Соль на рану

1

      — Прикройте огнём, мать вашу! Прикройте! Джен, запрашивай помощь! — Грег орал так, словно хотел перекричать канонаду, грохотавшую над нашими головами.       Куда там… сейчас по нашему прижавшемуся к земле взводу работала, кажется, вся окрестная артиллерия. Ну, или просто так казалось, но уши закладывало.       Всё пошло наперекосяк, как только мы напоролись на разъезд — не там и не тогда, когда он должен был следовать, согласно данным, которые майору Уилсону передали из разведки. Но предъявлять претензии поздно. Положить всех мы не успели, какая-то из недобитых тварей, видимо, успела вызвать по рации подкрепление — и дальше над нашей головой разверзся ад.       Несколько мин взорвались совсем рядом с нашим спешно выкопанным окопом, так что комья земли засыпали рацию. Но лучше земля, чем осколки или гранаты. Ребятам слева повезло меньше. Осложнялось всё тем, что рация трещала, гудела, но работать по-человечески отказывалась, и все мои попытки достучаться до командования и доложить о том, в какой переплёт мы угодили, оканчивались ничем.       — Там Томми зацепило! И Рика! — проорал Майк, наклоняясь к Грегу, сержанту, прямо через моё плечо. — Надо оттащить их и вызвать медиков!       — Нам скоро всем тут медики понадобятся, — огрызнулся Грег.       Над головой у нас с угрожающим гулом пролетел снаряд и ухнул взрывом.       — Вилка! — крикнул кто-то справа. — Сейчас накроют!       В рации наконец послышался треск, и прорвался прерывающийся голос майора Уилсона:       — Прорываться вперёд и занять первую линию.       Вперёд, чтоб тебя! На пулемёты? При том, что наших пулемётчиков разнесло в клочья вместе с пулемётом одной из первых гранат. Достучаться до штаба или хотя бы сообщить Уилсону, что у нас тяжелораненые и ситуация явно выходит из-под контроля, не получалось. Грег, выругавшись сквозь зубы, отполз, а я подумала, что надо бы последовать за ним, пока следующая граната не прилетела в наш окоп.       Чутьё меня не обмануло — стоило выбраться, как по ушам ударил пугающий неотвратимостью гул — окоп перестал существовать. Пара осколков звякнула по каске, третий вонзился в рацию, расколов корпус — я в голос чертыхнулась. Хотя, наверное, ругаться не стоило, потому что без рации осколок прилетел бы аккурат мне в бедро. Но теперь мы остались без связи, и неизвестно, что из моих последних сообщений дошло до штаба. Может статься, что и вообще ничего. Тогда нам крышка, потому что Уилсон требует атаковать — он где-то на фланге с остальными ребятами, — а здесь со мной Грег и полтора десятка бойцов. Без пулемётов. И даже подкрепление вызвать больше не удастся.       Рация стала бесполезным балластом, я выбросила её и подтянула на грудь автомат. Грег уже кричал на остальных, чтоб они подобрали сопли и двинулись вперёд. Он всё-таки хороший сержант, смог заставить их собраться. Десять автоматов затрещали в унисон, давая шанс второй группе пробраться вперёд, а потом и нам проползти. Вот так, перебежками, постоянно огрызаясь короткими очередями, мы подбирались ближе и ближе к вражеским позициям. Но, чёрт возьми, дорого же стоило нам это движение. Томми и Рик отстали, и оставалось только надеяться, что им хватит сил вернуться к своим, а штабу, в свою очередь, придёт в голову проверить, почему наш взвод пропал из эфира. Но это уже не моя головная боль. Вернее, не сейчас. Сейчас, кажется, наступал мой черёд ползти вперёд. Чёрт, даже не вспомнить, когда я в последний раз вот так пахала носом грязь до этой миссии.       Нас отстреливали. Достаточно методично, хотя и не так быстро, чтобы прикончить всех до того, как у нас кончится боекомплект. Пристёгивая пятый, последний магазин и переставляя регулировщик на одиночную стрельбу, я поймала себя на мысли, что всё отчаяннее вслушиваюсь в шум боя, надеясь расслышать вибрирующий звук винтов. Наши ведь пошлют вертолёты, не могут не послать — знают же, что мы пошли на этот чёртов рубеж, знают, что у нас большие проблемы.       Над бруствером из полных песка мешков мелькнула тёмно-серая каска. Я выстрелила по ней не целясь. До того ли было в этом аду, чтобы тщательно высматривать мишень. Каска исчезла, мы ползли дальше.       И вот наступила секунда тишины. Грег приподнялся и зашвырнул за бруствер гранату. Ухнул взрыв, потом ещё один. Затем солдаты один за другим стали перебираться через мешки. Одной из последних спрыгнула в захваченный окоп и я. Взрывами стенки окопа осыпало, земля наползала на дощатые ограждения, тут и там валялись пустые ящики от патронов. И мертвецы. Человек десять, а может и больше, если пройти дальше до умолкшего пулемётного гнезда. Кровь, лоскуты тёмно-серой формы, мятые, простреленные каски, остановившиеся глаза. Смерть во всём её неприглядном величии. Тут бок о бок лежали рядовые и старший, судя по погонам, лейтенант. Чёрт бы побрал этих тварей. Сколько наших положили, прежде чем подохнуть!       Грегу удалось найти всего один ящик патронов. Двоих ребят он тут же посадил набивать магазины, остальные должны были готовиться удерживать эту линию обороны… Понять бы, что там с майором и остальными. Траншея дальше обвалилась, судя по всему, от взрыва гранат. Пройти можно, но непросто. Потом, когда тут обоснуемся. Канонада раздавалась теперь где-то в стороне, а отсюда, кажется, враг драпанул во все лопатки. Трусы. Ненавижу трусов. Хотя воевать против них, конечно, веселее.

2

      Нас осталось десять. Грег выставил двоих часовыми. Снарядить удалось двадцать два магазина. По два на человека. Лучше, чем ничего. И где же, чёрт возьми, остальные? Мне откровенно не по себе становилось при мысли о том, что мы по-прежнему не можем передать ни слова.       Тут вдруг через шум далёкого боя послышался рёв моторов. И доносился он со стороны вражеского тыла.       — Это ловушка! — крикнул Грег, осознав, что, выполняя последний приказ, мы слишком отдалились от нашей линии фронта. — Если они подтянут сейчас новые силы — нам крышка.       Ловушка?! Что за чёрт? Уилсон требовал прорываться, мы ожидали, что здесь встретимся с его группой. Может, они просто уже мертвы? Или оказались немного в другой стороне? Отсутствие связи невероятно усложнило жизнь.       Впрочем, пока нет связи, я просто солдат. И Грег подал мне два полных магазина. Один присоединить, второй в разгрузку. Мало. Моторы ревели всё ближе. Вскоре уже стало можно различить очертания уродливых громоздких джипов с широко расставленными колёсами и расплывчатыми пятнами камуфляжа по кузову. Над крышей переднего ощерился из-за щитка пулемёт. А у нас всего по два магазина. Ещё у некоторых по гранате, да у каждого по ножу, но ножи тут едва ли помогут.       Мы залегли в только что раскуроченную траншею рядом с телами наших врагов и ждали. Мелькнула безумная надежда на то, что эта колонна сейчас свернёт и поедет вдоль фронта. Но пулемёт хлестнул длинной очередью, пули со свистом стали врезаться в мешки песка у нас за головами. Пристреливаются. Следующий заход дадут пониже, или у них даже найдётся что-то повеселее.       Я плотно прижала приклад к плечу и сощурилась. Экономить патроны, экономить. Мне казалось, я смогла различить очертания стрелка за пулемётом, щиток прикрывал его не полностью. Палец плавно надавил на спуск. Приклад дёрнулся. Машина продолжала приближаться, пулемёт продолжал стрелять. Промазала? Вот чёрт!       Джипы остановились правее нас, оттуда высыпали солдаты. Под прикрытием пулемётного огня они, пригибаясь, бежали в нашу сторону и, когда пулемёт смолк на перезарядку, сами начали стрельбу. Их было больше, у них не было недостатка в патронах, и они явно ощущали себя хозяевами положения. Даже когда отдельным везунчикам из нашей группы, уже из её жалких остатков удалось снять двоих или троих. Я, кажется, достала четвёртого.       Грег крикнул: «гранаты» — и несколько гранат полетело навстречу наступающим. Дым клубами взвился вверх — легло ещё несколько. Но тех, кто шёл, было больше. Всё равно больше.       Затвор сухо щёлкнул. Пусто. Новый магазин. Последний. Душа против воли обращается в слух — что, если всё-таки наши придут, прилетят… Грег со стоном повалился на дно траншеи. Хрипит, дышит, но ранен, я посмотреть не могу — враги подходят всё ближе, подползают, окружают нас. Справа один из наших автоматов смолкает. Потом ещё. Твари! Как же так получилось, чёрт бы вас побрал! Утром мы выезжали с базы, нас было почти три сотни человек, целая рота. Майор Уилсон поехал с нами, передав командование батальоном своему заму. Ничто, чёрт возьми, не предвещало… А теперь нас меньше десятка.       Я пыталась целиться тщательно, но целей было слишком много, прикончить хотелось каждого, а магазин уже пуст… Сержант, кажется, перестал стонать, или я совсем оглохла от этого адского шума? Пистолет оказался в руке машинально, я ещё до конца не осознала, что делаю. Идти было некуда, но я исступлённо пробиралась вдоль полуобвалившегося края траншеи, стреляла, пряталась, снова шла. Наткнулась на двоих убитых товарищей — блеснула надежда пополнить боезапас, но их магазины оказались пусты — я обречённо повернула обратно. Огненное безумие продолжалось. Я потеряла счёт времени — оно будто остановилось, а область моего внимания сузилась до штырька прицела — в реальность меня вернул щелчок пустого магазина. Больше патронов нет. Всё.       Магазины опустели не только у меня. Автоматы и пистолеты затихали, никто не кричал: «я пустой» — все понимали, что кричи-не кричи, ничего не изменится. И в определённый момент в траншею прямо передо мной спрыгнул вражеский солдат. А позади — ещё один. Их было много. Слишком много, чтобы справиться ножом, но и сдаваться без боя — никогда! Я схватилась за рукоятку, закреплённую на поясе сзади, скорее обречённо, но была готова собрать все силы в кулак, чтобы зарезать хотя бы ещё одного врага. Не успела — ближайший из солдат оказался проворнее, коротким точным ударом приклада по рёбрам выбил воздух из моих лёгких. Я упала. Сразу за тем на меня навалился другой, заломил руки за спину, и в запястья врезался острый жёсткий пластик, а на голову опустился чёрный плотный мешок.

3

      Нас, кто остался в живых, раскидали по машинам и повезли, очевидно, на какую-то свою базу. С учётом того, насколько долго пришлось считать ухабы на жёстком полу кузова, она была довольно далеко от линии фронта. Километров сто или даже больше. Настроение было мрачным — они целенаправленно захватили в плен именно нас. Это не к добру. Чёрный колпак на голове мешает даже оглядеться, а поворотов было столько, что я уже потеряла им счёт.       Рёбра побаливают, но это мелочь — хуже, что я едва чувствую пальцы — пластиковая стяжка сильно пережимает запястья, затрудняя приток крови. Но надеяться не на что — не дадут они мне потерять чувствительность в кистях. Слишком большой простор для болевых воздействий от ломания пальцев до вырывания ногтей. Им мои руки даже нужнее, чем мне.       Сразу по приезду, понятное дело, поволокли в камеру. Две пары рук схватили подмышки и потащили по коридорам, даже не предложили идти самой. Наверное, потому что не хотели снимать колпак. Волочили спиной вперёд, грубо и бесцеремонно, и переговаривались на своём. Фраз было не разобрать — мешал колпак, закрывающий видимость, да и голова всё ещё шумела после той гранаты. Я различала только этот каркающий язык. Мне он никогда не нравился, а теперь, когда я знала, что сказанные на нём фразы, — обо мне, а судя по интонации, это что-то сальное, отвращение только возрастало.       Кажется, дошли. Один из них поставил меня на ноги и придерживал за плечо. Второй, похоже, занялся моими ботинками. Разумеется, берцы мне не оставят, чтобы не дай Бог шнурками не задушилась. Так и происходит, чувствую, как нож режет шнурки, и ботинки перестают плотно сжимать стопы и голени. Закончив, второй резко сдёрнул с меня обувь. Затем послышался шум замка, странный — кажется, не только механика, уж больно тихий щелчок. Прислушиваюсь, скорее, на автомате, поскольку вряд ли смогу каким-то образом его взломать.       Первый сорвал с меня колпак и с такой силой втолкнул в камеру, что я не удержала равновесия и упала на пол. За спиной раздался гогот — нет ничего смешнее, чем падающий человек, а когда это противник, да ещё со скованными за спиной руками… Умора, конечно. Я стиснула зубы и оглянулась — из камеры свет коридора казался ослепительным, но очень скоро окно дверного проёма сузилось до тонкой полоски, а потом и она полностью исчезла, оставив меня в кромешной темноте. Ну да, размечталась! Свет таким, как я, не полагается.       Камера оказалась небольшой, со спёртым воздухом и ледяным бетонным полом. Пока я смерила шагами предоставленное мне пространство, ноги уже заныли от холода. Но это заключение долго не продлится — они не стали освобождать мои руки, стало быть надолго в покое оставлять не собираются. Интересно, кто явится по мою душу первым?       Время тянулось медленно, я не хотела садиться на ледяной пол, надеялась немного поберечь здоровье. Ха, какая я пока привередливая — здоровье беречь собралась! После первого же допроса забросят в камеру, я и встать не смогу — вот тогда и посмотрим, где окажется моё желание поберечь здоровье. Перспектива, маячившая перед глазами, была мрачнее некуда. Боль в боку действовала на нервы всё сильнее, а смешиваясь с ноющей в ступнях, постепенно сводила с ума.       Слух почти пришёл в норму, в ушах уже не шумело на одной писклявой ноте, и я различила возню за дверью. Судя по разномастному топоту, приближалось несколько человек. А вот и первые мои гости, наверное, пришли пригласить на допрос. Я не сомневалась, что будут допрашивать — иначе бы постреляли там, где накрыли. Этим тварям от нас что-то надо.       Щелчок замка не был неожиданностью, но я против воли вздрогнула. Сколько бы ты себя ни готовил к тому, что может произойти, вот так просто принять это невозможно. Дверь отворилась наружу, и в слепящем привыкшие к темноте глаза свете коридора показалось четыре фигуры. Какая честь, аж вчетвером явились против девчонки. Двое вошли в камеру, ещё двое остались снаружи. Кровожадные улыбки меня смутили. Обычно на допросы водят в более суровом настроении.       Вошедшие спокойно направились ко мне. Я гордо подняла голову и смотрела им в глаза, стараясь не показывать страха, но ноги против воли сделали полшага назад. Чёртовы инстинкты, включаются всегда не вовремя! В этот момент тот, что был правее, вдруг резко сократил дистанцию и, схватив меня за плечо, стукнул в солнечное сплетение. Я заметила летящий кулак буквально за долю секунды до удушающей боли и не успела напрячь мышцы. Боль сковала тело, заставив практически упасть — удар был сильный и хорошо поставленный. Гады подхватили под руки моё скрюченное болью тело и потащили прочь из камеры.       Я не понимала, зачем это представление. Ещё там, в бетонной клетке, когда глаза привыкли к свету, по форме я поняла, что передо мной рядовые, офицеров среди них не было. Таким обычно запрещается затевать самодеятельность, если пленник важен. Вывод пришёл сам собой — меня просто отдадут на растерзание солдатам. Что же, слабое утешение, но это был бы лучший исход, чем ожидаемые мной до этого допросы. Впрочем, сейчас я могла только, кашляя и хрипя, пытаться восстановить дыхание — ребята технично волокли меня куда-то по коридорам, а я была не в силах даже посмотреть вперёд, шаря глазами по полу под ногами.       Шли несколько минут, будто в другой корпус базы, пару сотен метров извилистых коридоров. Вывернутые под грузом тела суставы вопили об отдыхе, а лоб покрылся испариной. Я мужественно не давала себе скулить, хотя стоны уже просились наружу. Вскоре дыхание восстановилось, я уже смотрела, куда меня волокут эти ребята — бесполезные надежды опознать двери или запомнить маршрут. Коридор извивался, но без развилок, а те две двери, что попались по ходу движения, не носили опознавательных знаков. Может, мы вообще под землёй, как знать.       Доволокли — двустворчатая дверь передо мной распахнулась и конвоиры втащили меня в довольно просторное помещение, похожее на столовую. Я бегло окинула его взглядом — порядка двадцати человек в военном камуфляже, столы, стулья, глухие стены, раздача где-то вдалеке в другой части комнаты. Точно столовая, определённо не допросная. По спине пробежал холодок, уж больно всё это смахивает на воплощение моей мрачной догадки. Радистка, что с неё взять — разве что отдать на потеху взводу солдат. После такой вечеринки от меня ничего не останется.       Едва мы показались в дверях, публика внутри оживилась. Сейчас я прекрасно понимала их язык и уже слышала, что они говорят. Пока конвой тащил меня по помещению, мой слух улавливал сальные шутки: «Красная шапка попала к волкам, и они разберут её по кускам», «Что у тебя под камуфляжем, сучка?», «Ставлю сотню, что эту ночь она не переживёт!». Я стиснула зубы — вполне возможно, так и будет. Лучше, чтобы так. Но как же чертовски трудно принимать такую судьбу!       Конвоиры усадили меня на отдельно стоящий стул, так что спинка оказалась между моих заведённых за спину рук. Умно — самостоятельно мне будет не встать с этого стула, если только вместе с ним — простой и быстрый побег исключён. Я оглядела толпу ненавидящим взглядом — несколько десятков глаз в ответ буквально пожирали меня, будто я вожделенный стейк на их бюргерском барбекю. Конвоиры уже затерялись среди остальных, и ко мне подошёл кто-то из присутствующих, чуть старше по званию, наверное, раз они выбрали его. Я вздёрнула подбородок, смотрела ему в глаза прямо и гордо, не видать ему моего страха!       — Красивая островная сучка. Лакомый кусочек.       Он проговорил это с акцентом, но нарочито медленно и, схватив меня за подбородок, нагнулся к моему лицу. Как опрометчиво — неужели он думает, что тренированный боец армии её Величества будет трепетать от сальных фразочек? Я выдержала взгляд и плюнула ему в лицо — попала на щёку. Я знала, что он меня ударит за это, такое оскорбление никто бы не снёс, а этот напыщенный ублюдок получил своё ещё и прилюдно — жёсткая пощёчина, с замахом, пришедшаяся частью на скулу, частью на ухо, не заставила себя ждать. Больно, челюсть слегка хрустнула, но, кажется, ничего серьёзного — я повела головой, разминая шею, попробовала открыть и закрыть рот — челюсть в порядке, а во рту появился солёный вкус — зубы пробили слизистую изнутри. Следующий плевок я отправила на пол и снова подняла ненавидящий взгляд на задаваку.       «Предлагаю сначала устроить маскарад! — обратился он на своём к остальным присутствующим. — Эта сучка скалит зубы. Потому что всё ещё в своей форме, которая греет её самооценку. Лишим её опоры!»

4

      Они, наверное, были уверены, что я не понимаю речь. Кажется, собирались во что-то меня переодеть. Плевать, хоть пусть раздевают. Чем быстрее всё закончится, тем лучше. Вызвавшийся главарь расстегнул мой комбинезон до талии и стянул, выворачивая, верхнюю часть на руки, тем самым оголил плечи и грудь. Руки ещё плотнее прижались к спинке стула, болью в запястьях напоминая о стяжках. На мне была майка и бюстгальтер, так что пока мне было совсем всё равно, что они творят. Кто-то из толпы передал ему фуражку, их фуражку, богомерзкой расцветки с их же богомерзкими опознавательными знаками. Главный снова приблизился, распустил мои волосы и нахлобучил её мне на голову. Отойдя, хмыкнул, а в толпе раздался весёлый гомон.       «Так сексуальнее, правда? — поинтересовался он у солдат. — Как будто своя, родная, ласковая…»       Меня обступили плотным кружком, а я лишь с ненавистью сверлила их взглядом. Не в силах ничего изменить, оставалось лишь плыть по течению, но было до одури противно. Главный критически посмотрел на меня и вытащил нож.       Приблизившись, он надрезал майку у меня на груди и разорвал так, чтобы можно было отчётливо разглядеть лифчик. Неприятное действо. Стриптиз наоборот, не я раздеваюсь, а меня раздевают. Коробило только то, что я — боец, солдат отряда специального назначения, сейчас выступаю в роли… игрушки, на которую будут дрочить, которую будут иметь. Их похоть оскорбляла меня больше всего.       Насмотревшись на разрез майки, главный прицокнул языком. Чего-то ему не хватало. Ублюдок снова взялся за нож.       «Без этого унылого комбинезона она будет смотреться ещё сексуальнее!» — хрипло прогоготал он и принялся разрезать комбинезон. Понятное дело, снимать его по-человечески никто бы не стал, чтобы меня не развязывать. Товарищи едва не аплодировали ему и пожирали моё тело глазами. Мне казалось, если они откроют рты, зальют весь пол своей слюной, как шарпеи.       Треск разрезаемой ткани и тихий шорох падающих обрезков возвестили о том, что я осталась почти голой. Под комбинезоном на мне было только бельё и майка теперь уже с разрезанным воротом. Смотреть на себя, чтобы убедиться в этом, я не стала. Предпочитала глядеть сквозь эти мерзкие похотливые рожи. А они рассматривали меня и продолжали обмениваться комментариями. Кто-то из них кинул заводиле китель.       «А так?»       Главный накинул китель на мои плечи, посмотрел критически и решительно поддел ножом мой бюстгальтер.       «Вот это тоже лишнее»       Я стиснула зубы, но что я могла сделать. Разве что не дать этим ублюдкам повод повеселиться, глядя на мою беспомощность… Впрочем, когда он дорезал плотную ткань и небрежным грубым жестом сжал в руке грудь, я не выдержала:       — Трусливая тварь, ты бы так на поле боя попробовал, я бы тебе руку прострелила!       Я вложила во фразу отвращение и ненависть, а они злобно захохотали. Конечно, что им с моих пустых угроз. А заводила небрежным движением снова хлестнул меня ладонью по лицу и процедил с акцентом:       — Молчала бы, сучка, пока мы другое занятие для твоего бойкого языка не придумали!       А только молчи не молчи — и так понятно, что дальше будет. Минутой раньше или минутой позже. Он ударил ещё раз. На этот раз в живот. Всё так же небрежно, будто вполсилы, но мне и этого хватило, чтоб задохнуться — заведённые за спинку стула руки мешали подготовиться, напрячь мышцы пресса. Я закашлялась. Они снова переговаривались между собой, с искажёнными возбуждением лицами, с горящими глазами. Я не вслушивалась — противно слушать, что именно взбредёт в голову сотворить со мной этим гадам. И так ясно, меня ждут унижения и боль.       Ко мне уже подскочил ещё один и тоже, ни сказав ни слова, влепил пощёчину. Что же у них за фетиш такой — по лицу бить… Глотая солёную кровь, я инстинктивно попыталась вжать голову в плечи, но это предсказуемо не помогло, и от следующего удара голова дёрнулась так, что почудилось, будто шея хрустнула.       «Полегче, приятель, рано убивать, ты чего!» — одёрнули ретивого сослуживца товарищи.       Лицо, живот, грудь, ребра… Они, казалось, просто забавы ради били, перешучиваясь между собой, то и дело поправляя ненавистную фуражку и одёргивая китель на моих вывернутых за спину плечах. Потом кто-то — лица я уже не разглядела — накинул на шею галстук. Я слишком поздно это почувствовала и не успела прижать подбородок к плечу, а петля мгновенно затянулась под самое горло, и узел аккуратно устроился в яремной впадине.       «Давай потуже!» — советовали из-за спины. Узел прижался плотнее, я замотала головой — бесполезно. Рука, затягивающая петлю, неумолимо вдавливала узел в шею, так что через пару мгновений мне уже стало трудно сглатывать. Во рту скапливалась кровавая слюна. Открыв глаза, я поняла, что все лица кажутся одинаково обезумевшими…       «Погоди, теперь дай подышать».       Петля ослабла. Судорожный вдох — и кашель под аккомпанемент злорадного смеха.       «Ну что, ещё разок?»       Я пыталась отстраниться, вырваться как угодно, раскачаться на стуле, чтобы упасть вместе с ним, даже несмотря на осознание, что для моих рук это закончится плачевно. Мне не дали. Кто-то сзади сгрёб мои волосы в кулак, не давая больше вертеть головой, а впереди тот, кто среди них считался за главного, с глумливой усмешкой снова взялся за галстук и начал медленно, глядя мне в глаза, его затягивать. Я сжимала зубы, дышала глубоко и торопливо, пытаясь надышаться впрок — кто знает, сколько ещё этот подонок будет меня душить — не могла согласиться сдаться, умирать без боя. Пусть умом я и понимала, что это могла бы быть самая лёгкая, доступная мне здесь смерть, инстинкт не позволял мне смириться.       Когда широкая лента снова пережала горло, а в ушах опять зазвучал смех этой солдатни, я захрипела. Отчаянно силясь вдохнуть, я дёргалась, наплевав на боль от натянутых волос, на боль в плечах, на боль, расползающуюся по избитому телу. Жить… дышать… Голова кружилась и сознание уплывало куда-то в сторону…       «Отпускай, Ральфи, она же сейчас отключится…»       Воздух. Глубокий сладкий вдох. На этот раз дали продышаться чуть дольше, потому что я успела не только избавиться от головокружения, но и сфокусировать зрение. Толпа никуда не делась. Они обступали меня стеной, и с моего стула казались мне высокими, чуть ли не под потолок. Сколько же их тут… скольких я переживу, если они возьмутся всерьёз. Но чёрт возьми, так ведь будет проще!       Внезапно толпа раздалась в стороны, солдаты вытянулись по стойке «смирно», глухо ударили каблуки. Кто-то пришёл. Я не видела, но слышала негромкий голос. Настолько негромкий, что слух, забитый шумом крови, отказывался понимать даже отдельные слова. А внезапный гость подошёл ближе, и я смогла его рассмотреть. Форма без единой складочки, орденский крест даже болтается. Погоны мне было не видно, но и так ясно, что не рядовой — вон как все притихли. И пришёл, кажется, по мою душу.       Офицер остановился напротив моего стула, заложил руки за спину и молчал, придирчиво рассматривая моё едва прикрытое обрывками майки и белья тело. Наверное, нахлобученные на меня китель, галстук и фуражка изрядно добавляли живописности моему облику. Впрочем, я тоже молчала. Ждала. Дышать было больно, рёбра ныли на каждый вдох, кровь из разбитого носа и рассечённых губ, стекала по шее, частично впитывалась в галстук и по скользкой от пота коже прокладывала себе путь вниз к едва прикрытой груди. Я глядела на этого офицера, так же, как и на солдат — не скрывая презрения и ненависти, хотя, наверное, сейчас это было уже скорее напускное. Эти ребята успели меня здорово вымотать своими забавами, и я лишь усилием воли старалась казаться сильной. Старший чин смотрел на меня ровно, будто изучая, с лёгкой тенью уважения, что ли… Глаза у него были серо-голубые и холодные. Равнодушные. Бесчувственные. Впрочем, наверное, в наших застенках на этих ублюдков с материка смотрят так же.       За этой игрой в гляделки прошло пара минут. Он затем встрепенулся обвёл взглядом солдат, которые только что издевались надо мной, и процедил сквозь зубы:       «Прекратите этот балаган! — от таких слов даже главарь Ральфи слегка сгорбился. — Девушку освободить и привести ко мне! Выполнять!»       С этими словами он удалился. Едва появившееся в душе облегчение, когда солдаты принялись освобождать меня, очень быстро сменилась тревогой. Оставалось только надеяться, что офицер смог разглядеть во мне бойца, а не кусок мяса, каким меня видели рядовые. С бойцом другой разговор, более уважительный, по крайней мере. Хотя как знать.