месяц. — Кас, твоя рана — моя вина. И я не хочу, чтобы это повторилось. Поэтому ты будешь с Сэмом, и это не обсуждается.       Ну вот, он сказал это. Вслух, Касу. От признания становится и легче, и тяжелее, и он поднимается, собираясь пойти и напиться в своей комнате, заедая виски пирогом с апельсинами и лимоном. Но стоит ему повернуться спиной и сделать шаг, как Кас крепко вцепляется в его запястье, вынуждая плюхнуться обратно. Дин дёргается и испуганно оглядывает Каса, убеждаясь, что упал не на него и Кас в порядке лежит рядом, а красных пятен на бинтах не стало больше. — Ты что творишь?! — Это не твоя вина.       Тишина оглушает, и Дин тупо таращится на Кастиэля, важно смотрящего в ответ. Кас только что сморозил какую-то чушь, и он садится, пытаясь вырвать руку из чужой хватки. Безрезультатно, словно в бетон закатали. — Моя. Я оставил тебя одного. — Не твоя, — стоит на своём Кас, хмурясь, и Дин начинает чувствовать раздражение. — НЕ твоя, Дин. Ты не знал, что ведьма вычислила нас, не знал, что она решит напасть. Мы только прибыли в город и даже не успели толком опросить полицию и местных. Никто не мог предугадать такое развитие событий. Твоей вины здесь нет. Я тебя ни в чём не виню, Дин, — тон его голоса приобретает мягкость, а взгляд покидает жёсткость. Он выглядит ласковым и чуточку обеспокоенным, и у Дина всё скручивается под рёбрами — снова.       Торнадо в груди закручивается, и он готов возненавидеть это ощущение. Рядом с Касом он практически всё время чувствует себя последним ублюдком, переплюнувшим даже отца. Он не заслуживает этого ангела, смотрящего так заботливо, без малейшего намёка на обвинение или неприязнь, и Дин читает в его взгляде любовь — всепрощающую, чистую и открытую.       И ненавидит себя — потому что он не тот, кто достоин этой любви, не тот, кто способен сделать кого-то счастливым. Но счастье Каса, натерпевшегося за свою жизнь, вынесшего колоссальное количество боли, зависит от него, и он не может переложить это в чужие руки.       Вопрос в том, как он поступит — продолжит игнорировать и быть мудаком как отец, надеясь, что время и жёсткость сотрут чувства, или попробует исправиться и сделать Каса счастливым.       Кас терпеливо ждёт, и Дин разрывается на части, не представляя, какой выбор правильный, как поступить лучше. Рядом нет отца, говорящего, что и как делать, рядом нет Сэма, знающего как обращаться с подобным и выходить из ситуации с минимальным душеным ущербом. Здесь только он и Кас, и он должен сделать выбор.       Отстраниться или сблизиться, быть жестоким или нежным, стать отцом и причинить боль, чтобы избавить от неё в будущем или попытаться стать лучше и сделать счастливым здесь и сейчас.       Дин кусает губу, опустив глаза на их руки, и совершенно не знает, что выбрать. Кас ведь будет жить после него и жить очень долго, так не лучше ли избавить его от чувств, которые после смерти Дина будут мучить его? Но ведь кто знает, сколько осталось самому Касу, учитывая, как часто он умирает — так не лучше ли просто наслаждаться и брать всё, что можно? — Дин? — робко зовёт Кас, и он поднимает голову. — Мм? — Так мне можно будет с тобой?       Да.       Нет.       Да или нет? — Только после того, как ты полностью вылечишься.       Кас сияет улыбкой, переместив руку с его запястья на ладонь, и Дин отвечает, переплетя их пальцы. Держаться с кем-то за руки, держаться с Кастиэлем за руки странно, но приятно, и по телу расползается непривычное тепло. Ему нравится, и он улыбается, разглядывая Каса — всё так же бледного и уставшего, но всё равно красивого. Его глаза живые и яркие, чистые и насыщенно-голубые, глубокие как море, и Дин, наверное, утонет. Потеряется и никогда не всплывёт, навечно оставшись в синей глубине.       Но это и не плохо — потерявшись, он станет лучшей версией себя, пусть и ненастоящей. — Ты так и не ответил — тебе понравился пирог? — внезапно напоминает Кас, и Дин рассеяно моргает. — Да, ты хорошо постарался, — он кладёт ладонь ему на щеку и ласково гладит большим пальцем, и зрачки Каса расширяются, заслоняя синеву радужки. — А за хорошую работу принято получать награду.       Кас облизывает сухие губы и неверяще смотрит на него, но напополам с сомнением там теплится надежда, и Дин окончательно принимает решение, отрезая все пути отступления.       Он наклоняется вперёд и мягко целует Каса, немедленно получая неловкий ответ, и в этот момент воронка в груди затихает, а в голове появляются намётки плана и модель будущего поведения.       Азазель считал Дина убийцей, отец — оружием отмщения, но для Каса он всегда был просто Дин.       Поэтому ради него он изменится и станет идеальным парнем.

      Дин погружается под воду и начинает тонуть.