Драка

Снег под ногами скрипел пенопластово в такт быстрым шагам, скрежетал будто бы из последних сил под тяжестью двух спешащих мужчин. Редкие снежинки кружились пылью вокруг, иногда влажно ложась на кончик носа, которой немилостиво щипал жгучий Сибирский мороз. А вот губа у Димы огнём полыхала, хоть и успела уже затянуться тоненькой корочкой. Что, в целом, и не удивительно, в такой-то холод. Голой рукой зачерпнув горсть сухого снега, он его к ранению своему приложил и на Арса исподлобья взглянул. Тот шёл ногу в ногу с ним, близоруко щурил глаза, вглядываясь в темноту. Губы у него время от времени дёргались, будто бы он хотел что-то сказать. Хотя Диме казалось, что тот скорее зашипит от злости, как случайно попавшие на раскалённую сковороду капельки воды. — Может, приложишь? Отек не такой сильный будет, — осторожно спросил Дима. Его как-то порядком начало молчание Арсения тяготить. Арс обернулся на него, гримасу недовольную скорчил: — На него собаки ссут, а у тебя заражение будет. Дима только бессильно глаза закатил, вспоминая, сколько раз при нём Арс без лишних раздумий кидался в снег и что-то ни разу не упоминал мочу каких-то там собак. — А ты что? Врач, что ли? — пробурчал он, отнимая руку от лица. Снег на горячей коже быстро растаял. — Нет, ты у нас Рембо ёбаный сегодня. — Ой, да иди ты, — хмыкнул Арсений, но на словах про Рембо не сдержался и немного самодовольно ухмыльнулся. Герой. Дима в ответ попытался что-то вроде улыбки изобразить, но почувствовав, как тоненькая корочка на разбитой губе опасно натянулась, решил оставить попытки. Сегодня он будет хмур и безэмоционален. Но хоть с целым ебальником. — Дай посмотрю, что у тебя там, — потянул он было руки к пострадавшей моське дитя актёрского подмастерья, но тот отшатнулся в сторону, недовольно шипя. — Да нормально все, Дим. А потом сделал что-то вообще невообразимое. Взял и сплюнул себе под ноги. Смачно так, от души. Видно, решив сегодня продемонстрировать очумевшему Позову, все свои потаённые замашки родом из сурового Омского дворового детства. — Что это вы себе позволяете, Арсений Сергеевич? — не упустил он возможности попробовать растормошить преисполненного справедливым гневом товарища. В конце концов, Дима чувствовал себя виноватым. Ведь именно он вытащил Арса в эту тёмную холодную ночь из теплоты и уюта гостиничного номера. Вытащил на мороз, дабы там добыть что-то, что излечит их душевные раны. Поиск этого чего-то привёл их к круглосуточному магазину. И, пока Арсений воспевал красоту и грацию местной продавщицы, чтобы заполучить то самое лекарство в неположенный час, Дима, ожидающий его на улице, умудрился получить по морде. По всему выходило, что первоисточником их сегодняшних неприятностей был именно он. Кроме того, Дмитрию Темуровичу было ещё и до горького обидно. Потому что он к тридцати годам с хвостиком уж было решил, что научился выруливать из подобных ситуаций с нулевыми потерями. Не раз он уже выходил из конфликтов с пьяным быдлом за жизнь-то свою насыщенную. И получалось у него это блестяще. Он обладал редким даром за секунду переходить на их язык, состоящий из десятка междометий и пяти всем известных слов, чтобы разъяснить по понятиям, а затем вытянуть из неприятной ситуации и себя, и друзей. Дима данным умением даже гордился. Но в этот вечер всё пошло не так. Возможно, за годы сытой, богатой жизни его лицо действительно стало уж больно Московским, а потому вызвало возгорание в задних проходах у местных аборигенов из-за чувства социальной несправедливости и неравенства. Или же ему просто не свезло. Тут уж пойди разберись. Так или иначе, он не заметил, как его схватили за грудки, чуть не оторвав тело от бренной земли. А после этого действия у Димы всё было как в тумане. Потому что будь ты хоть десять раз дипломатом и гуманистом, когда перед твоим лицом возникает поплывшая от вечного пьянства харя, ты вмиг забываешь, что ещё пять минут назад хотел с этой харей договориться. В тебе просыпаются какие-то древние и могучие инстинкты воителя, защитника территории, который готов рвать на куски любого посягнувшего на его уютную пещеру со шкурой собственноручно убиенного кабана и самку, хранительницу очага. И пусть уютной Диминой трёшке с честно заработанной плазмой и любимой женой, находящейся за сотни километров отсюда, ничего угрожать-то и не могло, инстинкты требовали растоптать и разорвать в клочья. Поэтому можно сказать, что Дима несколько потерял контроль над происходящим. Но инстинкты инстинктами, а боец из него был никудышный, да и переть против троих — идея не из лучших. А потому он быстро схлопотал по лицу. И в тот момент, когда он, уже отрезвлённый волшебной силой простых русских пиздюлей, прижимал ладонь к разбитой губе, согнувшись от боли, откуда-то сбоку раздалось раскатистое: — Слышь, блядь, вы чё охуели, ёбана в рот? Голос был явно знаком. Всё же Дима слышал этот голос регулярно на протяжении последних нескольких лет. Но на мгновение он засомневался. Потому что знакомый ему Арсений умел материться филигранно и с некоторым подвывертом и не делал это так топорно и прямо. Но самое главное, Дима никогда ещё не слышал таких интонаций в голосе старого друга. И это поразило его до самой глубины души. Даже больше, чем всё происходящее далее. А далее он смог наблюдать, как в Арсении проснулись даже не древние инстинкты, а какая-то первобытная ярость и стремление к уничтожению. Не веря собственным глазам, Дима смотрел, как знакомая ему жеманная графская особа бьёт, нет, даже не так, пиздит обладателя той самой хари в гигантском сугробе, видимо обучая таким образом хорошим манерам. Пока двое товарищей подвергшегося нападению Питерской интеллигенции мужика осознавали происходящее, Дима воспользовался передышкой, вспомнил, что он в общем-то культурный человек, а по совместительству ещё какое-никакое, но лицо канала ТНТ, а это к чему-то, но обязывает. Например, к тому, чтобы не получать люлей от трёх алкашей где-то в Сибири. Поэтому успел отправить сообщение с призывом о помощи, а затем прикинуться, аки Кира Найтли, парламентёром. Переговоры, господа, переговоры. Оценив двух оставшихся членов трио по доёбу до случайных прохожих, он выявил самого адекватного и с его помощью оттащил сначала Арса от обладателя мерзкой хари, а потом оставшегося не у дел, но требующего справедливости другана уже от самого Арсения. На протяжении всего действия Дима не переставал удивляться богатому неожиданными выражениями вокабуляру Попова и его силушке богатырской. Настал черёд переговоров, в ходе которых ситуация была разложена по понятиям, а также были принесены извинения с обеих сторон. На сим конфликт исчерпал себя, и пятеро мужчин разошлись в разные стороны с минимальными потерями. Сейчас Дима уже успел проанализировать ситуацию и прийти к выводу, что им так-то крупно повезло. Последствия могли оказаться куда плачевнее. А так — только одна разбитая губа, пара ушибов и пострадавшая скула Арсения. Мелочи, если так подумать. Но вот злой Попов всё ещё его напрягал. Тот же проигнорировал Димино замечание, вместо этого продолжая нестись на полных скоростях к гостинице. — Дим, нам же выступать завтра, — озвучил он очевидную истину, которую они как-то умудрились за всем этим куражом подзабыть. — Можем прогнать, что столкнулись со всеми дверными косяками по дороге на концерт, — постарался отшутиться Дима. — Или что сцепились за честь дамы, — подыграл ему Арс, вновь сплёвывая под ноги. Ну, хоть на контакт пошёл, может, скоро отпустит его. — Ага, встретились как-то гей и безнадёжный женатик, а потом как давай на кулаках махаться за бабу. — Ну, или что нас Стас избивает, если на сцене лажаем, — продолжил разгонять на ходу Арсений. А вот Дима остановился. — Блядь, — произнёс Дима затем. Арс тоже остановился, обернулся и тут же согласился: — Блядь. О Стасе-то они позабыли. А не стоило бы. При всей своей любви к Шеминову одного Дима отрицать никак не мог: Стас обладал просто исключительным талантом к выеданию содержимого черепной коробки чайной ложкой. Особенно, если дело касалось работы. Именно это их завтра ожидало. Медленное, размеренное поедание мозга с увещаниями и призывами к совести, разуму и сознательности. Дима это точно знал, и Арс знал. Знали они и то, что Стас-то человек в общем хороший и к вечеру, когда доведёт их до нервного тика и нестерпимого желания послать по выученному с детства трёхбуквенному адресу, он сжалится и даже поржёт с ними над их злоключениями. Но мозги было всё же жалко. Сожрёт и не подавится, скотина. Видно ровно такие же мысли посетили светлую головушку Попова, потому он сначала скривился от предвкушения завтрашних пламенных речей, а затем от боли. Личико-то пострадало нехило. Потом посмотрел на Диму и головой покачал. Мол, вот это мы с тобой и дали сегодня, конечно. Позов на него в ответ посмотрел, согласно кивнул и тут же почувствовал первый колючий смешок у самого горла. Адреналин и кортизол перестали вырабатываться, так что тело чувствовало, что стресс миновал, а вот сознание ещё ситуацию не отпустило, а из-за родившегося конфликта между духовным и телесным и возник этот нервный смешок. А за ним ещё один и ещё. Смеяться было больно, но Дима не мог остановиться, а Арс его в этом деле от души поддерживал. И вот стояли они, двое взрослых мужиков за тридцать, где-то в самом сердце своей необъятной Родины в неописуемый мороз под снегом и смеялись от души, поглядывая друг на дружку в тусклом свете, будто случайно оказавшегося тут, одинокого фонаря. — Ты представляешь, — с трудом говорил Дима, захлебываюсь хохотом, — как мы ему это рассказывать будем? Попёрлись, блин, за коньяком, чёрт знает куда, вместо того, чтобы спать. И главное, из-за чего? Один с женой посрался по видеосвязи, блядь. А другой со своим малолетним мужиком поцапался. Придурки, блин. Арсений аж сложился от смеха: — Попёрлись, а нам накостылять умудрились. Актёрам, сука, импровизации. Дима тоже всё успокоиться не мог: — Ну может, завтра по телеку поймут, кому наваляли, самооценку себе поднимут, — холодный воздух драл горло и лёгкие изнутри при каждом вздохе для нового залпа смеха, — и даже бухла не купили. Дима, кажется, подвывать стал на последнем слове. — Это чего это? — выпрямился Арсений и словно фокусник вытащил откуда-то пузатую бутыль. — Чего? Да как? Как ты её не разбил-то? — Я, Димка, кладезь скрытых талантов, — блеснул смеющимися глазами Попов. После чего Дима окончательно потерял способность к устной речи, потому как смех перешёл в стадию истерического. Давясь им, он чувствовал, как по щекам стекали слёзы, вмиг то ли испаряясь, то ли замерзая. Губа вновь закровоточила, из-за чего во рту чувствовался гаденький солоноватый привкус. Но Дима просто не мог успокоиться. Ситуация и правда анекдотическая, нелепая в собственной абсурдности. И дело тут не только в многообразии скрытых талантов Арсения Сергеевича. Просто оказалось, что даже сбежав прочь от смутного детства 90-х, от пьяных приключений квновской поры, от сомнительных свадеб, оставив всё это в прошлом в образе баек для шумной компании, повзрослев, разбогатев, разомлев и обретя некий статус в обществе, ты всё еще рискуешь нарваться на того самого девятиклассника-дуболома из девяносто пятого. Того самого, который разбил тебе нос за гаражами, а потом обоссал куртку лишь за то, что ты низок, слаб и обладаешь «дохуя умным выражением ебальника». Ну, знаете, десятилетки этим славятся. Пусть сейчас этот дуболом принял на себя другое обличие, притворившись взрослым спившимся мужиком, суть осталась прежняя. Да и по правде говоря, все они на одно лицо. И никуда от них не деться. Они как тараканы, как чёрная плесень, которая, как только отвернёшься и проявишь невнимательность, может вылезти и в ванне с ремонтом за пятьдесят косарей евро, и в нужнике бывшей коммуналки где-то в Липецке или Тамбове. И эта нелепица жизни сейчас так смешила Диму. Ну, правда, как такое возможно-то?  Только заметив, что Арс плевался вовсе не из собственного желания, и увидев почти незаметное в сумраке тёмное пятно на снегу, Дима остановился: — Эти суки тебе зуб выбили?  Арсений, который всё это время тоже ржал, не жалея живота своего, ржать перестал, выпрямился и брови свои аристократичные, какой-то украинкой тщательно выщипанные, нахмурил. — Не, щеку сильно прикусил. Вполне самостоятельно.  — Ты говорить-то завтра сможешь нормально?  — А ты? У тебя завтра губа в пельмень превратиться может. Настроение, только начавшее более-менее налаживаться, вновь подпортилось. Потому что оно действительно так. Губа-пельмень Диме никуда не впёрлась. Потому он достал сигарету, прикурил, и они пошагали дальше. — Сука, холодно-то как, — прошипел через какое-то время Дима.  — Чутка осталось, там себе боевые раны залижем и спать, — отозвался Арс, который нёсся вперёд. — Тебе ещё перед Шастом показываться.  Арсений притормозил, взгляд на Диму скосил. Мол, чё это?  — А кому мне по-твоему писать надо было? Оксане? А Серёжу с постели только второе нападение фашистских войск поднимет и то вряд ли. Арс в ответ лишь головой недовольно покачал. Дима же выкинул прочь недокуренную сигарету, ибо рука уже костенеть на ветру начала, набрался решимости и спросил: — Чё у вас случилось-то сегодня? Вопрос он этот хотел задать в более приятной для общения обстановке после принятия на грудь по сто грамм горячительного. Но судьба-злодейка его переиграла, а потому надо было приспосабливаться к тому, что имели. Арс неопределённо передёрнул плечами и как-то расплывчато отозвался: — Я иногда забываю, что ему тоже непросто.  Дима ничего не понял. Контекста в данном предложении явно не хватало. Но дальше расспрашивать не стал. Он смутно мог сейчас определить тот самый момент, когда стал буфером в этих сложных романтических отношениях двух взрослых мужиков, но отрицать этот факт не мог, а потому относился к нему философски. Ну, стал и стал, чего уж тут? Тем паче, что роль эта ему особого дискомфорта в жизнь не добавила, ибо проблемы свои на него они высыпали крайне редко. Арс в своих попытках поделиться насущным и посетовать на нерадивого любовника был скуп до невозможности, лишь изредка позволял себе немного пожаловаться, выражаясь при этом весьма пространно (вон, как сейчас), или спросить совета. Все подробности он хранил при себе. Возможно, Дима не мог знать наверняка, приберегая длинные речи для Матвиенко. Антон же был более открытым, но менее чувствительным. И вываливал на Диму все подробности, даже те, о которых он, может, и знать не хотел. Но делал это Шаст редко и строго порционно в приступах особой эмоциональности. Совета никогда сам не просил, но с удовольствием выслушивал, а потом всё равно поступал по-своему. В этой разнице темпераментов, по мнению Позова, и крылся основной источник их переругиваний и перепалок. Уж больно по-разному они на эти склоки реагировали. Арсений, несмотря на всё своё деланное равнодушие, был натурой чуткой и обидчивой. Любая случайная фраза или действие могли застрять в его душеньке занозой надолго. И с этой занозой он ходил, аки с орденом, горестно вздыхал, лелея её и взращивая. Вздыхал, сучился, но наличие обиды не признавал. Антон же со своей прямолинейностью этого мини-спектакля мог и вовсе не заметить, что в свою очередь воспринималось Поповым как безразличие. Шаст же был, в целом, миролюбивым, не склонным к конфликтам и лишней ругани. Ссориться с ним было крайне затруднительно, если тот того не хотел и пребывал в хорошем расположении духа. Он в ответ только улыбался виновато, башку лохматую склонял в покаянии, и ему сразу же всё прощалось. Но никто не бывает в хорошем расположении духа вечно. Вот и на Антона иногда накатывало. В такие дни он ходил с мрачным лицом страдальца. Но сучизма Поповского в нём отродясь не водилось, потому он, как все нормальные люди, говнился по поводу и без. Затем же это настроение говяности входило в этап собственной квинтэссенции и оборачивалось потоком желчи, который Антон вываливал на близнаходящегося. В выражениях и формулировках он не стеснялся, говорил то, что думал. А и дураку ясно, что человек в таком состоянии ничего хорошего думать не может. Через час после припадка успокаивался, каялся и становился узником собственной совести. Желчь же эта к тому моменту в Арсе успевала закостенеть и превратиться в ту самую занозу, с которой он носился ещё дня три. И так повторялось из раза в раз, по долбанному кругу. Дима же только смел надеяться, что рано или поздно до них дойдёт, что Антон научится подмечать еле заметные перемены в настроении Попова, а Арсений поймет, что во время метания желчью достаточно лишь с линии огня отойти, чтобы избежать душевных травм. Может. Когда-нибудь. Жить бы в коллективе стало намного комфортнее.  Но Дима не лез. Знал, что это с его колокольни всё так просто и легко, а что там внутри отношений только этим двоим балбесам известно. Потому, пока не спрашивают, лучше молчать, иначе ещё и виноватым окажется. Бывали. Знаем. Одно Диму сегодня успокаивало, что формулировка у Арсения уже звучала чудо как правильно. Всё же, когда человек признаёт за другими право чувствовать то, что они чувствуют, дело идёт на лад. За этими размышлениями он не заметил, как они добрались-таки до пункта назначения. Там тёмной тенью с угольком сигареты у рта, вышагивал длинными ногами Шастун, словно особенно безалаберный часовой.  — Вы как? — спросил он, но несмотря на прозвучавшее «вы» бросился к Арсу, словно тот без одной ноги с войны вернулся. Никак не меньше. — Ну, да, у тебя тут друг кровью истекает, а ты… — пробурчал Дима, — иди, иди к своему любовничку недобитому. Поймав на себе один взгляд неодобрительный, а другой растерянный и чуть оскорбленный, Дима решил, что глупые обиды на столь же глупые замечания объединяют, как ничто иное, потому всё к лучшему. И пошагал поскорее в тепло их временного пристанища. Через четверть часа они втроём ютились в мелкой и явно не рассчитанной на такое столпотворение ванной комнате. Дима восседал на прикрытом крышкой унитазе и прижимал комок туалетной бумаги к пострадавшей губе. Она вновь кровоточила. Смывая кровь с подбородка и рассматривая в зеркало причинённый ущерб, Дима умудрился раздербанить её уже в какой раз за сегодня. Его место у зеркала занял Арсений и придирчиво разглядывал графское личико. Шаст, как преданный герой-любовник, нависал над его плечом и взволнованно вздыхал. Синяка-то на личике этом ещё и в помине не было, только розоватое пятно, почти незаметное глазу, которое завтра растечётся серовато-синим уродцем. — Выродки, — то ли прошептал, то ли прошипел Арсений, заставив тем самым глаза Шастуна удивлённо округлиться. Дима же подумал, что после сегодняшнего представления Арс вряд ли его сможет когда-нибудь чем-нибудь удивить. До конца жизни своей он запомнит это оглушительное «слышь, блядь». Кроме того, злость его он прекрасно понимал. Этот синяк будто шматок дерьма, в которое они сегодня с головой окунулись. И не личико Арсений жалел, а на жизнь бестолковую сетовал. — Ублюдки. Какие только мрази их на свет производят? Точно не женщины, — продолжал выпускать гнев Арсений, который внутри гнойником нарывал. Диме на это ответить было нечего. Самому бы ответ знать. Шаст же воровато оглянулся через плечо, взгляд на старого друга бросил, глаза потупил и плечом к Арсению Сергеевичу прижался: — Эй. Перед тем как решить для себя, что рассматривание плитки под ногами — крайне важное и интересное занятие сейчас, Дима всё же заметил, как мужчины перед ним переплели пальцы. В этот момент неловкого затишья в ванную нежданно-негаданно влетел Серёжа. — Ну, шо, бойцы, живы? — Шаст, ты его поднять умудрился? — параллельно с ним удивился Дима. — А что мне ещё надо было делать? — возмутился Антон, тут же руки расцепляя. — Ты написал, что вам пизды дают. Причём ни хера не уточнил. Ни где, ни кто, ни сколько их там. Я, блядь, в душе не ебал, чё делать. — Ой, а я смотрю он прям спешил, — саркастично подметил Дима, наблюдая, как Серёжа, игнорируя их переругивания, ломанулся к Арсу. Вот, никому в этом балагане до старика Позова дела нет. Даже обидно как-то. Серёжа же беспардонно ухватил Попова за подбородок и повернул к себе пострадавшей стороной. — Ничё, до свадьбы доживёт, — зарезюмировал он. –А к тому времени, как у нас в стране однополые браки разрешат, ты и помереть успеешь. — Ой, иди на хуй, — вывернулся из его хватки Арс. Серёжа же посыл проигнорировал: — Тем более, чё это? Арсу как будто первый раз пизды дают. Справится. Это замечание окончательно вывело и без того нервного Арсения из себя, и тот практически заорал на оторопевшего от такого напора Матвиенко: — Я не пойму, а кого хуя пизды давать должны именно мне, а? Серёг? Несмотря на деланную грубость, прозвучало всё равно уязвленно, с нескрываемой обидой. Не конкретно на Серёгу, конечно. А так, на мир в целом, как бывает обычно у маленьких детей, когда те сталкиваются с проблемами столь масштабными, что ни криком, ни топаньем ног их уже не решить. И первый раз осознают то, про что уже давно спели Rolling Stones. You can't always get what you want, такие дела. Серёжа же в ответ только глянул на него, ухмыльнулся и хотел было что-то сказать, но тут Дима решил, что пришла пора вмешаться: — Справедливости ради, прошу отметить, что пизды давали действительно не Арсению, а мне. В то время как наш общий друг и товарищ не струсил, а врубил Рембо и раскидал всех. Я, если честно, до сих пор под впечатлением нахожусь. Поймав на себе сразу два удивлённый взгляда, Дима утвердительно кивнул: — Мне аж страшно стало, пацаны. Я думал, он им глотки перегрызёт. Шастун перевёл полный удивления взгляд на Арса, который все ещё возмущённо пыхтел. Серёжа же почти с нежностью произнес: — Что? Опять режим берсерка врубил? В этот раз пришлось удивляться уже Позову. Он-то думал, что сие была разовая акция. Ему это даже польстило, что Арсений из-за него… А тут оказалось, что и не из-за него. — А вы чё думали? Он просто так единоборствами занимался? — ухмыльнулся Матвиенко, довольный поражёнными лицами Воронежских сотоварищей. — Он у нас боец. Зверюга. Один раз при мне человека стулом молотил. — Чего? — выдохнул Антон. — Рассказать? — с готовностью поинтересовался Матвиенко. Арс тяжело вздохнул, но ничего не ответил, лицом демонстрируя, что ему эта байка явно не по душе. Однако Серёжа решил, что молчание — это известный знак, и продолжил: — Короче, попросил нас как-то один хороший знакомый свадьбу за него провести. У него там то ли жопа воспалилась, то ли другой орган. Не помню уже. Давно это было, мы с Арсом всего пару лет были знакомы. Пообещал нам за это дело по тысяче рублей на нос и заверил, что нас покормят. — Ну, не такие плохие деньги на тот момент, — вставил Дима. — Так-то да. Но свадьба эта была не такая, какие мы сейчас ведём. Попроще и с другим контингентом. — Вы посмотрите, как он ловко избегает слова «быдло», интеллигент хренов, — ухмыльнулся Антон, скрещивая руки на груди. — Вы мне дадите закончить или нет? — буркнул в ответ великий рассказчик. — Ну да, мы вели свадьбу у какого-то быдла. А Арс умудрился пизды жениху дать. — Чего? — протянул Шаст. Кажется, у того случился таких невероятных размеров диссонанс, что рисковал привести к личностному кризису. — Ну, не преувеличивай, — возразил Арсений. Но Дима всё же оттенок самодовольства уловил. — Братан, ты об него стул сломал. — Подожди, — вмешался Дима, — пока эта история вас не красит, вы ж понимаете? Припёрлись к человеку на свадьбу, ушатали стулом. — Этот мудак пьяный сам нарвался, — перебил его Серёжа. — Хотя… Его тоже можно понять. Вы ж видели фотки Попова из начала десятых? Позов ухмыльнулся в ответ, Антон глазки потупил, лишь бы не заржать. Арс же с молчаливым достоинством промолчал. — Ну, вот. Это чудо плюс мелкий зализанный армянин с серьгой в ухе. Короче, не вписались мы. Но поначалу всё хорошо было, ровненько. Но уже к концу жених перепил. Назвал нас пидорами, там слово за слово, потом я оборачиваюсь и вижу, как это длинноволосое чудо херачит жениха стулом под крики тестя. Память услужливо подкинула Диме пару образов Арсения из нулевых, а воображение уже дорисовало картину в красках. Волосы назад, глаза пылают, рубашка до груди расстёгнута, со стулом в руках наперевес. Не пожалев губы своей, Дима заржал в унисон с ухохатывающимся Шастуном. — Ты так описываешь, как будто между «пидорами» и стулом вообще ничего не произошло, — Арс чуть улыбнулся уголками губ, наблюдая за тем, как Антон рядом смеялся в кулак. — А я, между тем, стул схватил в тот момент, когда ты орал жениху, что таких невест у вас в Армавире всем двором драли.  — Сука, — простонал Антон сквозь хохот и, по своей давнишней привычке, ухватился за ближайшее стоящее к нему тельце, коим оказался Арсений. Сжал ему плечо и уткнулся головой. Дима, наблюдавший это сквозь слёзы смеха, в очередной раз поразился тому, как быстро менялось выражение лица Арса при взгляде на Антона. Морщины вон на лбу вмиг разгладились, улыбаться начал. Матвиенко рядом тоже рассмеялся. — Ну, а чё? Сам виноват. — И как только они нас находят каждый раз? — задал очередной риторический вопрос Арс, когда они отсмеялись. Дима переместился к зеркалу, вновь разглядывая свое ранение, Серёжа занял его место на фаянсовом коне. А эти двое, шерочка с машерочкой, уселись на непонятно зачем установленную в этой гостинице три с половиной звезды ванну плечом к плечу. — Ой, да хуйню не спрашивай, быдло никуда и не делось. Чё думаешь, те мудаки, что тебя харчками от школы гнали, магическим образом пропали, как только ты повзрослел и из Омска уехал? — не пожалел товарища Серёжа. — Не, всё там же живут, на соседней улице с твоими родителями. Арс в ответ только в очередной раз скривился.  У Димы же опять перед глазами та самая обосанная куртка встала. И спину как будто тем самым холодным мартовским ветром обдало, по которому он шёл домой, в одной рубашке, хлюпая носом и поправляя чудом уцелевшие очки. Домой он тогда пришёл без куртки, за что получил справедливый нагоняй от матери, но признаться ей в том, что на самом деле приключилась с курткой, было просто невозможно. И не из-за гордости. Какая там гордость у десятилетки? Просто мама бы расстроилась, не дай Бог, в школу пошла. А Дима уже в десять лет понимал, что от походов этих толку будет ноль. — Да и всех хоть раз в школе били, но ничего, выросли, выбрались. А то, что иногда сталкиваемся? Так ничего страшного, — продолжил Серёжа.  В отражении Позов заметил, как Шаст хмурился, видно какую-то мысль голове обрабатывая. И прежде, чем Дима смог его остановить, выдал: — Меня не били. Ну, мы дрались в школе. Но гнать харчками до дома? — голос у него был переполнен справедливым негодованием. Дима только подивился тому, как те, кого это не коснулось, быстро забывают то, что видели своими глазами, пусть и на фоне, на обочине собственного комфортного мирка. Потому что поверить в то, что Шаст с подобным не сталкивался, Дима мог легко, но в то, что рядом с ним подобного не происходило, это уж вряд ли.  — Диман, он что серьёзно? — обратился к нему Матвиенко.  — Слушай, я его с пелёнок не воспитывал. Позов не знал, как объяснить возмущающемуся другу то, что Шасту просто повезло. С рождения, на каком-то генетическом уровне. Повезло родиться очаровательным дурилой, который каким-то образом всегда устраивался в коллективе с относительным комфортом. Он никогда не был самым крутым, красивым или сильным. Никогда не был лидером или заводилой. Никогда не был «самым». Но хорошо умел быть просто приятным парнем, за которого с удовольствием вписывался кто-то другой. Шаст же оглядел их и недоверчиво протянул: — Вы где росли-то?  — Да в нормальных школах мы росли. Просто я был коротышкой-очкариком с «дохуя умным выражением ебальника», — процитировал Дима того самого бугая. — И за себя научился постоять только к классу шестому. — Мелкий армянин-бальник в 90-х, — помахал рукой Серёжа.  — Мне действительно нужно что-то объяснять? — всплеснул руками Попов, широко улыбнувшись. Шаст же губу прикусил и задумался о чем-то со скорбным видом.  — Да, ладно, мы ж адаптировались, — положил ему руку на колено Арс, из-за чего Матвиенко сразу решил начать изучение собственных пальцев. Действительно. Вдруг один сбежал? — Просто учишься давать сдачи.  — Или договариваться, — буркнул Дима.  — Или быстро бегать, — пожал плечами Серёжа. — Чё-то к нам сегодня ты не особо быстро бежал, — не упустил шанса подстебнуть коллегу Дима и увести разговор от неприятной темы. — А я бежал, Дим, бежал, только в другую сторону, чтобы с вами, идиотами, по ебалу не получить. — Ну, может, нос бы тебе выпрямили. Переругиваясь с Матвиенко, Дима краем глаза уловил, как двое остальных присутствующих снова изволили за ручки взяться украдкой, а Арс ещё и лбом в чужое плечо уткнулся устало. Жест неподдельной нежности, который больно бил по глазам. И за это Позов себя в который раз уже пристыдил. Ведь он себя гомофобом никогда не считал и чем старше становился, тем больше убеждался в том, что ему в общем-то плевать, кто с кем, где и сколько раз. И даже, когда Антон в паническом припадке орал ему: «Я что заднеприводный теперь, Диман?». Спокойно себе на это заявление отреагировал, Шастуна успокоил, объяснил ему, что с ним все нормально и помог в себе разобраться. Так сказать, учился на стоматолога, работал комиком, а по сути стал психотерапевтом. Но несмотря на всё это, эти случайные жесты, прикосновения, взгляды и то, что он увидел, зайдя в свой — попрошу заметить — гостиничный номер, било по глазам. Пробуждало в нём что-то такое, что-то от того бугая, что-то случайно залетевшее в него извне, из дворов и улиц, где нет оскорбления гаже, чем «педик». Споры чёрной плесени, за которыми не уследишь — разрастутся. За это Дима себя и стыдил. Но тем не менее он знал, что ровно с тем же чувством усталости и безмерной благодарности за простое существование любимого человека рядом уткнулся бы сейчас в плечо Кате. С огромным удовольствием. — Что, Арсений Сергеевич, коньяк сегодня пить не будем? Помирились? — спросил он, поворачиваясь к ним лицом. — Как видишь, — развернул к нему головушку Попов. — И мне опять засыпать под храп Матвиенко? — А почему меня никогда никто ни о чем не спрашивает? — вмешался Серёжа. — Может, я по утрам хочу любоваться прекрасным ликом нашего красавца, а не твоим заспанным недовольным ебальником? Ему никто не ответил. Дима только под руку ухватил. Пошли, мол. — Я, может, по Арсу скучаю. Нашёл себе мужика. А как же наша дружба? — продолжал прогонять Матвиенко, не скрывая рвавшегося наружу смеха. — Слушай, может, нам тоже поебаться, а? Ты глянь, какие счастливые, — отвлёк его Дима уже у самого выхода. — Не, я в своей ориентации уверен, Диман, не обессудь. — Да тебе бабы всё равно не дают. — И ты решил пожертвовать собственным задом? Как настоящий друг? Как благородно. Дима не успел ответить, что вообще-то не собирался ничем жертвовать. — А об этом-то ты и не подумал, да? — сымитировал кавказский акцент Серёжа и заржал. Предчувствуя, что Шастун сейчас скончается от смущения, Дима выволочил беспокойного армянина за собой. В коридоре тут же достал телефон. И написал короткое сообщение. Я тебя очень сильно люблю. Прости меня. Я идиот. Потому что, если в этом мире пьяного быдла, мудаков и чёрной плесени сумасбродный актёр из Омска и дурной квнщик из Воронежа смогли как-то друг друга отыскать и отвоевать себе чутка счастья, то ему вообще грех на что-то жаловаться.