Пшенка с говядиной

Мало ли, что подумают люди: Я такую никогда не забуду.

      Твой прокуренный голос. То, как ты зажимаешь стрельнутую сигарету у дяди Вани из шестой между пальцев. Огонек почти подобрался к коже. Но ты лишь стряхнула в пепельницу и зачерпнула половником кипящую воду в ржавой кастрюле. Запах мяса не первой свежести. И твое покачивание головой в такт мелодии. Я в последний раз царапнула подушечками пальцев по струнам и замерла, слушая, как шаркает по длинному коридору соседка. Она раскачивалась из стороны в сторону, стоя уже в дверном проеме. Ключи от комнаты звенели.       — Маша проснулась, — твой прокуренный голос. И ее недовольный взгляд сквозь разбитое окно в двери.       Короткие разговоры. Короткие возмущения. И твои ответы прокуренным голос. Твои быстрые попытки выбросить в приоткрытую форточку тлеющий окурок. Твои покруживания вокруг требований Маши в дедовском свитере на три размера больше. Твое приподнятое настроение. И запах водки, смешанный с прокуренным голосом. Твой смех и твои обещания Маше принести ей талон на женское белье, если она притворится, будто может спать под Высоцкого на гитаре и твой хохот. Редкий хохот. Завтра ты снова проснешься раньше на полтора часа, чтобы приготовить пшенку и сделать вид, будто в ней не умерли уже от тоски жуки. Завтра ты снова проснешься на полтора часа раньше и прокуришь кухню. Снова мы встретимся на кухне под запах сигаретного дыма. Он смешается с запахом перегара дяди Вани. Он смешается с его возмущением: как мы могли развалить великую державу! Он смешается с моим поцелуем. Он смешается с первым и последним поцелуем за утро, чтобы повториться в сумерках.       Твой прокуренный голос. Когда ты закрываешь за Машей дверь. Твой прокуренный голос в половину первого ночи. Мы завтра не выспимся. Точно не выспимся. Доедим пшенку с варенной говядиной, потыкаем в серую тарелку с отколотым кончиком и спрячемся в нашей комнате. Она меньше, чем хотелось бы. Ты всегда любила мечтать об огромной собственной квартире в центре Нью-Йорка.       «Ина, представляешь — ходить в душ тогда, когда хочешь. Без очереди. Я не представляю», — и снова смех, — «А ведь можно ходить в душ вместе? Я видела в том фильме с кассеты. Хочу в душ с тобой.»       Мы смотрели этот фильм среди ночи по телевизору в комнате Кости. Это была единственная ценная вещь во всей вшивой коммуналке. Фильм был таким откровенным, что ни одного таракана не осталось. Мы снизили звук до минимума, но я не сомневалась, что сцена в душе между главными героями приведет тебя в восторг. Последний месяц тебя легко можно было удивить. Последний месяц был лучшим в моей жизни, потому что ты смеялась каждый божий день. Я лишилась работы в ларьке — его хозяина нашли мертвым в канаве без одежды, а спустя меньше недели в пиджаке, чертовски сильно похожим на его, по соседнему двору бегал десятилетний мальчишка. Не удивлюсь, что где-то у него завалялись и туфли, и штаны. Хотя чего там тех потасканных штанов.       Работу найти не удавалось. Пришлось начать распродавать старые вещи и фильмы Кости с эротическим содержанием на рынке. Да и доллар недавно прыгнул с шести рублей до двадцати девяти. Оставались только талоны, твой прокуренный голос и надежда, что следующим утром ты будешь смеяться.       — Мне дали зарплату раньше, — ты сжала губы и слила воду в раковину.       — И ты молчала?       — Хотела обрадовать тебя в комнате, но не сдержалась, — пар от кастрюли взмыл в воздух и растворился у побеленного потолка, — Думала, может купим кипятильник и черный чай? Так хочу черный чай, правда. Импортный. Как в ларьке на Менделеевской перед Палиха. А тебе купим новую струну на гитару.       Я покачала головой, зная, что это будет нерациональная трата денег. И зная, что все равно соглашусь, только бы подольше видеть твою улыбку. Только бы подольше ты оставалась такой счастливой. Даже если мы потратим последние деньги — знаю, что соглашусь и мы купим кипятильник. Купим импортный черный чай, и пусть доллар перескочит отметку в тридцать рублей. Купим мне струну на гитару. Объездим всю Москву, но найдем все, что ты хочешь.       — Хорошо, — я улыбнулась.       — А может быть купим и кассету? С «Молчанием ягнят».       — Купим и кассету.       — Ужин готов, — ты закивала, черные короткие волосы спали на лицо и ты быстро спрятала их в низкий хвост. Наверное, я на самом деле слишком влюблена в тебя. Наверное, я на самом деле никогда не перегорю любовью к тебе, как думала после нашего первого поцелуя. Наверное, ради тебя мне хочется сделать больше, чем я могу. Наверное, на самом деле я слишком влюблена в тебя, твою челку, шрамы на бедрах и сладковатый вкус вальпроевой кислоты на языке. Или в твое переваренное мясо по талону, — Тебе пшено с говядиной или говядину с пшеном?       — Какой огромный выбор. А в меню есть ты?       — В меню есть не только я, — ты закусила губу изнутри, поставила одну тарелку на двоих посреди стола с оборванными краями, — но еще и ты. Вот тебя съела бы еще я. Но пока пшенка с говядиной, — поковыряла в тарелке.       Твой прокуренный голос. Запах сигарет у меня на губах. Завтра не определено. Может быть я найду работу, может быть меня убьют за торговлю на чужом месте, а может я проснусь и пойму, что никуда не пойду — останусь лежать с тобой в постеле, покрывать поцелуями спину и вдыхать запах дыма, исходящий от цветастого постельного белья.       Твой прокуренный голос будет отдаватьсь у меня в ушах до самого конца. До самого конца я буду вспоминать его. Даже тогда, когда ты бросишь курить, отрастишь челку и будешь притворяться настоящей американкой уже в начале нулевых. Но мы никогда на самом деле не забудем вечного пьяного дядю Ваню, ворчащую Машу, которой мы мешали спать по ночам, длинный пустой коридор и просторную кухню коммунальной квартиры на Выхино. Мы не забудем жар поцелуев в узкой комнате. Не забудем талоны на еду и вкус дешевых сигарет.       И мы никогда не забудем вкус пшенки и говядины с одной тарелки.