Соль на рану

17

      Часы в «лодочке» длились невероятно долго. Временами усталое сознание проваливалось в невесомую дрёму, но эти урывки отдыха были настолько короткими, что, казалось, от них усталость только возрастает. Ландо сказал «завтра» — значит, меня оставили так на ночь, чтобы утром вернуться с новыми силами, как следует отдохнув, подкрепившись, умывшись и приведя себя в порядок. Да, мне это было недосягаемо. Волосы свалялись, тело пахло потом и грязью, кожа была чумазой и пёстрой, в разводах и ушибах. Да уж, человеческого во мне осталось совсем немного — сознание и разум. Только этим я, пожалуй, отличалась от раненного загнанного животного.       Мышцы затекли, горло снова пересохло. Мысли являлись самые что ни на есть мрачные. Тот факт, что полковник искал наших агентов, уже сам по себе означал, что Дэнни в опасности. Наличие его фотографии в этой папке указывало на то, что он как минимум может быть под подозрением. Вряд ли Ландо притащил мне весь фотоархив среднего командного состава. Наверняка собраны только те, в ком командование не уверено на сто процентов. Неужели Дэнни где-то допустил оплошность? Или управление не доработало легенду? Управление… неужто и там нашёлся предатель, который сдал меня Уилсону? Кто? Как это допустили? Там ведь регулярные проверки, постоянный контроль, прослушка, слежка, все за всеми, потому что слишком высок риск в военное время. И всё же, нашлась крыса, которая меня выдала.       А как полковник Ландо настолько быстро проверил мои данные по юго-западному фронту? Реально ли такое? Через Уилсона? Нет, я отмела это предположение. Уилсон не мог знать того, что слила я. А значит, Ландо пришлось бы связываться с той же крысой, чтобы проверить подлинность данных. Он не мог успеть. Подобные переговоры — процесс не минут, а часов, через связных и по безопасным каналам. Значит, просто обманул меня? Нагнетал обстановку перед расстрелом. Расстрелом, чёрт! Сплошной фарс, но этот спектакль подкосил меня, а потом уже пришёл Уилсон. Добивать…       От этих мыслей делалось горько и тошно — хотелось плакать, выть, кричать. Да, и плакала бы, и кричала, но физически я едва ли была на это способна.       За дверью снова зашуршали ключами. От одной мысли о майоре веко предательски задёргалось — давно меня не посещал нервный тик. Я только сейчас поняла, что Ландо мне уже не так страшен, а вот Уилсон… наверное, страх к нему отягощался чувством омерзения и унизительностью его похоти, иначе как это объяснить?       Я попыталась извернуться и увидеть, кто явился по мою душу на этот раз, но слишком резкое движение обернулось болью, которая охватила шею, спину, казалось, даже до черепа добралась. Значит, придётся ждать, пока новый — или старый? — палач подойдёт ближе. Я почти надеялась увидеть Ландо. Хотя и проклинала себя в глубине души за эту надежду, за свою слабость, за то, что позволила себе стать такой, какая есть. Испуганной. Надломленной. Способной говорить с врагом и отвечать на его вопросы, а не плевать с высоко поднятой головой. Только вот проклинать было не за что — человек слаб.       Поднять голову не удалось, но, кажется, я научилась узнавать шаги. Их снова было трое. Так что я уже не удивилась, когда в поле зрения очутились Ландо, Карл и Кристоф.       «Поднимите, — приказал Ландо на своём и тут же уточнил: — Вертикально».       В четыре руки его подручные быстро освободили меня от кандалов, что фиксировали ноги притянутыми к рукам. Разгибание, вопреки ожиданиям, принесло ещё больше боли, чем я испытывала, лёжа в свёрнутом состоянии. Я застонала от ломоты в спине и бёдрах, но никто и ухом не повёл. Хотя, Кристоф, наверное, порадовался, но я не видела его лица. Зажмурилась, пытаясь совладать с телом. Тем временем они освободили мои руки, сковали их спереди и, подняв вверх, зацепили цепь наручников за крюк. Меня не отрывали от пола, просто заставили вытянуться и привстать на цыпочки.       Вдоль позвоночника усилился кровоток, мышцы ломило, позвонки заныли. Будто все нервные окончания разом оголились. Вдох. Выдох. Я хотела унять эту боль как можно скорее. И всё же она была совсем другая, не похожая на боль под пыткой. Она показывала, что тело ещё живо, ещё в состоянии ощущать хоть что-то, кроме страданий.       Я в тревожным ожидании глядела на Ландо. А он смотрел на меня, словно оценивая осунувшееся лицо, синяки, чернеющие точки сигаретных ожогов.       Наконец полковник, видимо, удовлетворившись увиденным, нарушил молчание:       — Ну что же, капитан Мэйс, продолжим наш увлекательный разговор?        — О чём, Свен? — простонала я, уже понимая, что сил сопротивляться не осталось.       — Мне нужны подробности дислокации ваших войск на юго-западном фронте. Мой человек подтвердил то, что ты сказала, но ты ведь выложила не всё?       Я напряглась. Кто же мог ему такое подтвердить… И главное, зачем? Утомлённый страданием мозг не справлялся с таким сложным вопросом. С другой стороны, если его удовлетворил мой предыдущий ответ, может быть… может быть, удастся ещё раз откупиться? Сама мысль о том, чтобы отвечать на вопросы, уже давно перестала казаться дикой и оскорбительной.       — А что мне за это будет? — наконец завершив совсем недолгий торг с собой, спросила я негромко. — Что я получу за свою помощь?       — Лучше, Джена, я скажу, что тебе за это не будет, — произнес он с нажимом на «не», и его тон сделался жёстким и недобрым. — Прямо сейчас Кристоф не возьмёт молоток и не раздробит тебе лодыжки и колени. Этого достаточно? Или мне ещё повысить цену?       Я побледнела — попытка выторговать для себя хоть какое-то послабление провалилась с треском. Угроза лишиться важнейших при ходьбе суставов заставила меня заметно задрожать, оглашая тонким звоном цепи комнату, погрузившуюся в молчаливую паузу.       Несколько мгновений я собиралась с мыслями и пыталась найти хоть какие-то слова. Я понимала, что выполнить озвученные угрозы будет этой парочке садистов в удовольствие. Но сейчас, пока мои кости ещё целы, пока боль только обещана, я чувствовала в себе ещё каплю сил для спора.       — Я расскажу всё, что ты хочешь услышать, Свен, — наконец, подбирая слова, проговорила я, — но взамен я хочу не только сохранить суставы. Я хочу пить. Я отвечу на вопросы — ты дашь мне воды. Это будет честно.       Ландо усмехнулся, будто услышал колкую пошлость.       — Грамотно торгуешься, капитан Мэйс. Но просишь какую-то ерунду, — он на своём приказал кому-то из подручных принести мне попить. — Я всё равно собирался дать тебе воды, чтобы ты не умерла от обезвоживания раньше времени. И ты попьёшь, но не до, а после того, как всё мне скажешь.       Вернувшийся конвоир — Карл — принёс непочатую пол-литровую бутылку и передал Ландо. Тот взвесил её в руке и поставил на пол у стены так, чтобы я её видела.       — Говори, Джена, и вода твоя.       Я посмотрела на бутылку. Полная, под самое горлышко, немного запотевшая, с вожделенной голубоватой от цвета пластика влагой внутри.       — Что же ты хочешь знать? — нужно было выиграть немного времени, чтобы вспомнить, додумать, сообразить, какая информация будет выглядеть правдоподобно.       — Я рад, что ты решила сотрудничать, — Свен очаровательно улыбнулся. — Расскажи мне, где планируется основной удар, сколько будет использовано танковых дивизионов, что с авиационной поддержкой? В общем, всё, что тебе известно о наступлении в рамках Большого плана.       Я посмотрела на него, на бутылку, скосила взгляд на выжидающих Карла и Кристофа.       — Насколько я знаю, поддержку с воздуха осуществляют два полка. Номера не помню. Три танковые дивизии пойдут на прорыв, к ним же прикомандировано три артиллерийских полка. Атака намечается к востоку от города Унтерлаймбах. Это всё, что мне известно.       Горло пересохло от непривычно длинного монолога. Вроде бы должно выглядеть логично.       — А теперь дай воды, — добавила я, глядя в пол.       Ландо как ни в чём не бывало направился за бутылкой. Я провожала жадным взглядом каждое его движение. И вот он наклонился, поднял заветную бутылку, направился ко мне, откручивая крышку… но не попытался дать мне напиться! Только поднёс к глазам и чуть наклонил.       Думаю, в этот момент на моём лице отразилось дикое отчаяние — я уже видела, как он однажды сделал это, вылил пол-литра воды на пол прямо у меня под носом! Нет, только не это, я слишком хотела пить и уже чувствовала, как кривлюсь в умоляющей мине.       — Ты уверена? Нечего добавить? — вкрадчиво спросил полковник, всё сильнее накреняя горлышко. — Отвечай быстро, или лишишься и этой воды тоже.       — Уверена, — с трудом сглатывая, проговорила я. — Я сказала абсолютно всё, что знала про Большой план. Больше добавить нечего.       Я помедлила, не в силах отвести взгляд от бутылки, которая наклонялась всё сильнее и сильнее у самого своего лица. Глоток, хотя бы один глоток! Я перестала думать об остатках гордости и неожиданно даже для самой себя жалобно выговорила:       — Пожалуйста.       — Вот и закончился твой патриотизм, Джена! Так дёшево — на бутылке воды, — Ландо передал бутылку Кристофу. — Своя рубашка всегда оказывается ближе.       «Пусть она попьёт, — приказал он своему подручному. — Сколько захочет или сколько сможет».       Последние слова прозвучали зловеще, но мне было уже совсем плевать — хоть несколько глотков я точно сделаю.       Ландо зашагал к выходу, очевидно, получив желаемое, а конвоиры остались. Кристоф приблизился спереди, а Карл схватил за волосы и запрокинул мою голову назад.       Кристофа я уже не видела, но через пару мгновений в поле моего зрения показалась открытая бутылка с водой. Он наклонил её над моим лицом.       — Открой рот, если хочешь пить, — донеслось со спины, а сверху уже полилась вода.       Конечно, было слишком наивно ждать, что они дадут напиться по-человечески, так что в какой-то мере к подобному я была готова. Но не к тому, что вода польётся на лицо, заливая глаза и ноздри, затекая в уши — в рот попадало совсем мало.       При первой же попытке «пить» я осознала, что это почти невозможно. Выгнутое назад горло едва реагировало на мои отчаянные попытки проглотить ту воду, что накопилась во рту.       А ещё вода мешала дышать… но выплюнуть её у меня не хватило мужества. Отчаянно дёрнувшись и на мгновение чуть освободив шею, я сглотнула. Закашлялась. Кристоф лил воду не постоянно, а выплёскивал, резко наклоняя бутылку. Один глоток я сделала. Какой ценой он мне дался…       Вода опять плеснула в ноздри, потекла по подбородку ниже, к ключицам — холодная желанная вода впустую стекала по моему телу. Проклятье!       Ещё один глоток. Судорожный, на грани захлёбывания, через темноту в глазах. Ненавижу этих ублюдков!       Бутылка в руках садиста опустела, он отбросил её к стене. Карл отпустил волосы — я с трудом вернула голову в нормальное положение. Едва ли можно сказать, что я попила. За двое суток чуть больше пол-литра воды — бесчеловечно, жестоко. А последнее измывательство… ещё и подло. И Ландо с его язвительным замечанием «чтобы не дать тебе умереть от обезвоживания»… Только, чтобы поиздеваться, показать превосходство и изобразить снисхождение.       Кристоф с глумливой улыбкой на лице заглянул мне в глаза и обратился к Карлу: «Посмотри на неё. Должно быть, очень обидно!». Он расхохотался, и я опустила голову, но её буквально через мгновение за волосы поднял Карл. Чуть глянув на меня, он тоже рассмеялся, что-то ответил Кристофу. Я больше не вслушивалась.       Это было унизительно. Это всё было унизительно, но я уже поставила себя в такое положение. Теперь оставалось только принимать последствия своих действий.       Да и был ли по большому счёту у меня выбор? Не было. С самого начала не было, потому что в их распоряжении время — самый важный ресурс, чтоб сломать. А в моём — только слепая надежда, что маячок… да нет никакой надежды. И не могло быть. Под землю сигнал не пробивает. Так что всё. Надо просто признать, что мои силы закончились.       Я облизнула влажные губы. Сухость в горле прошла — и на том спасибо. А вот до желудка вода, кажется, даже не добралась, впитавшись в иссушенную слизистую прямо в пищеводе.       Когда в допросную снова вошёл Ландо, я не посмотрела в его сторону. Похоже, он отправил новую порцию информации на проверку. Ну что же, если поверили предыдущей, то может статься, поверят и этой. Может…       — Ну и как, капитан, довольна? Теперь тебе лучше?        Его сарказм на фоне того, что только что сделали Кристоф с Карлом, казался язвительным сверх меры. Ярость охватила внезапно и сокрушительно.       — Ты грязный ублюдок, Свен.       Я не подняла головы, наверное, чтобы сэкономить силы.       — Выкладывай, с чем пожаловал или расстреляй уже к чертям собачьим!       Я устала. Я дико устала. И сейчас надеялась на то, что он удовлетворится полученной информацией, и я, наконец, стану окончательно бесполезной.       На мою вспышку он не отреагировал. Никак. Голос остался таким же спокойным.       — Расстреляю. Когда сочту нужным. А пока — у нас остался ещё один нерешённый вопрос.       Он подошёл ближе и сам приподнял мою голову за грязную паклю, в которую превратилась моя красивая некогда грива. Как только не побрезговал? Наши взгляды встретились. И он медленно растянул губы в улыбке.       — Фотографии, Джена. Ты так и не узнала ни одного человека. Это непростительно. И сейчас я дам тебе возможность исправиться.       Он даёт мне ещё один шанс… предать брата. Чёрт. Я мысленно настроилась и дальше никого не узнавать. Как жаль, что назвать наобум хоть кого-то тоже нельзя — ведь я не знала всех засланных агентов, так что могу ненароком подставить кого-то из наших, и тогда остальных, включая Дэнни, ждёт ужасная судьба.       Ландо пришёл с папкой, как вчера, и сейчас начал снова вытаскивать из неё снимки, поднося их по очереди к моему лицу. По моей неосознанной реакции уловил расстояние — примерно десять дюймов перед глазами — чтобы я различала чётко.       Он каждый раз спрашивал, то вкрадчиво, то жёстко, узнаю ли я человека на фото. А я всякий раз отвечала отрицательно. То качая головой из стороны в сторону, то словами, то отводя взгляд. Я пыталась запутать его. Ему нужно знать точно, чтобы уполномоченные люди могли схватить и пытать того, на кого я укажу. И пока я наверняка не сознаюсь, его командование не сможет запустить в работу соответствующий протокол.       Когда перед лицом возникла фотография Дэнни, я и бровью не повела. Вжилась в роль, наверное, а может, на сильные эмоции после последнего выпада сил не осталось. В какой-то момент фотографии пошли по второму кругу. Я уже закрылась, замкнулась в своём отрицании, несмотря на осознание, что гнев Свена за это молчание будет разрушительным и ужасным. Конечно, я понимала, что кара не заставит себя ждать, но пока не знала, какой она будет. Больше отступать некуда, поступиться нечем, остаётся только терпеть, стиснув зубы.       После очередного отрицательного качания головой, он вдруг резко, будто в сердцах, захлопнул папку:       — Ты удивительно упряма и глупа, Джена, — улыбка на лице, добродушная, даже ласковая, а тон жёсткий и холодный. — Ты хочешь начать всё сначала? Сколько дней ты продержишься без воды? Сколько переломов костей ты ещё выдержишь? Не безболезненных вывихов, а настоящих переломов? Только представь, пястные кости, запястья, лучевая, локтевая кости… Мне продолжать? — он внезапно хмыкнул. — Или сколько раз ты дашь себя трахнуть своему командиру?       Последние слова повисли в воздухе, и в этот момент я осознала, что последняя угроза пугает стократ сильнее, чем то, что Свен пообещал до этого. А он словно считал моё смятение и ужас по глазам. Или так в самом деле и было. Сразу за этим он отпустил меня, развернулся и вышел за дверь. За ним комнату покинули и его подручные.       Я осталась одна. Почему Кристоф с Карлом тоже ушли? В голову сразу пришёл ответ на этот вопрос, а сознание окутала паника. Нет, только не майор. Не надо. Чёрт! Лучше бы Ландо вернулся со своими ручными псами и продолжал ломать кости. Лучше… что угодно окажется лучше очередной встречи с майором Уилсоном.       Все эти мысли бесполезны. Я усилием воли заставила себя осознать цель. Пора бы уже забыть обо всём и принять свою участь, как есть, если я всё ещё хочу, чтобы Дэнни остался жив. Я ведь хочу? На что я пойду, чтобы молчать? Что ещё я способна вынести?

18

      Звук отворяющейся двери заставил меня вздрогнуть, но я не опустилась до того, чтобы повернуться и посмотреть. Я и так знала, кто пожаловал, просто не хотела верить. И вскоре он оказался у меня перед глазами. Джеймс Уилсон. Чтоб он провалился!       — Соскучилась? — оскалился майор, окидывая меня взглядом и подмечая мокрое лицо, прилипшие ко лбу пряди волос и напрягшиеся от холода соски.       Моя нагота, ставшая уже чем-то привычным, когда надо мной измывались Карл и Кристоф, под взглядом этого похотливого ублюдка казалась позорной, гадкой, унизительной — недостойной солдата, недостойной женщины. Его ощупывающий взгляд был оскорбительным, особенно на фоне того, что мы с ним оба — бойцы, солдаты, коллеги. Пусть и в прошлом.       В голове вертелось с десяток ядовитых ехидных фраз, которыми можно было бы ответить на эту издёвку. Но язык не поворачивался язвить. Кажется, время бесшабашной дерзости для меня прошло безвозвратно. Так что я только посмотрела на него, мысленно желая ему подохнуть в мучениях, и промолчала.       Майор выглядел возбужденным. Вальяжная походка, откровенно сальный взгляд, расслабленные движения. Он вытащил пачку из нагрудного кармана кителя, выбил из неё сигарету и сладостно закурил, потом посмотрел и подошёл совсем вплотную — между нами оставалось дюймов пять — и я инстинктивно сделала небольшой шаг назад, пытаясь отстраниться.       Уилсон заметил это, осклабился и, затянувшись, выдохнул мне в лицо. Снова. Дышать его воздухом, нюхать сигаретный дым было неприятно, но не смертельно, а вот посмотреть ему в глаза я не смогла — потупилась, задумчиво разглядывая пол.       Он вдруг наклонился ещё ближе к моей груди и, высунув язык, словно собака, лизнул по грудине снизу вверх. Делал это медленно и смачно, будто тут для него лакомый леденец, искоса поглядывая на меня.       Меня передёрнуло от отвращения, хотя, казалось бы, чего уж теперь… А он, пристально глянув мне в лицо, так же медленно провёл языком по моей шее, прямо поверх саднящих отметин, оставшихся от ремня. Я откинула голову назад, он тут же прихватил волосы, фиксируя такое положение, и повёл языком дальше, к уху, а потом по щеке. Я закрыла глаза. Пусть… пусть делает, что хочет. Я выдержу. И не позволю им ещё и Дэнни забрать в эти адские застенки. У всего есть предел, есть он и у моего терпения, но некоторые вещи нельзя сломать. Во всяком случае, я хочу в это верить. Я хочу заставить себя в это поверить.       Уилсон между тем уже вовсю мял мою грудь, сжимая обожжённый сосок и глядя, как кривится от боли моё лицо. Потом его руки пошли дальше шарить по телу, прищипывая кожу, царапая начавшие подживать ссадины и ожоги. Ничего-ничего, я же выдержу это, правда? Дэнни, я это выдержу. Ты ведь со мной. Ты ведь обо мне вспоминаешь, когда слушаешь эту резкую каркающую речь на совещаниях, когда сам отдаёшь на этом лающем языке приказы своим подчинённым, когда изучаешь фронтовые сводки… И когда тёмными ночами составляешь шифрованные донесения для нашего управления. Я верю, я знаю, что ты меня не забываешь. Я ничего им не скажу.       Уилсон отстранился через какое-то время, прошёлся по комнате и вернулся с папкой Ландо в руках. Открыв её, кисло поморщился:       — Какая тоска! — досадливо проговорил он, глядя на фото внутри. — Я думаю, полковник не обидится, если мы до опознания немного поиграем, верно?       Испытывает терпение и самообладание. Неприятная вилка — сказать, что я готова назвать известных людей прямо сейчас, или добровольно дать согласие «играть» в игры Уилсона. Мы же оба знаем, что это за игры… Всё моё существо противилось обоим вариантам, и потому я снова промолчала. Впрочем, от моего ответа, наверное, вряд ли что зависело. Сейчас Уилсон в этой комнате царь и бог, кто знает, оставил бы он меня в покое, если бы я и вправду опознала агентов?       Майор поставил папку на пристенную полку, дошёл до кнопок управления лебёдкой и опустил крюк, наверное, на дюйм. Едва ли я могла с него соскочить, но натяжение троса чуть уменьшилось.       Он деловито обошёл меня сзади и на этот раз без предупреждения отвесил мне болезненный удар по левой голени. Правую ногу я отставила сама, не дожидаясь тычка.       — Догадливая сука. Хвалю.       Оскорбительные слова донеслись как будто издалека, я морально приготовилась к ещё одному изнасилованию, и они едва привлекли моё внимание. А за этим последовал шорох одежды и… вторжение.       Как и накануне, Уилсон двигался быстро и резко, ни капли не беспокоясь о том, что я ощущаю. Его бесцеремонные толчки причиняли страдания, хотелось закончить это поскорее — чем быстрее он кончит, тем раньше наступит избавление… От чего? Не знаю. От унижения. От мерзкого ощущения своей беспомощности и от осознания того, что меня грубо и незатейливо сношает мой собственный командир… Бывший командир, который предал и родину, и отряд, и меня. Не думать. Ни о чём не думать.       Закрыв глаза, я начала двигаться ему навстречу. Пусть кончит скорее, тварь. Мне казалось, его дыхание ускоряется, сквозь вздохи слышался уже предвкушающий рык… Но внезапно он прервался и покинул моё тело. Я невольно приготовилась к второму раунду, который должен стать ещё унизительнее и болезненнее, но сзади донеслись его нахальные слова:       — Не-не-не, даже не думай! Я вижу, что ты делаешь, тварь, — он почти шипел от злорадства и возбуждения. — Я собираюсь сегодня кончить тебе в рот. И ты проглотишь.       В рот?! Вот ублюдок. Терпеть такое унижение я была точно не намерена. Будучи связанной, не позволить насиловать себя я не могла, а вот не открывать рот, чтобы попустить ещё и это, была в состоянии. Откушу к чертям его огрызок, если попытается засунуть! Пусть хоть убивает, но сосать — не заставит, нет…       Он обошёл меня, ведя ладонью по телу — от ягодиц по талии, животу, вдоль рёбер до груди, и снова ухватил пальцами за сосок. Потянул, заставляя податься вперёд.       — Молчишь, сука, — он усмехнулся. — Боишься рот открыть? Думаешь, что сможешь этого избежать? Гордая слишком? Ты же такая правильная, такая неприступная. Была.       Он сжал пальцы и сделал истирающее движение. В глазах на мгновение потемнело, но я лишь поморщилась, глядя в сторону. Мимо его искажённого похотью и ощущением собственной вседозволенности лица. Он внезапно схватил и стиснул мой подбородок, не давая отвернуться.       — Всё сделаешь, что я скажу, и не думай отвертеться. И ещё в глаза мне смотреть будешь, когда я кончу.       — Пошёл ты… — процедила я сквозь зубы.       В отчаянном рывке вывернула подбородок из захвата. И сразу следом за этим ощутила его тяжёлую пятерню в районе уха. То ли намеренно, то ли просто промахнулся, но Уилсон едва не оглушил меня этой «пощечиной». Помутневшим взглядом я всё ещё видела его ухмыляющееся лицо — чтобы я не опустила голову, он придерживал меня за волосы.       — Ты будешь, — с нажимом сказал он. — Будешь мне сосать. Сама.       Майор отпустил мои волосы и вскоре вернулся с пассатижами.       — Или… Ты ведь уже догадалась, верно? — ухмылка скользнула по лицу, довольная и мерзкая. — Ты ведь понимаешь, что полковник ничего мне не сделает, даже если я вырву тебе все зубы?       Он снова встряхнул меня за волосы, заставляя морщиться.       — Выбирай сейчас. Я лишу тебя зубов и сам трахну в рот, или ты добровольно меня туда пустишь и сделаешь всё по высшему разряду.       Господи, неужели это происходит со мной… За что? Неужели мало всего, что уже было? Зубы… я всегда недолюбливала зубных врачей, зубная боль казалась самой лютой болью на свете, ввинчиваясь прямо в мозг. Мне даже укол анестезии всегда казался мучительным. Зубы… нет, я не могу, не могу пройти через это! Чёрт тебя подери, Джеймс, будь ты проклят, будь ты трижды, сто, тысячу раз проклят! Подохни в канаве!       От самой мысли о пассатижах, стискивающих зуб, меня начинало трясти. Этими самыми пассатижами Кристоф, наверное, рвал мне ногти. Ногти могут вырасти. Могли бы, будь у меня шанс прожить достаточно долго. Но его у меня нет… О чём я думаю, чёрт возьми?       Я посмотрела ему в глаза, видя, как забавляет его моё обречённое согласие, отразившееся на лице. Сил скрывать эмоции давно не осталось, да и смысла уже не было изображать из себя сильную и несгибаемую.       — Не надо… — на грани слышимости прошептала я. — Я сделаю, как ты хочешь.       — Правильное решение, рядовой Мэйс! — злорадно произнёс Джеймс, спуская крюк ещё ниже.       Это нарочито подчёркнутое «рядовой» выбило из-под ног остатки опоры. Знает, что я капитан, но продолжает обращаться как к рядовому. И это деморализовало окончательно.       Он приблизился и грубо сорвал цепь наручников с крюка.       — На колени.       Мне уже ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Я позволила скованным рукам упасть вдоль тела, ненадолго ощутив, как приливает кровь к кончикам пальцев. Голова сама собой поникла, но Уилсон тут же дёрнул за волосы вверх.       — Я сказал, чтобы ты смотрела мне в глаза, — напомнил он, ощутимо наслаждаясь каждым словом, каждым движением. — А теперь открывай рот и работай. Чтобы мне было приятно. Отрабатывай свои зубы, пока я добрый.       Его возбуждённая налитая кровью плоть коснулась моего лица. Мне хотелось зажмуриться, закричать от омерзения и бессильной злости. Но зубы… были дороже достоинства и самоуважения — я посмотрела в его похотливые глаза, открыла рот и позволила ему войти.       Было совсем не так, как когда-то давно, по собственной воле с любимым мужчиной. Сейчас это было омерзительно и противно. Я утешала себя тем, что таким образом спасаю себя от невыносимых страданий. И я правда старалась. Ужасно признаваться в этом — я старалась доставить Уилсону удовольствие. Без какого-либо возбуждения с моей стороны мои движения, наверное, казались ему пресными, будто это делает робот, но я сделала титаническое усилие над собой, чтобы постараться. Я то и дело закрывала глаза — от стыда, от нежелания смотреть на ухмыляющееся лицо предателя, от банального физического дискомфорта… Майор тут же встряхивал меня за волосы, напоминая о своём требовании.       Разумеется, долго так продолжаться не могло. Спустя какое-то время он схватил меня за голову обеими руками и начал грубо трахать в рот. Именно трахать. Я кашляла, давясь и задыхаясь. Глаза слезились. А он запустил пальцы мне в волосы, стискивая череп, причиняя физическую боль вслед за душевной, и продолжал остервенело долбиться в горло. Иногда он замирал, войдя до самого основания и наблюдая, как я пытаюсь сглотнуть, ощущая сокращения гортани. Это происходило непроизвольно, но ему явно нравилось.       Когда я инстинктивно выставила вперёд руки в бесполезной попытке оттолкнуть мучителя, он неприятно ткнул меня по колену и хрипло процедил:       — Опусти. Руки.       Я заставила себя вернуть ноющие кисти на колени. Что ещё оставалось?       Липкая слюна и смазка размазались по подбородку, майор перестал останавливаться, всё убыстряя и убыстряя темп. Я задыхалась, меня тошнило, хотелось закрыть глаза и умереть, но он тянул за волосы, заставляя смотреть, и то и дело рычал:       — Зубы, Мэйс, подумай о зубах. Я хочу видеть твои глаза.       И я думала. Именно о зубах. Ни о чём больше. Исключительно пугающая меня угроза слышалась чаще, чем я бы того хотела, подавляла, заставляя подчиняться.       Наконец, он кончил. Ну, как — я это поняла по тому, что он внезапно замер, войдя до отказа, раздвигая хрящи под горлом и просто изливаясь. И снова от тошноты и удушья я инстинктивно упёрлась в его колени руками, даже, кажется, забарабанила ладонью — до того было больно и неприятно от нехватки воздуха и рвотных спазмов.       Он, наконец, отстранился. Вынул у меня изо рта обмякший орган и вытер о щёку.       — Умница, Мэйс. Женился бы на тебе, если бы ты не артачилась на ровном месте.       С этими словами он потянул меня вверх с колен, схватив за волосы. Мучительно — я начала подниматься на ноги, даже вздёрнула руки, чтобы ослабить хватку, но тут же вспомнила, что пальцы мне так никто и не вправлял. На фоне прочей боли я о них забывала, и вот освежила в памяти. Чёрт!       Уилсон снова подцепил цепь от наручников и набросил на крюк. Наверное, теперь перейдёт к фотографиям. Скорей бы уже… Может, после этого он, наконец, уйдёт?       Но майор не спешил идти за папкой.       — Сосала ты, конечно, отпадно. Но зубы я тебе, пожалуй, всё равно вырву, — он вынул нож, и поднёс лезвие к моему лицу. — Открой рот, пожалуйста.       Он сказал последнюю фразу так нарочито вежливо, словно хотел потом, когда я откажусь выполнить просьбу, припомнить, как был ласков и обходителен. Наверное, я побледнела, а Уилсон смотрел не моргая, не отводя кровожадного взгляда.       За что? От обиды на такое вероломство хотелось кричать. Ты ведь уже получил своё, подонок. Унизил, растоптал, подавил… За что зубы?!       От накатившего отчаяния, густо смешанного с ужасом, задрожали колени. А Уилсон внезапно схватил меня за подбородок:       — Я недостаточно ясно выразился? Открой рот!       Я замотала головой. Джеймс сильнее сжал пальцы, давя на челюсть, но я отчаянно стиснула зубы.       — Не хочешь повиноваться? — он развернул нож горизонтально и прислонил к моим губам. — Последний шанс. Я могу и сам это сделать. Нужны порезы?       Я не верила… Точнее, я думала, что смогу, справлюсь. То, что он собирался делать, пугало, но добровольно открыть рот было ещё страшнее. Я же выполнила его желание, растоптав достоинство, уничтожив самоуважение, что ещё ему нужно?       Я плотнее сжала губы, качнула головой, и нож коснулся тонкой кожи, разрезая её. Я почувствовала, как потекла кровь, на подбородке стало влажно и тепло, а нижнюю губу пронзила боль. Против воли нижняя челюсть чуть опустилась, и его нож тут же упёрся мне в зубы.       — Сама откроешь рот, или я продолжу делать это с боем?       Я не могла даже головой шевельнуть, чувствуя, что нож может взрезать кожу глубже, и очень медленно, через собственный ужас, вопреки вопящему инстинкту самосохранения, разжала зубы.       — Отлично, — осклабился майор. — Ты же понимаешь, что дальше?       Одной рукой продолжая держать лезвие ножа между моими зубами, другой он вытянул из кармана пассатижи.       — Ты строптивая дрянь, Мэйс.       Он повернул нож перпендикулярно, раскрывая рот ещё шире. Я четко осознала, что он намерен дойти до конца. Нечестно! За что? Ужас заполнил сознание, выгнал все мысли, я инстинктивно дернула головой — нож закономерно снова резанул губу — от острого укола я зажмурилась. Чтобы не смотреть. Чтобы не видеть, как пассатижи приближаются к моим зубам, чтобы… пытаться не верить?       Холодный металл стиснул, кажется, пятёрку внизу слева. Сквозь пелену сковывающего страха я не смогла ни разозлиться, ни порадоваться. Он выбрал коренной, определённо это будет очень больно, но… хотя бы не передние. Я думала о красоте?! Чёрт! Металлические рифлёные кончики щипцов сжались сильнее, и я почувствовала, как он начинает расшатывать зуб. Медленно, из стороны в сторону — дикая костная резь пронзила челюсть, череп, отдавая по нерву в ухо.       Я не сразу поняла, что вою — в голос, как собака. Я продолжала жмуриться, отчасти от мучений, отчасти, чтобы не видеть лицо майора. Должно быть, он хищно ухмыляется, наслаждаясь очередным вероломным предательством.       Сквозь собственный крик я услышала треск. Не снаружи, кости передавали звук прямо во внутреннее ухо. Зуб отделился от десны, и Уилсон его вытащил.       — Открой глаза. Посмотри, какой сувенир я для себя достал!       Слова донеслись издалека, а рот уже заполнялся солёной жидкостью. Она скапливалась пока под языком, но проглотить её с ножом во рту было невозможно, и через несколько мгновений я ощутила, как по подбородку заструились первые кровавые разводы.       Жмурься — не жмурься — этот кошмар не развеется. Кровь наполняла рот, просачиваясь в глотку. От её солёного железистого привкуса меня замутило ещё сильнее, чем от боли.       Я открыла глаза. Голова кружилась. Мир расплывался. Но зрение неестественно чётко выхватило белый зуб, зажатый в щипцах. С его корней тянулась тонкая нитка густой кровавой слюны.       — Я, пожалуй, сохраню его на память о нашей незабываемой встрече       Он прямо пассатижами положил его в карман кителя. Аккуратист хренов! И… вновь опустил пустые щипцы мне в рот.       Говорить слишком опасно, чтобы не поранить об остро заточенный нож ещё и язык. Но я пыталась мычать, пыталась хоть как-то его разжалобить. Наверное, ужас в моих глазах, блеющие ноты в голосе могли бы подействовать на кого-то — только не на Уилсона. Он наклонил голову, словно присматриваясь. Пару раз легонько стукнул пассатижами по зубам, задевая язык и дёсны. И наконец выбрал свою следующую цель. Я поняла это, когда новая волна боли разлилась теперь по верхней челюсти, пробивая прямо в мозг. Я уже даже не чувствовала, за какой зуб он взялся. Рот превратился в сплошную невыносимо саднящую рану.       Я тряслась мелкой дрожью, не смея отстраниться, потому что нож по-прежнему касался губ. А майор остановился, не доведя дело до конца, и снова посмотрел мне в глаза.       — Как думаешь, вырвать тебе все зубы или через один? Сверху-снизу, сверху-снизу, и так до конца?       Если бы были слёзы… Наверное, я бы ими заливалась. Но сейчас глаза только жгло, будто вместо век была наждачная бумага. Он задал вопрос. И я честно попыталась найти на него ответ. Дошло не сразу — издевался, нагнетал, хотел заставить меня трепетать от ужаса. Ведь ему ничто и никто не помешает это сделать… Хотя, может, если сейчас сюда заглянет Ландо?.. Невозможная метаморфоза, видеть во враге спасителя от своего. Не укладывалось в голове, но я была готова молиться всем известным богам, чтобы так и произошло.       Майор с новой силой взялся за дело. Ныла скула, отдавало в глаз и в висок. Несколько тягучих, наполненных мукой мгновений, и я лишилась ещё одного коренного зуба. Я мысленно попрощалась с ним, когда Уилсон положил его в карман, точь-в-точь, как предыдущий.       — Ну что же, на первый раз достаточно, я думаю. А то вдруг ты говорить не сможешь, совсем без зубов-то, — насмешливая интонация, пассатижи отправились в карман вслед за зубом.       Уилсон убрал нож из моего рта и приподнял голову за подбородок, критически осматривая кровавые разводы около рта и на щеках. Затем с напускной брезгливостью вытер испачканные кровью пальцы о мою кожу на более или менее чистом плече — грудь и живот давно были липкими от текущей изо рта кровавой жижи.       — Теперь, пожалуй, можно и поговорить. Ты же готова, верно? Лучше говорить, чем выть? Приятнее слышать свой голос, чем хруст зубов. Я прав?       Он смеялся — злорадно и искренне. Как, чёрт побери, как я могла не разглядеть в своём бывшем командире чокнутого маньяка. Или он не был им, пока не получил в руки безнаказанную власть над жизнью и смертью другого человека? И у него сорвало все рамки самоконтроля? Чтоб ты сдох, Джеймс, чтоб ты сдох…       — Ландо ожидает от меня информацию. И ты сейчас мне всё расскажешь, а потом я порадую полковника и порадуюсь сам. Ты же хочешь меня порадовать, я помню. Мне никто не сосал так усердно и страстно. Надо будет повторить — потом, когда кровь остановится. Не хочу влезать в это чавкающее кровавое болото.       Он оставил меня в покое и переключил своё внимание на папку. Раскрыл её, пошелестел фотографиями и вынул первую попавшуюся. Я её уже видела. Я все их уже видела…       — Ты знаешь этого человека?       Я ощупала языком дыры на месте зубов. Костная ткань всё ещё ныла, к ней прибавлялась резь в развороченных дёснах, но по сравнению с вырыванием, это ощущалось слабо. Задранные кверху руки казались ватными и непослушными, ноги ощутимо дрожали.       Кровь из ран во рту текла постоянно, приходилось её сглатывать. Солёная жидкость, собственная, но в какой-то мере это немного облегчало жажду, смачивало горло.       Когда майор показал мне первое фото, я покачала головой. Рот открывать было всё ещё страшно. Он вынул следующее, поднёс поближе. Очередной материковый незнакомец.       — Ну же, я по глазам вижу, что ты уже готова открыться. — Незатейливо начал майор, а потом вдруг тряхнул фотографией перед глазами, повысил голос до крика. — Смотри внимательно, смотри, сука! Я заставлю тебя опознать агентов её Величества!       Отчаянное желание потянуть время не оставляло мой усталый разум. Если майор снова возьмётся за пассатижи, это будут невыносимые страдания, но он любит растянуть процесс, да и боль такая, что недолго и сознание потерять. Собрать остатки мужества оказалось на удивление несложно. Я перевела на него взгляд, собрала смешанную с кровью слюну и, глядя в глаза, смачно плюнула на фото. Алая клякса забрызгала лицо и погоны того человека, что был там изображён.       — Не могу разглядеть, майор, — протолкнув остатки жидкости в горло, процедила я.       Уилсон побагровел от такой дерзости, несколько мгновений хватал ртом воздух в приступе всепоглощающей ярости. Наверное, не ожидал, что я буду огрызаться и без зубов.       — Тебе всё мало, — придя в себя, наконец прошипел Уилсон, глядя на меня с азартной ненавистью. — Ландо дал мне полную свободу действий, чтобы ты заговорила. Ты понимаешь, что это значит? Я могу резать тебя на кусочки, начиная с пальцев ног. Главное — оставить тебе возможность говорить.       Я уставилась на него, не моргая. Может быть, снова наступил тот предел ощутимой боли и страха, за который я успела шагнуть уже дважды? Сейчас я уже как будто и не боялась этой угрозы. Как будто…       — Но резать я тебя не стану. Пока твоё тело ещё что-то из себя представляет, — выдохнул майор и сально улыбнулся. — Я не жадный.       Он опустил крюк, резким движением сдёрнул с него мои руки и, привычно ухватив за волосы, поволок к двери. Физически у меня ещё оставались силы как минимум упираться, я могла бы попытаться помешать, но эмоционально окончательно сдалась. Наверное, остатки самообладания ушли на тот плевок.

19

      Уилсон открыл дверь и выволок меня в коридор. Потащил куда-то. Он держал так, что приходилось выгибаться, чтобы ослабить хватку. Я не пыталась сопротивляться руками — последнюю попытку я помнила хорошо, и просто подчинялась суровому кулаку, сжимающему космы.       Шли недолго. И двустворчатые двери, что замаячили впереди, в конце коридора, я узнала. Через них меня уже разок втащили сюда. Давно. Столовая.       — Догадалась, куда идём? Там тебя с радостью примут несколько солдат. Они только что вернулись с передовой, голодные и злые на весь ваш островной род! — рычал над ухом Уилсон. — Как думаешь, будут они рады развлечься с островной сукой? Будут?       Он с ноги открыл дверь и втолкнул меня внутрь. Я не удержала равновесие, споткнулась и, рухнув на изувеченные руки, застонала, даже не пытаясь перевернуться. Невольно обвела взглядом помещение.       Солдат в этот раз здесь оказалось меньше. Всего шестеро. Они поднялись от дальнего стола, за которым сидели, и направились в мою сторону. Стриженные на армейский манер, с двухдневной щетиной на щеках. Один из них держал в уголке рта сигарету, и меня ещё сильнее затрясло при виде тоненькой струйки дыма, потянувшейся к вентиляции.       «Вот это подарочек! Ребята, только гляньте, кто тут!» — проговорил парень с сигаретой. Сержант, наверное. А остальные — его бойцы. С передовой. Где они стреляли в моих товарищей…       «Лакомый кусочек, да? — на их языке сказал вошедший следом Уилсон. — Хотите научить эту островную тварь уважению?»       Солдаты чуть замялись, будто не веря своему счастью. И по огню похоти в глазах я видела, что даже кровь, успевая изрядно перемазать мое тело, не охладила их пыл. Сержант несколько мгновений рассматривал меня, а потом повернулся к товарищам, так и зажимая сигарету в уголке рта, брезгливо заметил:       «Перепачканная, как свинья!»       «Островные свиньи всегда самые грязные!» — поддакнул кто-то слева.       «Так помойте, и она ваша, — майор не стал дожидаться ответа и ткнул меня носком ботинка в бедро. — Расслабьтесь, вы это заслужили».       Он присел на корточки надо мной и, притянув голову за волосы, прошептал в ухо:       — Догадываешься, Джена, что сейчас произойдёт? — он говорил и улыбался. Словно предвкушая грядущее действо. — Они ещё утром смотрели на твоих соотечественников через прицел. А ещё они хоронили своих друзей, видели, как они истекают кровью и стонут в предсмертном бреду. По вине твоих товарищей. А ты враг. И враг беспомощный. Которому можно отплатить за свою собственную горечь и боль утраты. И к несчастью для тебя, ты женщина. Веришь ли, им нет дела до того, что ты знаешь и чего не знаешь. Им есть дело только до твоего тела, и, если я их не остановлю, они наделают в тебе ещё несколько дыр в дополнение к имеющимся.       Я просто смотрела на него. Молча. Едва ли осознавая, что всё это касается меня. Я вообще уже мало что осознавала из происходящего вокруг. Внезапно внутри стало пусто — исчез тот стержень, который позволял язвить в лицо Ландо и плеваться кровью на фото. Я полностью утратила веру, силы и чувство собственного достоинства.       Сержант подошёл ближе, наклонился и ухватил меня за плечо. Я скривилась, когда его пальцы сжали натруженный сустав, но вырываться даже не пыталась. Он приподнял меня на колени, один из солдат уже возвращался ко мне с кастрюлей. На мгновение от ужаса, что сейчас на меня выплеснут кипяток, перехватило дыхание, но пар над водой не поднимался. Значит, холодная.       Сержант все еще придерживал меня за плечо, а я без какого-либо сопротивления ожидала, когда меня «отмоют». И, наверное, даже не из страха, просто смирилась. Мои попытки вырваться будут жестоко подавлены и только сильнее раззадорят солдат.       Кастрюля, повинуясь добротному взмаху, окатила меня водой — она оказалась ледяной. И ее было много — гадёныш не поскупился, набрал побольше. Меня затрясла дрожь, зубы самопроизвольно застучали друг о друга, а кожа вздыбилась гусиными мурашками. Волосы беспорядочно облепили лицо, закрыли глаза, и кто-то откинул челку набок. И хотя кровавые разводы на груди и животе не смылись полностью, теперь сержант смотрел довольно, жадно ведя глазами по моему обнажённому телу.       «Эрих, Ганс, — он обратился к своим. — Берите её».       Солдаты бодро подошли, и уже по учащённому дыханию я поняла, что оба на взводе. Вдвоём они подняли моё безвольное, не способное больше сопротивляться тело и поднесли к ближайшему столу. Положили на него лицом вверх. Ноги свесились с одного края, затылок опёрся на край столешницы с другого. Стол обступили остальные четверо. А над моей головой, снова сверля взглядом, остановился Уилсон.       — Тебе удобно, рядовой Мэйс? Удобство моих подчинённых — главная моя забота, тебе ли не знать?       Я не ответила. Не нашлась, что. Да он и не ждал. Если я не переживу того, что здесь произойдёт, Дэнни останется в безопасности. Кажется, это чуть успокаивало, но где-то на задворках скреблось неприятное осознание, что Уилсон не даст им меня уничтожить. А вот страданий я хлебну сверх меры.       Несколько пар рук опустились на тело. Кто-то развёл ноги, между которыми тут же устроилась кисть и с силой сжала плоть. Кто-то взялся мять грудь, в рот проникло несколько пальцев, растягивая порезанные губы. Я закрыла глаза — не видеть, не смотреть, не участвовать. Попытаться примириться с происходящим. Я проиграла, и теперь эту часть истории пишут победители.       После короткого звонкого чирка зажигалкой, который, к сожалению, уже был до боли знаком, в воздухе снова запахло сигаретой.       Солдатские грубые руки походя причиняли страдания — шлепки, щипки, да даже просто поглаживания задевали ожоги, ссадины и синяки. Они переговаривались на своём, деля меня, как добычу.       «Кто первый?» — раздался один хриплый голос.       «Можно и вдвоём, — откликнулся второй. — Я готов».       «А не боишься, что укусит?»       «Укусит — останется без остальных зубов» — успокоил майор. Тварь!       «Убедил, командир!»       «Ну, погнали!»       Ноги задрали, ещё резче развели в стороны, чья-то разгорячённая похотью плоть без предупреждения и прелюдии вторглась в моё истерзанное тело. Не открывать глаза. Просто не открывать глаза. Не видеть их, не видеть Джеймса, который наверняка стоит сейчас и наслаждается картиной. Ничего не видеть.       Меня грубо сдвинули на край стола, опора из-под затылка исчезла. К свесившейся назад голове прилила кровь.       И в рот кто-то вломился. Нет, не вошёл — засадил почти с размаху, сразу проникая в горло, перекрывая кислород и раздвигая хрящи. На шею в этом месте тут же улеглась ладонь — подонок наслаждался тем, как двигается внутри.       Наверное, я могла попытаться сжать челюсти, хотя сил едва ли хватило бы поранить, лишь причинила бы ему боль. Но что она по сравнению с тем, что они после этого сделают со мной. Уилсон всё ещё был рядом, иногда подавал голос, общаясь на их языке, а значит, и пассатижи тоже рядом, значит… Нет, не думать. Не вспоминать.       Тот, что долбил в горло, кончил быстро. Я едва успела попытаться выплюнуть, но его место сразу занял следующий. Сверху кто-то сказал, что у меня горячий рот, ему в ответ посыпались другие комментарии. Распаляются пошлостями — унизительные, сальные, гадкие слова, рвущие душу на части.       Хотя что осталось от моей души после всего случившегося? После того, как я пошла на сделку с совестью ради избавления от страданий, после того, как я признала своё поражение и забыла гордость, честь, достоинство. После того, как меня предал собственный командир — а я безвольно прекратила сопротивляться. И сейчас не сопротивляюсь… Нет души. Уничтожена. Втоптана грубыми солдатскими берцами в бетонные шершавые полы этого прОклятого бункера.       В грудину вжалась сигарета — сержант докурил.       Я не смогла крикнуть, потому что кто-то, не знаю, какой по счёту, второй или третий, продолжал долбиться в глотку, вколачивая своим членом мой крик обратно.       Тряпично податливое тело. Совершенно без сил я давала им совершать это со мной, попускала вторжения, издёвки, унижения. Они менялись по кругу — наверное, я не пыталась смотреть. После дубинки Уилсона, после выдранных зубов здешние мучения казались обычным делом. Это же как нужно привыкнуть к боли, чтобы мозг начал воспринимать такое нормой? Больше я чувствовала вывихнутые пальцы и прижигающие сигареты, чем места проникновения.       Очередной солдатик отстрелялся в рот, в мозгу мелькнула мысль, что голову, наконец, оставили в покое, но как бы не так. Кто-то сгрёб замазанные слюной и спермой волосы в охапку:       — Ну, как, Джена? — в ухе зашумел опротивевший голос майора. — Достаточно, или ещё подождём?       Я не ответила, не открыла глаз. Изобразила безучастность? Нет, не пришлось изображать. Сил говорить я не нашла, да и желания не было. Мне в очередной раз казалось, что хуже уже некуда, но в этот момент сигарета обжигающей болью впечаталась в скулу. От неожиданности я дёрнулась, но одна рука крепко сжимала волосы, а вторая продолжала вдавливать уголёк.       — Молчишь? — Уилсон, по голосу, определённо озверел, не то от действа, не то от моего упёртого молчания. — Молчи. Эти ребята с тобой ещё нескоро наиграются.       Да, я молчала. В сознание въелась только одна мысль: пока это происходит, мне не показывают снимки, не заставляют выдать брата. И, наверное, я надеялась, что когда всё это закончится, я буду не в состоянии не то, чтобы говорить, а даже открыть глаза. Впрочем, уже сейчас я понимала, что приподнять веки станет проблемой — физических сил не осталось, совершенно никаких.       Через какое-то время ребята, очевидно, восстановили боеготовность. Меня сняли со стола и… понесли. Безвольное тело. И как им не скучно? Хотя… как может быть скучно таким отвратительным образом уничтожать врага? Казалось, они просто нашли себе резиновую куклу.       Аппетиты возросли. Двойное проникновение, куда же без него. Упасть с того, на чьих коленях меня размещали, мешали руки, закинутые в вынужденных объятиях ему на шею, а второй пристраивался сзади. Наверное, я стонала, потому что это было больнее всего предыдущего. Молодые и горячие, оголодавшие за время боев, они двигались жёстко, порывисто, размашисто… И я буквально чувствовала, как там течёт моя кровь. Дэнни, со мной остался только ты.       В ушах шумело. Усталость? Обезвоживание? Истощение? Я сейчас отключусь? Этого хотелось больше всего… Только бы Уилсон не успел заметить моё состояние и привести в чувства новым ожогом. Не хочу ничего чувствовать. Не хочу себя ощущать. Ничего не хочу. Дайте мне умереть, ублюдки! Не дадут же…       Шум в ушах усилился. К нему добавились многоголосые возгласы, какой-то частый треск… Тот парень, который был подо мной, резко сбросил меня с себя. Я скользнула на пол, словно в теле не было костей. Глаза так и не открылись. В конце концов, какая разница. Быть на ком-то или на полу, чувствовать боль от насилия или от удара вывихнутыми пальцами. Боль везде. Я есть боль. Ничего другого во мне не ощущалось…       Треск ближе. Почему меня вдруг оставили в покое? Я всё же наскучила им? Значит, сейчас снова появится Уилсон?.. Дэнни, если бы тебя нелёгкая занесла на эту базу, узнал бы ты меня, зайдя сюда? Смог бы не подать виду, что мы знаем друг друга? Смог бы подарить мне милосердную смерть, пустив пулю в лоб?       К треску добавился грохот и… крики? Собрав все силы, что ещё теплились в теле, я с неимоверным трудом разлепила веки. Взгляд упёрся в стену. Снова громыхнуло. Как будто ближе. Ещё усилие — я повернула голову. Удалось со второго раза. Увидела двери столовой. Распахнутые. Я была одна. Ни солдат, ни Уилсона. По коридору мелькнула тень, следом другая… Снова грохот. Мысли путались, ускользая из сознания. Взрыв? Взрыв?! Что, к чёрту, может здесь взорваться?       Фигура показалась на фоне дверного проёма. Округлая каска, автомат, массивная разгрузка… Что-то казалось несуразным, неправильным в этой фигуре. Но меркнущие остатки разума никак не улавливали, что именно.       И только потом до меня дошло. Разгрузка в бункере? А потом… Каска была родная. Наша. И автомат.       За первым неизвестным в столовую вбежал второй, третий, четвёртый — оказавшись внутри, они обводили пространство стволами автоматов и замирали, кто стоя, кто — припав на колено.       Снова крики, взрыв и выстрелы. Этот был не треск — звуки стрельбы. Всего-навсего. Пальба… в бункере… и ребята в наших касках. Мозг с трудом выстраивал логическую связь. Один из неизвестных, кажется, заметил меня, потому что быстро шагнул в мою сторону и наклонил голову к плечу, на котором крепилась рация.       — Здесь раненый. Повторяю, здесь раненый, — проговорил он, затем выключил рацию и потянулся ко мне.       Я должна была радоваться. Наши пришли, наши меня спасли! Но в душе не осталось резервов ни на радость, ни на страх, ни на надежду. Едва он поднял меня, я, наконец, отключилась.

20

      В сознание я пришла уже на больничной койке. Шевелиться оказалось трудно, в нос проникала тонкая трубка желудочного зонда, из руки торчала капельница, стены были не кафельные — тент. Полевой госпиталь? Рядом стоял аппарат с чёрным экраном, по которому с писком проходила зелёная линия моего пульса со слабыми всполохами и вяло менялись несколько показателей.       Я осмотрелась. Поняла, что не скована, не связана — а свободна. Я дома… От осознания такой простой и внезапной истины я вдруг расплакалась. По щекам поползли слёзы. Настоящие, живые, мокрые слёзы. Может, всё случившееся — лишь сон?       Не сон — я потрогала рукой скулу, которую Уилсон успел прижечь сигаретой, пальцы отозвались уже лёгкой ломотой. Интересно, сколько времени я провела в отключке? Воспоминания внезапно нахлынули слезоточивой лавиной — как я позволила с собой такое сотворить!..       Слёзы больше не казались едкой кислотой. Но это не имело значения. Ничего не имело. Я плакала, захлёбываясь собственными всхлипами, трубка царапала ноздри, но остановиться я не могла. Тихая бессильная истерика, когда всё неожиданно оказалось позади.       Писк чёрного аппарата закономерно стал чаще, и вскоре у койки возник человек в белом халате. Я вздрогнула, увидев его, и по привычке попыталась отползти к краю прежде, чем осознала, что это наш врач, а не ручной эскулап Свена Ландо.       — Тише, тише, капитан, — аккуратно проговорил он, плавными движениями ладоней предлагая успокоиться. — Здесь свои. Только свои. Я Артур Дрейк, ваш врач. Вы в безопасности, и вашему здоровью ничто не угрожает. Пока вы в палате интенсивной терапии, но бодро идёте на поправку.       Родной язык, не исковерканный чужим произношением, показался музыкой. Я даже не с первого раза поняла, что он от меня хочет — просто слушала и не могла наслушаться. Врач взял бумажный платок и промокнул слёзы.       — Сколько времени прошло? — свой голос я услышала словно издалека, но он не был надтреснутым или хриплым, произносить слова вдруг оказалось… не больно? — Сколько я спала?       — В общей сложности около шестидесяти часов, — Дрейк ненадолго умолк. — Мне жаль, капитан Мэйс. Вас пришлось оперировать. Вы больше не можете иметь детей.       Наверное, неприятно такое говорить, а может, он слушал, как снова ускоряется пульс на мониторе. — Вам крепко досталось, но всё закончилось. Вы в надёжных руках. Моя команда сделает всё возможное, чтобы вам помочь.       Я промолчала, и он, коротко кивнув, удалился, оставляя меня наедине с собой и мыслями. Странно было бы полагать, что пройдя тот ад, я останусь цела. Но стать инвалидом… Эти твари лишили меня будущего.       С другой стороны, я могла оставить там не только здоровье. Я должна была оставить там свою жизнь. Самым жестоким способом, который только придумал бы изощрённый изверг Ландо. При воспоминании о спектакле с расстрелом меня словно встряхнуло. Команда «Целься!», звук выстрелов — и разбитые вдребезги абсурдные надежды на лёгкий конец. Смогу ли я забыть этот кошмар? Когда меня выпишут из терапии, где наверняка дают какие-то успокоительные — смогу ли я нормально спать? Вдыхать табачный дым? Видеть рядом человека с сигаретой? Слышать чирканье зажигалки? Наберусь ли я когда-нибудь храбрости пойти к стоматологу?.. Что мне будет сниться?       От сумбура мыслей голова затуманилась. Но это был лёгкий, безопасный туман. Мозг просто пытался заглушить травматичные воспоминания. Я засыпала. Ничего не болело. Мне было хорошо. Шестьдесят часов… Интересно, сколько я на самом деле провела в плену. Два дня? Три? Пять? Спросить бы этого Дрейка. Просто чтобы понять, в самом ли деле время в темноте, одиночестве и боли тянется медленнее… Хотя какая мне на самом деле разница? Ничего не болит… Как же это прекрасно. Интересно, долго ли будут отрастать ногти. Я скосила глаза на свои аккуратно обработанные руки. Всё позади… Могу ли я в это поверить?       Я провалилась в сон незаметно, а когда проснулась вновь, едва открыв глаза, встретилась с внимательным и спокойным взглядом человека в форме — родной и близкой. В изножье койки стоял майор Роберт Коннор. Сто лет его не видела… с тех пор, как из штаба перевели.       — Привет, Мэйс. Рад видеть тебя в сознании. Мы здорово понервничали, когда ребята тебя сюда привезли, — он подошёл ближе и скрестил руки на груди. — Ну и кашу ты заварила.       — О чём ты? — переспросила я, едва успевая за его словами. Мои мысли после сна и препаратов ворочались невыносимо медленно. — Что за каша?       — Сам факт операции дал противнику понять, что разработки новой технологии отслеживания увенчались успехом, и мы теперь можем видеть маячки в том числе и под землёй.       — Зачем тогда мне его поставили, если хотели держать в секрете? — в полном недоумении пробормотала я, окончательно перестав улавливать и так неясную нить его рассуждений. — И что ты несешь про кашу? Давай-ка подробнее, Коннор.       Аппаратура усиливающимся писком подтверждала моё растущее беспокойство.       — Не дёргайся пока, капитан, — пожал плечами Роберт. — А то сейчас Дрейк примчится и прогонит меня за то, что мешаю твоему восстановлению. Впрочем, мне и самому уже пора. Не хочу, чтобы он выставил меня за дверь — уйду сам, — он подмигнул. — Я просто зашёл убедиться, что ты в сознании и идешь на поправку. Остальное услышишь, когда придёт время.       В середине дня Дрейк вытащил желудочный зонд, и я впервые за… кажется, неделю, поела сама. Еда показалась необычайно вкусной, хотя что может быть вкусного в простых макаронах с тушёнкой?       На ночь мне вкололи успокоительное. Наверное, исключительно благодаря ему, меня не мучили кошмары. Спалось крепко и спокойно.       Утром Дрейк посмотрел на показатели и заключил, что мне можно покинуть интенсивную койку. Меня перевели в обычную палату. Коек внутри стояло несколько, но я оказалась единственным пациентом. Значит, захват прошёл бескровно, а из моего отряда никого не осталось. Впрочем, в этом я как раз почти не сомневалась.       Вспоминать смерть Грега и остальных было по-прежнему горько, и даже мысль о том, что всё закончилось, не приносила абсолютного облегчения. Что-то беспокоило. Сейчас, когда мозг уже более или менее прояснился после потрясений, я размышляла о том, что именно сказал Коннор — о какой-то каше. А еще не могла отделаться от мысли о предателе в наших рядах.       Я раз за разом повторяла про себя каждое сказанное майором слово. Чувствовала, что во всём этом был какой-то дополнительный, скрытый смысл, а не только то, что он произнёс. Я что-то заварила… как, чёрт возьми? Попав в плен? Интересно, они нашли в бункере Уилсона? Мысль о майоре-изменнике промелькнула внезапно, и меня пробрало холодом уже от одного воспоминания о нём. Хотелось бы видеть, как его пристрелят за измену. Нет, лучше бы сама пристрелила! Сколько спокойных ночей мне гарантируют здешние препараты — и что будет мне сниться, когда действие успокоительных закончится?       Я отогнала эти страхи прочь. Сны придут в своё время. Сейчас же терзало другое.       Знало ли моё руководство, что их подозрения по поводу Уилсона полностью подтвердились? Откуда такое внимание к маячку и операции? И… чёрт, я поняла, что меня донимало больше всего — если технология полностью сработала, если сигнал пробился через бункер и все магнитные поля штаба — почему они шли за мной так долго?       Задав себе этот вопрос и поняв, что ответа я не знаю, я закрыла глаза и откинулась на подушку. Хватит. Довольно. Коннор сказал, ответы будут. Остаётся дождаться. Надеюсь, не слишком долго — иначе я окончательно с ума сойду в собственных закоулках искажённого сознания.       Ответы пожаловали раньше, чем я ожидала и уж точно раньше, чем оказалась готова их принять, в лице полковника контрразведки Рейнарда Эдиссона. Мой непосредственный командир, лично поручивший мне миссию по слежке за Уилсоном и поиском доказательств его измены.       Вид его, мрачный и понурый, бросился в глаза, едва он вошел в палату. Совсем не так представляла я нашу встречу после моего спасения. Быть может, я надеялась, что он хотя бы улыбнется. Ведь он сам часто хвалил мою работу, навыки и подготовку.       И вот он вошёл — и даже не взглянул на меня. Присел на стул у моей койки, помолчал с минуту и наконец, по-прежнему глядя в сторону, угрюмо произнёс:       — Здравствуй, Джена. Извини, что не пришёл раньше.       Обращение по имени мигнуло в сознании голосом Уилсона, который обращался ко мне именно так, но приступ паники и нервной дрожи я переборола. Сейчас задело другое: за что конкретно извинялся Эдиссон?       — Добрый день, сэр, — мой голос звучал ровно. Я спокойна. — Это извинения за сейчас — или за долгое спасение?       — Пожалуй, за всё сразу, — помедлив, проговорил Эдиссон. На меня он по-прежнему не смотрел. И мне стало не по себе. Чёрт возьми, он — опытный вояка и всякого навидался. Я хоть и не видела пока себя в зеркало, понимала, что моё лицо не может быть таким уж кошмаром. Хотя, чего кривить душой, взглянуть на себя мне было страшновато. Но не ему! И всё же…       — Тебе следует знать, Джена. Изначально мы и не собирались тебя спасать.       Что? Я не ослышалась? Не собирались — что?.. Я задохнулась. Был бы тут датчик сердцебиения — он бы разрывался от писка. Я смотрела на Эдиссона и не видела. Не понимала. Не могла осознать.       — Не собирались? — наконец, с трудом давя срывающиеся нотки, переспросила я. — Могли бы вы высказаться точнее, сэр? Я, видимо, до сих пор на транквилизаторах и плохо соображаю…       — Нечего тут понимать. Я сказал как есть, — мрачно отрезал полковник. — Ты должна была попасть в плен. Мы не сомневались, что Уилсон сдаст своих ребят и в конце концов открыто переметнётся на ту сторону. Информация, которую ты нам о нём собирала, шла в дело, за это тебе спасибо. Но суть твоей миссии была именно в том, чтобы оказаться в нужное время в нужном месте.       Он впервые с начала разговора посмотрел мне в глаза. В его взгляде читалась невыразимая усталость и… тоска.       — В плену. Тебя должны были захватить, Джена. И мы знали, что Уилсон расскажет им, кто ты на самом деле.       Голова закружилась. Лицо Эдиссона сместилось куда-то в сторону, мир снова попытался стянуться в точку и погаснуть. Но сейчас, на медикаментозной подпитке, сил у организма оказалось побольше — и обморок от шока не наступил.       — Вы… меня намеренно сдали? — пустая безжизненная интонация, я говорила эти слова и не понимала их. Не хотела понять. — Почему? За что?       — Не «за что», а «во имя чего», — голос полковника на мгновение скрипнул металлом. — Во имя страны, которую мы любим и за которую сражаемся.       Он поднялся со стула, сделал пару шагов по палате и вернулся к койке. Подошёл к изголовью и остановился совсем близко. Теперь мы смотрели глаза в глаза.       — Ты должна была заговорить. Должна была рассказать им то, что они спрашивали. Таков был план.       — И вы мне не сказали… — прошептала я, окончательно погружаясь в пучину неверия и непонимания.       — Нужна была естественная игра. Ты бы рано или поздно сломалась. Все ломаются.       Слишком суровые слова, слишком прозаичный тон — ярость вспыхнула внезапно.       — Не говорите так! — я повысила голос, едва ли не крича на командира — и умолкла, поняв, что он повторяет слова Ландо, а меня трясёт от этого сходства.       Эдиссон пожал плечами и сцепил руки за спиной.       — Говорю как есть. Я посчитал, что после всего ты имеешь право знать, — он проговорил это спокойно, пропустив мимо ушей мою экспрессию. Как Ландо.       — И что я… должна была им рассказать? — с трудом подбирая слова, спросила я, тщетно пытаясь понять — и не находя ответов.       — Опознать агентов. Их подозрительность следовало успокоить. И таким образом, гарантировать безопасность группе тех, от кого действительно сейчас зависит исход этой бойни.       Опознать… сгинуть самой и утянуть за собой других…       — Обречь своих товарищей на мучительную смерть? — я не хотела верить в то, что произносила.       — Сделать то, что следовало. Жестоко, понимаю. — Эдиссон снова уселся на стул и продолжал холодным тоном отстраненного докладчика. — Когда Ландо начал проверку информации о Большом плане, мы поняли, что ты сдаёшься. Казалось, план сработает, но потом снова наступила тишина. Ты оказалась крепче, чем все думали.       Он умолк и наконец медленно, словно нехотя, обвёл взглядом моё лицо, шею, руки, лежавшие поверх одеяла.       — Потом мы узнали, что в том самом бункере, который мы вычислили по твоему маячку, собирается экстренное совещание. Туда прибывали важные шишки. И тогда было принято решение о штурме объекта, потому что ущерб их командному составу оказался бы нанесен очень ощутимый. А твоё спасение стало случайностью.       Эдиссон вздохнул. А потом, будто спохватившись, добавил чуть теплее:       — Но, должен признаться, когда ребята привезли тебя сюда, едва подающую признаки жизни, я был искренне рад услышать от Дрейка, что тебя ещё можно вытащить.       — Рад? — я уцепилась за это кажущееся таким человеческим слово, потому что остальное не укладывалось в голове. — Вы… вы знаете, что они со мной сделали?!       Хотелось кричать! Хотелось кинуться на него с кулаками. Моё командование, командир, которому я доверяла, позволил этому случиться! Они знали, что меня будут пытать, насиловать. Подписали мне смертный приговор ещё тогда, когда прикомандировали к Уилсону. Они разменяли, продали, предали меня…       Что толку теперь ощущать себя живой, дышать, шевелить вправленными пальцами, если я знаю, что на эту боль и этот ужас меня обрёк мой собственный командир. И теперь он пытается объяснить мне, почему… Потому что так было нужно стране. Простое, жестокое объяснение — и слабое утешение.       Чёрт возьми, стране было нужно, чтобы мне вырвали ногти и зубы? Чтобы шайка насильников надругалась надо мной до того, что теперь я инвалид? Чтобы я потеряла всё, что имела? Это было нужно стране?       Но глянув на спокойное, хотя и скорбное лицо Эдиссона, я поняла, что не произнесу этих обвинений вслух. Он наверняка понимает, что я чувствую. Видит это по моим глазам и готов ответить на каждое. Так было нужно, таков твой долг патриота. И я должна была знать, принося присягу, что страна бывает жестока.       Я глубоко вздохнула. Оставалось еще одно. Спрашивать было невыносимо страшно — но не спросить еще страшнее.       — Я могу задать вопрос, сэр? — тихо поинтересовалась я, разрываясь между тревогой и сжигающим заживо желанием… узнать.       — Да, Джена.       — Дэнни… Дэниел Мэйс, сэр, — слова вдруг застряли в горле. — Он входил в группу тех агентов, которых командование хотело защитить?       Эдиссон глянул на меня пронзительно, неприятно. Тяжёлый взгляд — так смотрят в глаза родственникам убитых на войне.       — Ты точно хочешь это услышать, капитан Мэйс?       — Да. — Голос как можно твёрже, но пальцы дрожали, а сердце замерло.       Полковник медленно вздохнул — я заметила, как чуть качнулась медаль на его кителе. Не хотел отвечать, не хотел лгать. Никому не нравится отвечать на неудобные вопросы.       — Нет. Дэниел Мэйс в группу приоритетных агентов не входил.       С этими словами полковник Эдиссон развернулся и вышел из палаты.