Говори, говори... Всё равно никто не поверит...

Воздух в старых шахтах был прохладным, влажным и пахнущим сыростью и пылью веков. Лагерь Инеи оказался в просторной каменной нише, отгороженной от основных штреков тяжелым, потертым брезентом. Несколько факелов, воткнутых в щели стен, бросали трепещущие тени на грубо сколоченные нары, бочки с припасами и небольшой, но аккуратно сложенный очаг, над которым тихо потрескивал котелок с чаем. Атмосфера была спартанской, но чистой и организованной – чувствовалась рука человека, привыкшего к порядку даже на краю мира. Первым делом Инея, несмотря на собственную усталость и боль, взялась за раны гостей. Она сняла свой кожаный плащ и наплечники, оставаясь в просторной тунике и штанах, что подчеркивало ее стройность. Ее движения были точными, экономичными, без лишней суеты. — Люмин, покажи спину, — мягко, но настойчиво попросила она, раскладывая на чистой ткани бинты, мазь и флакон с прозрачной жидкостью, пахнущей травами и спиртом. — Дилюк, поможешь развязать повязки? Красноволосый молча кивнул, его пальцы осторожно развязывали узлы бинтов, которыми он сам перевязывал Люмин на винокурии. Под ними открылись старые, медленно затягивающиеся раны – длинный шрам от плеча к лопатке, все еще розовый и чувствительный, и несколько более мелких следов от зубчатых ударов. Инея внимательно осмотрела их, ее брови слегка сдвинулись. — Заживает... Но медленно. Инфекция была серьезной. — Она смочила чистую ткань в дезинфицирующем растворе. — Будет немного жечь. Люмин сжала зубы, когда прохладная жидкость коснулась ран. Боль была знакомой, но сейчас она казалась мелочью по сравнению с ледяными словами Боя о ее «бесполезности». Она чувствовала на себе взгляд Дилюка – не жалость, а сосредоточенную поддержку. Он молча держал край бинта, пока Инея накладывала свежую мазь и аккуратно перевязывала. Затем настала очередь Эмбер. Следы от грубых веревок Боя опоясывали ее запястья и лодыжки, местами содрав кожу до крови. — Вот же... — проворчала Эмбер, с негодованием разглядывая красные полосы. — Уж лучше бы просто оглушил! — Глупая гордость, — отозвался Кэйа, удобно устроившись на ящике и наблюдая за процессом. — Связанная скаут – уже повод для разговоров. Оглушенная – просто неудачница. — В его голосе звучала привычная ирония, но взгляд был серьезен. Инея промыла ссадины, наложила успокаивающую мазь и перевязала тонкими полосками чистой ткани. Эмбер вздохнула с облегчением. Когда основные перевязки были закончены, Инея разлила по простым глиняным кружкам крепкий травяной чай из котелка. На плоском камне рядом с очагом появилась скромная трапеза: полоски вяленого мяса, горсть сухофруктов, немного орехов и пару лепёшек. Еда была простой, но сытной. Группа расселась на ящиках и камнях вокруг очага. Тишину нарушало лишь потрескивание огня и тихие звуки еды. Напряжение после слов Боя и событий дня все еще висело в воздухе. Кэйа отхлебнул чаю, его единственный глаз остановился на Инее, сидевшей напротив и тоже молча ковырявшей вилкой кусочек мяса. — Эта «гражданская война»... — начал он, его голос прозвучал громче, чем нужно в тишине штрека. Все взгляды мгновенно устремились к нему, а затем к Инее. — Вы упоминали ее. И то, что она привела... Хитору... к тому, что она сейчас. И вас сюда. Не расскажете? Интригует. И, возможно, поможет понять врага. Инея замерла. Она отложила вилку, поставила кружку на камень. Ее плечи под тяжестью невидимой ноши слегка ссутулились. Она медленно подняла руку к лицу. Пальцы нащупали застежки стальной маски с выгравированным крестом. Раздался тихий щелчок, затем еще один. Она сняла маску. Под ней открылось лицо. Молодое, возможно, на пару лет старше Люмин, но измученное. Смуглая кожа, благородные, тонкие черты, обрамленные ворохом густых черных, чуть вьющихся волос, собранных в небрежный хвост. Но больше всего поражали глаза – глубокие, темные, цвета спелого каштана, но с невероятной усталостью в глубине. И шрам. Тонкая, почти белая линия, шедшая вертикально от середины лба, между бровей, и терявшаяся у переносицы – словно кто-то провел по ее лицу лезвием в попытке расколоть надвое. Она положила маску на колени и вздохнула. Глубоко. Как будто готовясь к прыжку в ледяную воду. — Наша родина... — начала она тихо, голос без маски звучал ниже, мягче, но с той же хрипотцой усталости. — Далеко за морем. Общество там... было строго разделено. Касты. Как кольца дерева, одно внутри другого, но не смешивающиеся. — Она перечислила их, глядя в пламя: — Земледельцы: те, кто кормил – фермеры, пастухи, шахтеры, добытчики. Основа. — Созидатели: кузнецы, ткачи, гончары, строители... Те, кто создавал вещи. — Воины: армия, стража, телохранители, наемники. Щит и меч. — Палачи — Она сделала небольшую паузу. — Семь. По числу стихий. Анемо, Гео, Электро, Гидро, Крио, Пиро, Дендро. Орудия высшего правосудия, подчиняющиеся только Королю. Их слово – закон, их приговор – исполнение. Очистители скверны. — В ее голосе не было осуждения, лишь констатация факта. — Святители: ученые, философы, учителя, хранители знаний. Мозг королевства. — Целители: врачи, травники, акушерки... Те, кто лечил тела и иногда души. — Она слегка коснулась груди. — Я была Целителем. — Королевская Семья. Сердце и воля. — Мы все... я, Бой, Хитора... служили при дворе старого Короля. В последние годы его правления. Хитора была Святителем. Ярчайшим умом своего поколения. Она искала новые пути – лекарства от страшных болезней, способы улучшить урожаи, понять саму природу стихий... — В глазах Инеи на мгновение вспыхнул огонек былого восхищения. — Она горела. Работала сутками. Я... я была моложе. Идеалисткой. Часто насильно тащила ее от чертежей и реторт, заставляла есть, спать... — На ее губах дрогнул подобие улыбки, тут же погасшее. — Между нами... возникло чувство. Глубокая привязанность. Любовь, я думала. Она замолчала, потянувшись за чаем, но не стала пить. Ее взгляд стал отрешенным. — Бой... — она кивнула в его сторону, — ...был тогда Палачом Анемо. Его назначили помощником и личной охраной Хиторы. Многие Святители завидовали ей, ее успехам... или боялись. — Она посмотрела в пустоту там где обычно сидел он.. — Он был... эффективен. Никто не смел приблизиться к ней с дурными намерениями. Они проводили много времени вместе. Лаборатория, экспедиции за материалами... — Инея опустила глаза. — Я не знаю точно, что было между ними. Чувств... с ее стороны, я думаю, не было. Но физическая близость... да. Возможно. Она ценила его преданность. А он... — Она не договорила. — Потом... исчез старый Король. Взошел на трон его сын. Молодой. Реформатор. — Голос Инеи стал жестче. — Он начал менять все. Отменил многие старые законы, ввел свободную прессу, разрешил книгопечатание... И самое страшное – начал расследование преступлений прежней элиты. Злоупотреблений, казнокрадства, тайных расправ... — Она сжала кулаки. — Началась паника. Заговоры. И тогда... — послышался треск метала друг об друга... Перчатка немного деформировалась. — ...тогда случилось то, что не должно было случиться... Пропали многие в преддверии этого... Их искали, палачи рвали и метались в поисках, но без успешно... Инея вспоминает начало... И вздыхает. — Родной город Боя... — Она сделала паузу, в глазах – боль и ужас воспоминания. — его обманули... Сказали, что в его родном городе, в провинции Анемо, в горах... засели опасные мятежники, угрожающие короне. Что там держат заложников. Они активировали его как Палача. Приказ. Очистить угрозу... Он пошел. Стихия Ветра... она может быть созидающей прохладой. А может – ураганом, сносящим все на своем пути. Он... он почти стер свой родной город с лица земли. Уничтожил тех, кого должен был защищать. И только когда дым рассеялся, и он увидел, что натворил... когда на него набросились настоящие сепаратисты, и среди них... среди них была она... — Инея вдохнула, и ее дыхание стало прерывистым. — Хитора... — прошептала Люмин. — Она была с мятежниками? — Да, — хрипло выдохнула Инея. — Она пропала... Мы ее искали, но её нашли раньше нас... Старая элита... они не просто убили ее... Они сломали. Хитору. Ученый ум, жаждущий знаний... они обратили это против нее. Пытки... не только физические. Психологические игры, лишение сна, сенсорная депривация, наркотические зелья... Ее заставляли участвовать в... в извращениях, в унижениях, ломая волю, стирая границы добра и зла. Они развратили ее душу, Кэйа. Превратили свет в тьму. — Слезы наконец выступили на глазах Инеи, но она смахнула их резким движением. — Она была с ними в том городе. И когда Боя... исполнил приказ... она напала на него. Ее новый хозяин, бывший главный визирь, приказал ей убить Палача. Она чуть не сделала это. Он чудом выжил... Это было началом. Началом настоящей гражданской войны. Тишина в нише стала гробовой. Даже потрескивание огня казалось громким. Эмбер замерла с кусочком мяса у рта. Кэйа перестал улыбаться. Дилюк мрачно смотрел в огонь. Люмин обхватила себя руками, чувствуя ледяной холод, идущий от рассказа. Сяо стоял чуть поодаль, его золотые глаза были прикованы к Инее. — Война... — продолжила целительница, ее голос дрожал, но она заставила себя говорить, — ...была долгой и ужасной. Города восставали. Армии сталкивались. Бунты... подавлялись. Новый Король вел войска сам. За ним шли Палачи... и я. Я шла... надеясь найти ее. Вырвать из лап безумия. Вернуть ту Хитору, которую... которую любила. — Слезы потекли по ее щекам, огибая шрам. Она не обращала на них внимания. — Мы победили. Взяли в плен последних генералов. Казнили бывшего визиря и его приспешников. — Инея закрыла глаза. — Но цена была слишком велика. Хитора... ее не казнили. Решили, что безумие – наказание хуже смерти. И... отправили сюда. В Тейват. Нас, меня и Боя, как ее бывших... опекунов? Стражей? Последнюю надежду? — Инея открыла глаза горько улыбаясь... Но это была мимолётная слабость. — Сказали: «Найдите способ вернуть ей рассудок. Искупите свою вину». Ирония, да? Вместо исцеления... она погрузилась в тьму еще глубже. Нашла здесь новые игрушки. Новые жертвы для своих экспериментов. И стала Ткачихой. Тишина, наступившая после ее слов, была оглушительной. Гул костра казался невероятно громким. Люмин смотрела на Инею с немым ужасом и пониманием – теперь она знала, что именно она освободила в том каньоне. Эмбер вытерла украдкой слезу. Кэйа мрачно смотрел в огонь, его острый ум уже сопоставлял факты, ища слабые места в истории и мотивах. Дилюк сидел неподвижно, его лицо было каменной маской, но в глазах бушевали бури – политические интриги, слепая верность, цена порядка... Это было слишком знакомо. Сяо стоял, как изваяние, его золотые глаза были прищурены. История Палачей, слепое служение, разрушение по приказу, тяжесть кармы за содеянное – все это било слишком близко к его собственному прошлому. Шрам между бровей Инеи казался ему теперь символом расколотого мира, по которому прошлась война. — А Боя... — наконец тихо спросила Люмин. — Он... как он пережил это? Уничтожение своего города... То, что сделали с ней... Его дуэль с ней? Инея медленно подняла голову. Ее усталые глаза встретились с взглядом Люмин. — Он... сломался тогда, в горах Анемо. Увидев, что натворил. Увидев... что они сделали с ней. То, что вы видите теперь – не просто холод. Это щит. Последняя броня над бездной отчаяния и вины, которую он несет каждый миг. Он служит мне не по приказу Короля. Он служит, потому что... это единственный способ, который он знает, чтобы попытаться исправить непоправимое. Остановить ту, в чье падение он невольно внес свой страшный вклад. И чтобы... защитить меня. Последнее, что у него осталось от... прошлой жизни. В этот момент из темноты штольни, ведущей глубже в шахты, появилась фигура. Бой. Его белый капюшон был снова надет. В руках он нес связку свежих, влажных от росы целебных трав и несколько тушек горных птиц. Он остановился на краю круга света, его светлосерые глаза, невидимые под капюшоном, казалось, ощупали всех присутствующих, задержавшись на Инее, на следах слез на ее смуглых щеках, на маске, лежащей у нее на коленях, на ее усталом, искаженном болью воспоминаний лице. Тишина стала еще тяжелее. Все ждали его реакции на то, что только что рассказали. Бой молча подошел к костру. Бросил травы к ногам Инеи – «для отваров. Успокаивающие» Птиц аккуратно положил рядом с припасами. Затем он поднял голову. Его взгляд, скользнув по лицам слушавших, на секунду задержался на Сяо – в нем мелькнуло то странное понимание, что было у них на холме. Потом он посмотрел на Инею. — Зачем? — Одно слово. Ледяное, резкое, как удар кинжала. В нем звучало не столько осуждение, сколько... усталое непонимание. Зачем ворошить боль? Зачем показывать раны? Зачем давать им знать, насколько они все сломлены? Инея встретила его взгляд. В ее глазах не было страха, только та же усталость и решимость. — Потому что они имеют право знать, с чем столкнулись, Бой. Потому что их боль – часть нашей боли теперь. Потому что... правда, какой бы ужасной она ни была, лучше сладкой лжи. Бой замер на мгновение. Затем резко развернулся и направился к дальнему пологу, где хранилось его снаряжение. Он не сказал больше ни слова. Но в его молчании, в том, как он отвернулся, была целая проповедь боли, вины и стоического принятия своей ноши. Он начал чистить и точить свою саблю с зубчатой заточкой. Скрип стали о камень стал единственным звуком в штольне, аккомпанементом к тяжелым мыслям и шрамам прошлого, которые теперь лежали открыто перед всеми. Охота на Безумие продолжалась завтра, а сегодня нужно было пережить ночь с призраками.

***

Холодный, серый свет раннего рассвета пробивался сквозь высокое, узкое окно в сводчатом потолке каменного зала. Помещение напоминало не то лабораторию, не то склеп. Ряды стеллажей с пузырьками, склянками и сушеными травами соседствовали с мрачными инструментами, назначение которых не вызывало сомнений: крюки, ножи причудливой формы, щипцы, металлические конструкции. В центре, в полосе бледного света, висела Ноэлль. Она пришла в сознание медленно, сквозь толщу боли и тумана. Первым ощущением была невероятная тяжесть во всем теле и острая боль в плечах и запястьях. Голова гудела, словно налитая свинцом. Она попыталась пошевелиться, но тело не слушалось. Холод грубого металла впивался в лодыжки и запястья – ее руки были подняты и жестко прикованы цепями к тяжелому кольцу, вбитому в потолок. Ноги, также скованные у лодыжек, едва касались каменного пола, оставляя ее висеть в неудобном, вытянутом положении, весь вес тела приходился на руки и плечи. Паника, острая и слепая, забилась в груди. Рот был туго перетянут грубой веревкой, впивающейся в углы губ, превращая любой звук в хриплое, захлебывающееся бульканье. Платок, лишавший ее голоса, исчез где-то в хаосе битвы с Сяо, но свободы это не принесло – только другую форму немоты. — Проснулась, моя дорогая? — Голос Хиторы прозвучал неожиданно близко, мягко, почти ласково. Ноэлль сумела повернуть тяжелую голову на звук. Ткачиха сидела на низком табурете прямо перед ней, подперев подбородок рукой. Она была без маски. Ее лицо, в сером свете рассвета, казалось высеченным из мрамора – красивое, но лишенное тепла. В глазах горел странный огонек: смесь любопытства, усталости и... предвкушения. Она была одета в простой темный халат поверх своей обычной одежды, на коленях лежала толстая книга в кожаном переплете и небольшой кожаный футляр. В ее тонких пальцах лениво вращалась длинная хирургическая игла, ловя бледные блики рассвета. — Мммфф... — попыталась издать звук Ноэлль, но веревка туго стянула челюсти, превратив стон в болезненный хрип. Паника, холодная и липкая, обволокла ее с новой силой. — Тссс, не спеши, — Хитора подняла палец к губам в укоризненном жесте. Игла замерла в ее руке. — Голос тебе пока не понадобится. Время слушать. Ты ведь так любишь слушать, моя послушная куколка? — Она провела холодным обухом иглы по щеке Ноэлль, заставляя девушку вздрогнуть всем телом. Цепи звякнули. Хитора откинулась на спинку табурета, ее взгляд скользнул по игле, а потом потерялся где-то в прошлом, затягивая Ноэлль в ледяную воронку своих воспоминаний. — Знаешь, Ноэлль, — начала она задумчиво, голос ровный, почти монотонный, но каждое слово било как молот по наковальне. — когда меня взяли... они тоже приковали. Не так, конечно. К стене. В темноте. Надолго. Сначала просто ждали. Ждали, когда страх сломает первичную защиту. Глупо, да? — Она усмехнулась сухо. — Я ученый. Я знала, что такое адреналин, кортизол. Знала, как работает мозг под стрессом. Но знание... оно не щит от ощущения. От этой... абсолютной беспомощности. От понимания, что твое тело, твой разум – уже не твои. — Ее глаза снова сфокусировались на Ноэлль, изучающе. — Ты уже чувствовала это? Наверное, да. Здесь. Со мной. Интересно. Она продолжила, словно рассказывала лекцию, вращая иглу: — Потом пришли сенсорные игры. Яркий свет в глаза после дней темноты. Грохот, когда ждешь тишины. Или наоборот – полная тишина, такая, что слышишь, как кровь стучит в висках, а потом... резкий крик. Они любили кричать. Или... чьей-то плачь. Детский... — Хитора на мгновение задумалась. — Это эффективно. Расшатывает нервы. Готовит почву. Они тоже любили поговорить со мной. Пока... пока не начали ломать. — Она остановила вращение иглы, держа ее острием вверх. — Сначала это были вопросы. Вежливые. Потом – не очень. Потом... пошли инструменты, — Ее палец ткнул в воздух иглой, будто перечисляя невидимые предметы. — Щипцы для ногтей. Отрывали по кусочку. Так больно, но так интересно наблюдать, как меняется выражение лица... Потом были иглы. Толстые. Вводили под ногти. В суставы. Иногда просто... втыкали куда попало. Чтобы посмотреть, как долго можно терпеть, — Она замолчала, ее единственный видимый глаз сузился в воспоминании, глядя на острие в своей руке. — Потом была вода. Ледяная. Тоннами. Заливали в нос, в рот... Держали под водой, пока сознание не начинало гаснуть. А потом – вытаскивали. И снова. Это называется «водная терапия». Очень... очищает разум. От глупых мыслей о свободе. О надежде. Ноэлль слышала каждый удар своего сердца, отдававшийся болью в натянутых плечах. Каждое слово, каждый образ, нарисованный этим ледяным голосом и подкрепленный блеском иглы, вонзался в нее глубже стали. Она видела перед глазами картины пыток. Ее тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью, заставляя цепи тихо позванивать. — Потом... — голос Хиторы дрогнул, в нем впервые прорвалась искра чего-то горячего, ядовитого, гневного. — ...потом были мужчины. Много. Разных. Старых, молодых, толстых, сильных...** — Она резко сжала иглу так, что костяшки пальцев побелели. Они приходили по ночам. Когда боль от дневных «процедур» немного стихала. И начинали свою... «работу» Говорили, что учат меня быть удобной. Покорной. Что мое тело, мой разум – больше не мои. Что я должна... нравиться — Она выдохнула резко, с шипением, как змея. — Они ломали меня не только болью. Они ломали стыд. Достоинство. Превращали в вещь. В игрушку. И знаешь что, моя кукла? — Она резко наклонилась к Ноэлль, ее голос стал свистящим шепотом, полным безумия и триумфа, игла почти касалась глаза Ноэлль. — Они преуспели. Они показали мне истинную природу вещей. Что все связи – иллюзия. Что любовь – слабость. Что тело – всего лишь глина. И только воля... Воля того, кто сильнее, кто не боится ломать... только она имеет значение. Вот так они сделали меня. Вот так я стала... совершеннее. Хитора откинулась назад, ее дыхание слегка участилось. Она открыла футляр на коленях. Внутри, на бархатной подложке, лежали несколько стеклянных ампул и шприц с длинной тонкой иглой. Ноэлль замерла, глаза, полные слез ужаса, приковались к ампулам. — Потом были зелья, — Хитора коснулась кончиком пальца стекла, ее голос снова стал ровным, аналитическим. — Разные. Одни вызывали жар, будто изнутри горишь. Другие – ледяной холод, до костей. Третьи... третьи искажали реальность. Стены плавились, лица становились чужими, знакомые голоса звучали из пустоты. Галлюцинации. Очень... убедительные. Особенно когда их подкрепляли реальной болью. — Она взглянула на набор инструментов на соседнем столике, потом обратно на Ноэлль. — Боль – это ключ, Ноэлль. Она открывает дверь в самые темные уголки сознания. Делает его податливым. Готовым принять любую... перезапись. — Ее губы растянулись в безрадостной улыбке. — Они были хороши в этом. Очень хороши. Превратили меня в чистый лист. В сосуд, готовый принять их яд. И я приняла. Ох, как я приняла... Хитора замолчала, ее пальцы нервно перебирали страницы толстой книги на коленях. Взгляд ее стал отрешенным, но в нем вспыхнула старая, глубокая ярость. — Но я оказалась крепче, чем они думали. Их яд... он не разрушил. Он изменил. Превратил знание в оружие. Страх – в силу. Боль – в... наслаждение контролем. — Она резко встала, книга упала на пол с глухим стуком. Ее глаза сверкнули безумным блеском, глядя на подвешенную девушку. — Теперь я Ткачиха. И у меня есть ты. Моя чистая, наивная, послушная куколка. Такая хрупкая. Такая... податливая. Она подошла вплотную, нависая над Ноэлль. Ее тень поглотила девушку. Холодное дыхание коснулось ее лба. — Вот только времени, Ноэлль, — прошептала Хитора, ее голос стал шелестящим, как нож по камню, — у нас не так много. Мои милые "союзники" не дремлют. Им нужна хорошая девочка. Послушная кукла. А не мятежная игрушка, которая пытается кричать адептам. — Она провела холодной рукой по волосам Ноэлль, потом по ее щеке, миновав веревку у рта. — Так что... с чего же начать твое... окончательное воспитание? — Она задумчиво посмотрела на ампулы в футляре, потом на инструменты, потом на испуганные, полные слез глаза Ноэлль, залитые серым светом рассвета. — Сенсорная депривация? Чтобы ты почувствовала ту самую беспомощность? Или... фармакология? — Ее пальцы снова коснулись стеклянной ампулы. — Какое-нибудь милое зельце, которое заставит тебя увидеть кошмары наяву? Или, может... — ее рука скользнула ниже, к цепи на запястье Ноэлль, пальцы сжали холодный металл, заставляя звено врезаться в кожу, — ...вернуться к основам? К чистой, простой боли? Чтобы ты поняла, наконец, кто здесь дергает за ниточки? Кто решает, что ты почувствуешь? Что увидишь? Что запомнишь? Она замерла в раздумьях, ее взгляд гипнотически скользил по лицу Ноэлль, словно оценивая реакцию на каждое предложение, на каждый ужас. Страх в глазах девушки был почти осязаем, смешанный с полным бессилием. И тогда на губах Хиторы расцвела улыбка. Сначала медленная, едва заметная, потом шире, обнажая ровные зубы в гримасе, не имевшей ничего общего с радостью. А потом раздался смех. Не истеричный, а низкий, холодный, как скрежет льда под прессом, наполненный леденящей душу уверенностью, знанием и обещанием невыразимых мук. Этот смех эхом отозвался в каменных стенах лаборатории-склепа, заглушая звяканье цепей от дрожи Ноэлль, пока серый рассвет окончательно не разлился по комнате, не принеся никакого утешения. — Я знаю, — прошептала Хитора, перестав смеяться, но широкая, безумная улыбка не покидала ее лица. Ее рука уверенно потянулась к футляру. Она взяла шприц, вставила в него иглу, а затем выбрала одну из ампул – с мутной, зеленоватой жидкостью, ядовито поблескивающей в утреннем свете. Ловким движением она набрала содержимое ампулы в шприц. Пузырек воздуха, щелкнув, поднялся кверху. Хитора постучала пальцем по шприцу, заставляя пузырек исчезнуть, и поднесла иглу к свету, любуясь зеленым отливом зелья внутри. — Начнем с малого. С того, что сделает твой мир... гораздо интереснее. И гораздо, гораздо страшнее. — Она приблизилась к подвешенной Ноэлль. Ее свободная рука грубо схватила девушку за волосы, запрокидывая ее голову назад, обнажая шею. Ноэлль забилась в немом, отчаянном ужасе, цепи напряглись до предела, издавая пронзительный скрежет металла. Холодный кончик иглы коснулся кожи у основания шеи, прямо над пульсирующей артерией. — Доброе утро, моя кукла. Пора просыпаться... по-настоящему.