Вспоминай

Metallica — Fade To Black

— Вспоминай! — ладонь сестры Ванды холодит лоб, но разжигает праведным огнём мысли. Пьетро морщится, закрывает глаза и вновь попадает в какой-то замысловатый бесконечный тоннель — кажется в тот, из которого и явился сюда. «Куда, чёрт побери, сюда?!» Сознание расщепляется на частицы, обрывки, всё полыхает алым — её — цветом, хочется закричать, вырваться — сбежать, но такая магия не позволит. Ванда сильна — сильнее всех, кого он знал: телепатов, синих зверей, отца. Быть может, равна ей Джин, но это стоило бы проверить в честной схватке — Питер бы посмотрел на эту битву с превеликим… «Питер!» Не Пьетро — никогда им не был и не будет. Совсем другой, озорной, обезбашенный, наверняка быстрее — на сто процентов живее. «Я Питер. Мутант». Ветер звенит в ушах, скорость — запредельная, доступная ему одному, им покорённая, с ним повенчанная. Другие — медленные, нерасторопные, за ним не поспевающие. Ему смешно, он разносит всё в щепки и веселится, веселится, веселится… А здесь — не так весело. Здесь всё по-другому. Как-то искусственно. Дома лучше, хоть и там проблем вагон. Образ отца — Магнето — перед глазами явный, суровый и отливает металлом. Память из лоскутных кусков сшивается алыми нитями воедино, отдавая в область сердца болью. Питер понимает, что Ванда видит всё это, но противиться не хочет — её болью он сам затоплен до самых краев. Ванда и есть воплощение боли. И Питеру её несказанно жаль. «Всё хорошо» неоновой надписью на стенах его воспалённой памяти, и он с мягкой усмешкой делает шаг навстречу, открывая Ванде двери в свой мир. Вот Джин, огненная и безумная, подобная названной сестре, вот профессор Икс, спаситель заблудших душ и альтруист чистой воды, вот отец, наживший полсвета врагов и готовый биться до конца. Всё это — жизнь Пьетро на ладони, оборотная сторона Вселенной; там есть место мутантам, там войны, там солнце, там смерть и рождение. Там — его дом. «Так почему я оказался в твоём, Ванда?» Алые нити растворяются, будто и не было их никогда — Питер хватает ртом воздух и открывает глаза. Ладонь Ванды холодит щеку, и он хватается за неё, как за спасительную соломинку. Чувствует, что разрыдается, как ребёнок, если посмеет посмотреть на Ванду, и смотрит с жадностью, с трясущимися губами, с невысказанными словами — она прошила свою боль с его собственной, и отныне они роднее некуда. — Прости меня, Питер. Я не имела права… Плечи дрожат, бездонные зелëные глаза наполняются слезами, слёзы скатываются вниз, он машинально стирает их с бледных щек и тянет Ванду к себе — прижимает, что есть силы, носом утыкается в рыжие волосы и кричит в своей голове сдаётся этому горю. — Что-нибудь придумаем, сестрёнка. Я не в обиде, правда. Объятие её сильнее красных пламенных линий — Питер знает, что не ему это предназначалось, не ему стоять здесь и стирать эти горькие слёзы, но он вкопанный, впаянный в землю, принимает всё это и бережно прячет внутри себя. Прости, Пьетро, что на твоём месте не ты. Ванда отстраняется, поражённая, касается белых волос и шепчет, пробивая в Питере дыру навылет: — Он сказал бы так же. Всегда говорил. А после прижимается лбом ко лбу, пальцы их переплетает и расстреливает в упор: — Ты вернешься домой, Питер. Я обещаю. Но пока я не нашла выход… Ты останешься со мной? Питер расплавляется в её глазах, чувствует связь нерушимую, которую ни смертью, ни вселенными не разорвать, руки держит, теплом своим делится напополам, врёт самому себе — на дюйм больше отдает сестре, и раны, общие на двоих, сшивает ответом: — Останусь. В этом мире дом у меня один. Ты.