Нас Трое

      Корабль был огромен. Вряд ли сравнится с масштабами Чрева, но все же вызывает какой-то неприятный холодок своими размерами: уж больно навевает нехорошие мысли о здешних обитателях. Возможно, и тут есть свои Глубины, где держат детей и прочих пленников. И уж наверняка тут не стоит попадаться кому-либо на глаза — убьют сразу же, как дотянутся своими костлявыми дряблыми руками, способными лишь причинять боль.       С такими мыслями Моно, точнее, Пятый зашел внутрь через большой проход. Седьмой следовал за ним, так же настороженно осматриваясь, уже по привычке выискивая мелкие проходы на случай, если придется прятаться. А это им предстоит делать долго, скорее всего — никто не знает, сколько они будут здесь находиться. Может, они вообще никогда не доберутся до суши, никогда не увидят Большой Мир, необъятный и прекрасный, потому что его нет? Или же он настолько далеко, что даже вечности не хватит, чтобы до него добраться…       Так страшно. И волнительно.       Помещения изнутри разительно отличались от того, что было в Чреве. Не было старых потрепанных картин и мрачных плотных обоев на стенах. Никаких уродливых портретов, никаких грязных следов маленьких ступней, никаких тебе намеков на ужасы, через которые они уже прошли и должны будут пройти. Здесь было даже чисто, а пол сиял глянцем — Седьмой наклонился, чтобы рассмотреть свое отражение, когда заметил, как бежевое покрытие воспроизводит в себе светлые стены и темные тумбы с вазами.       Совсем не похоже на Чрево. Но это не значит, что им дозволено расслабиться. Они еще ничего не выведали, чтобы уверять друг друга в абсолютной безопасности или хотя бы в ее временной иллюзии — нужно изучить помещение хотя бы на четверть, чтобы знать, есть ли тут чудовища, готовые им навредить.       Моно даже не верил, что вообще существует такое место, где можно чувствовать себя в безопасности. В Бледном Городе жизнь прекратила свое существование, став пыльным призраком самой себя благодаря Башне. Чрево кишило изувеченными душами и изуродованными оболочками. Так почему здесь должно быть иначе? Почему в любом другом месте им должно быть лучше? И даже полная тишина — не доказательство их глупых детских надежд на покой.       Впереди них был коридор, по обе стороны которого находилось множество дверей. Мальчики осторожно приоткрывали каждую, прыгая под дверными ручками, но везде было пусто. Кажется, это были комнаты. Жилые комнаты, но стерильно чистые, без следов пребывания в них кого-либо: минимум мебели, состоящий лишь из кровати, высокого шкафа и стола. В некоторых кроватей было больше, но не слишком: им попадались комнаты, рассчитанные максимум на троих человек. Не более.       Наверное, именно здесь и жили гости, хотя удивительно, что при их бесчеловечном образе все было настолько опрятно и чисто. Наверное, Моно ошибается, и тут есть другие постояльцы или что-то такое… ну, кто-то такой.       Им нужно быть осторожными.       Свернув за угол коридора, они наткнулись на лестницу, ведущую и вниз, и вверх. По идее, двигаться им нужно только вверх — так больше шансов выбраться отсюда. Печальный опыт пребывания в Глубинах показал, что любой корабль безопаснее в верхней своей половине. Внизу прячутся все кошмары и тайны, как маленькие мышки, ищущие убежище в тенях и дырах в стенах.       Седьмой первый поднимается по ступенькам, а Пятый следует за ним, однако он не успевает подняться и на одну ступеньку, как до ушей доносятся чужие шаги. Седьмой шлепает, когда ходит, притом всегда торопливо, а эти шаги были глухими и размеренными. И явно не детские. Чувствуя надвигающуюся опасность, мальчик хватает Седьмого за руку и тянет на себя с такой силой, что тот едва не теряет равновесие, пропустив одну ступеньку. Затем он тащит его вниз, прячась за перилами с противоположной стороны.       Судя по шуму, к ним приближался не один монстр. Их было двое, только у второго шаги были странные. Не топот, а словно кто-то стучит молоточком по плитке. Вглядываясь в длинные тонкие ноги идущих, Пятый заметил, что на этаж спустилось два существа, но выше торса он не мог разглядеть ничего: один из них был высоким, худым, как Тощий Человек, одетый в похожий костюм. А другой, кажется, был женщиной. Непривычный звук издавали ее туфли — у нее были каблуки, как у учительницы, только внешне немного другие.       Чудовища остановились возле лестницы. — В этом году уже все, — вещал мужской голос. — Скоро уберут мост — и отчаливаем. А через месяцок уже дом увижу. Наконец-то. — А когда за ними? — послышался другой голос, женский. — Брр. Никогда. Оттуда не возвращаются. — Из Чрева? Я думала, это слухи, — и снова раздался цокот каблуков, приближающийся к ступенькам. Кажется, она хотела спуститься. — Ну, как и те, что они детей воруют.       Пятому не был интересен диалог, но он понимал, о чем ведут разговор эти существа. Неразумные чудовища не имели способности общаться друг с другом посредством грамотной речи или разговор вообще. Значит, эти были разумны, а, значит, либо обладали разумом, либо были еще хитрее тех, что им уже встречались. Заманивают, разговаривая о Чреве, будто бы он поверит в их мерзкую ложь и допустит мысль, что они не опасны. Будто кто-то на это купится и пойдет к ним за помощью.       Он ведь не идиот, чтобы верить взрослым. Не идиот, чтобы вообще кому-то верить. — …ты на Склады? — Да, нужно все проверить, прежде чем сдать отчеты. И ты что, двери не запер? Почему все открыто? «Пошли!» — уже Седьмой потянул Пятого за руку, одним лишь взглядом сказав очевидное. И правда: им стоит бежать, чтобы Чудовище в каблуках не настигло их — ведь она уже спускалась. Мальчики быстро выбежали на этаж, но, здраво оценив свои возможности — бежать вперед смысла не было; им негде спрятаться, — было принято молчаливое решение спуститься еще ниже, выходя на плохо освещенный коридор.       Лампочки работали, но свет был почти призрачным: коридор тонул в серых оттенках, кажущейся неживым и абсолютно точно необитаемым. Возможно, так называемые Склады находятся как раз-таки тут, и осознание этого вызвало у них обоих почти животный ужас. Они ведь только-только сюда пришли, а уже попали в беду! И куда им деваться? Где укрыться от чудовищ, если впереди только пустой коридор?!       Но им повезло. Совсем немного: спустившись по лестнице, Чудовище в каблуках отошло в сторону, видимо, ища выключатель света. Плохо видит в темноте? Хорошо. Нужно запомнить и использовать это в будущем. Ломать выключатели, чтобы было темно…       У них же было несколько секунд форы, и они ими воспользовались, рванув вперед так быстро, как только могли. Глаза постепенно привыкали к мягкой темноте этого этажа, и впереди показалась решетчатая дверь, ведущая в темную комнату. Благо, решетки оказались слишком большими для маленьких детей — они просто пролезли через них, оказываясь в переполненном ненужной мебелью помещении.       Чувствуя некую ответственность за чужое благополучие, Седьмой вцепился в чужую руку, ведя по комнате практически наощупь. Фонарик уже не работал, да и если бы работал, его нельзя было включать: свет будет видно, и их раскроют. Оставалось только найти какое-нибудь укромное местечко и переждать там, пока Она уйдет.       Старый дряхлый диван, несколько кресел, придвинутых друг к другу, поломанные тумбы или стулья с треснувшими ножками… И низкий стол, под которым их точно не будет видно — хвала небесам, что он был деревянным, а не стеклянным. Даже если Она включит здесь свет, то все равно не сможет их разглядеть. Только если не заглянет под стол. Если же это случится, им придется убегать отсюда и искать более безопасное место для пряток от жестоких взрослых.       Мальчики, юркнув под стол, вжались в самый угол, поджимая ноги под себя, чтобы их точно не было видно. Даже если Она зайдет сюда, будет искать незваных гостей, проверит каждую щель и темный угол, они могут посидеть совсем тихо и незаметно, будто их тут и нет. И тогда ей в голову не придет кого-то выискивать. Так ведь? Зачем искать кого-то, кого тут точно нет, ха?       Никаких Моно и Беглецов тут нет. Они совсем не прячутся.       Однако тревога оказалась ложной: да, она подошла к двери, но только чтобы проверить увесистый замок. Доставая массивный ключ, она запирает решетчатую дверь, а затем отходит, направляясь к другим дверям, которые так же располагались по обе стороны коридора. Пятый слышал, как она отпирала дверь, заходила внутрь и находилась там какое-то время, выходила, чтобы ее запереть. И так снова и снова, раз за разом. Пока с противным лязгом не закрыла этаж на такую же решетчатую дверь.       Значит, они на Складах. Это самый нижний этаж, на который можно добраться по лестнице. И тут никого нет. А если Она заперла дверь, через которую могут пройти только дети, другие взрослые не смогут сюда зайти, если у них нет ключа. Можно ли это назвать безопасностью? Он не знает. Он не доверяет людям в той же степени, в какой не верит пространствам, потому что все искажено, изуродовано и превращено в кошмар. Однако сейчас подозрительное чувство облегчения разлилось по всему его телу настолько резко, что он не смог сдержать шумный выдох, словно бы до этого он намеренно задержал дыхание.       Сейчас они в безопасности. Сейчас они в порядке. Этаж пуст, каждая комната заперта, и ничего не угрожает.       Славно. Славненько.       Седьмой первый покидает их маленькое убежище, выбравшись из-под стола. Взяв в руки свой фонарик, он нажал на кнопку, проверяя, работает ли он. Тот лишь на пару мгновений загорелся, чтобы потом оповестить своего хозяина о своей кончине. Что ж, досадно. Они остались без освещения. — Ничего не вижу, — объяснил Седьмой, после чего вернулся к Пятому.       Сам же Моно в этот момент задумался о том, что услышал на лестнице. «Через месяц». Если он правильно все понял, дорога до названного Чудовищем дома займет месяц. Это не много, но и не мало. Хотя учитывая все пережитое и длительность его кошмаров в общем, это все-таки совершенно незначительный отрезок времени. Всего лишь месяц. Это либо тридцать, либо тридцать один день, чуть больше четырех недель.       Тут хотя бы видно Солнышко, можно было отмечать закаты и встречать рассветы. Чувствовать первые приветливые лучики утром, а ночью считать звезды. Оставлять на стенах метки, считая дни. И с последним закончится их заточение, они попадут в Большой Мир, где никто не причинит боль.       Теперь оставалось только ждать и надеяться, что открывшийся им мир примет их дружелюбно и сердечно, а не растопчет окончательно. А даже если и попытается, Пятый переживет это легче, чем мог бы себе представить совсем недавно. Когда делишься горем с кем-то, груз с плеч немного спадает, потому что вы несете это бремя вместе. Вот и он чувствует себя сильным и храбрым, когда рядом с ним почти спокойно на пол ложится Седьмой — маленький, малость чудаковатый мальчик, возомнивший себя неким связующим потерянных душ и настоящего.       Они устали. Он устал. От постоянной борьбы за свободу, от хождения по лезвию ножа — шагнешь не туда и пожалеешь. Потому что будет больно, всегда. Либо разобьешься, либо изрежешь ноги. Разбившись, он бы выпустил своих демонов наружу, разрушая все на своем пути. Изрезав же ноги, потерпел бы очередной крах, разочаровываясь в своей крошечной слабости.       Доверие. Забота. Опека и ответственность не только за себя. То, что делает его уязвимым, а Седьмого — непобедимым.       Пятый задумался. Как бы поступил Седьмой, окажись он на его месте? Наверное, конкретно в данный момент он бы проверил, как там его спутник, убедился бы, что все хорошо… Но раз уж видимых травм не было и ничего страшного с ними не приключилось, разделяться им не доводилось, то и спрашивать о состоянии друга не было смысла.       Друга.       Моно поворачивается к нему лицом, пытаясь напрячь зрение, чтобы разглядеть его в темноте. Судя по всему, тот сжался в позу эмбриона, шелест его одежды от настойчивых растираний плеч ладонями свидетельствовал об очевидном: холодно, и сил самому нагреться попросту нет.       Мальчик подвигается ближе к нему и расстегивает пуговицу своего плаща, раскрываясь. Слов не понадобилось, чтобы намек был понят — уже спустя несколько секунд Седьмой щемился к нему, мелко подрагивая от холода. Через мгновение мальчик накрывает его и обнимает обеими руками, чтобы согреть, и это все было чертовски странно. Слишком трогательная забота, почти личная, и температура чужого тела не должна его заботить. Хотя…       Он ведь тоже помог ему. Помог сбить высокую температуру, найдя таблетки. Так что это вовсе никакая не забота и не проявление слабости, а просто-напросто возвращение долга. Вот. Пятый не глупый, а просто честный. — Расскажи что-нибудь, — доносится до него просьба все еще дрожащего компаньона. Голос Седьмого был уставшим и даже слегка сиплым, но он-то точно не болеет. Просто последние сутки (или несколько дней?) они были на ногах и не имели возможности расслабиться или хотя бы передохнуть. Борясь за жизнь, все хотелки сводятся к минимуму, а их осуществление и вовсе отсутствует просто потому, что это не так важно, как убегать, отбиваться и думать наперед. — Что? — Историю. Про девочку. Ты обещал, — договорив, он удобнее устраивается, ткнувшись головой в плечо. Его ладони все еще не разжали его плечи — еще не согрелся, бедолага. И тут действительно прохладнее, чем этажами выше или в Чреве. Этот этаж по температуре едва ли отличался от Глубин, но там холод не был ощутимее из-за непрекращающегося передвижения: мальчики не стояли на месте и не могли позволить себе отдыхать, как сейчас.       Но теперь можно. И можно наконец-то рассказать, кто такая Шестая и из чего состоит ее душа. Во всяком случае, настолько, насколько он ее успел узнать за все прошедшее время. До того самого момента, когда она одернула руку, обрекая его на смерть, но убив лишь душу. — Я помню, — выдыхает Моно. — И я расскажу.       Шестая, Шестая… храбрая умная девочка, которую он считал своим другом. Загадочная компаньонка, найденная в доме Охотника. Проведшая там явно не один день, она казалась одичавшей и перепуганной донельзя, настолько, что даже не сразу приняла его, как не способного причинить ей боль.       Что же у нее за душа? Какая она? — Я нашел девочку, которую нужно было спасти. Она была в беде, и я должен был помочь ей, поэтому я пошел по ее следам. И нашел. Она была умной, храброй и сильной. И когда я спас ее от Охотника, мы пошли в город. В Бледный Город. Мы хотели найти спасение и выбраться, но мир не хотел нам помогать. И мы разделялись. Мы много терялись, но я находил ее. И мы шли дальше. А потом… Я нашел силу и научился подчинять ее. Но я открыл зло, оно снова выкрало ее у меня.       Зло. То самое, в которое он едва не обратился, добровольно запершись в комнате, откуда его спас тогда еще Беглец, а теперь Седьмой. Мальчик с кандалами на одной ноге, замерзший и уставший, и такой добрый, что зубы сводит. — Я очень долго ее искал, пытался вернуть, но ничего не получалось. Город превратил и ее в Чудовище, но я вернул ее. Разбил кое-что очень дорого ей, чтобы она вырвалась из кошмара. И мир вокруг показался таким, какой он был, и он не хотел, чтобы мы покинули его. Он хотел оставить нас в себе, и ради этого он разрушил сам себя, чтобы следовать за нами. Мы вырвались, и оставалось просто дойти до конца, чтобы выбраться окончательно. Но... наша дорога разорвалась, когда мы были порознь: она была впереди, а я отстал. Я… смог ухватиться за ее руку, и она держала меня. А потом я посмотрел на ее лицо, и она увидела мое.       Тишина. Говорить дальше было больно. — И она отпустила тебя, — закончил Седьмой за него. — Это неправильная сказка. — Это мое проклятие, — объяснил Пятый. — Поэтому я ненавижу свое лицо. Из-за него все ненавидят меня.       Моно ненавидел свое лицо. Прятал его за шляпами, а растеряв их все, закрылся бумажным пакетом с вырезами для глаз, и это работало. Шестая принимала его, пока не увидела его лица, и пусть окружающий мир был неприветлив и жесток, она была рядом с ним. Когда нужно было протянуть руку, она не жалела себя. Когда двери были тяжелыми, она всегда старалась изо всех сил. И когда нужно было взобраться куда-то совсем высоко, она всегда была готова помочь ему.       И все потому, что она не видела его лица.       Кто мог так жестоко проклясть его? В чем он провинился настолько, чтобы вся его жизнь проходила в сплошной самоненависти? Зачем порождать кого-то, кто всю свою жизнь будет ненавистен всему миру и каждому живому существу?       За что?... — Но я же вижу его и не ненавижу тебя, — некоторое время спустя подал голос Седьмой. Ах, разумеется. У каждого правила есть исключение, и даже в этом проклятии оно оказалось: Седьмой изначально был с ним добр и мягок. Но он мог преследовать собственные цели и быть заботливым лишь для того, чтобы играть на чужой совести позже. Вот он выходил его, а теперь Моно должен согревать его, чтобы он не заболел. А почему? А потому, что Седьмой — умный, и он умеет видеть перспективу. Знает, что нужно делать, чтобы с ним обходились хорошо и осторожно.       Так думает Моно. В такие выводы сплетаются его мысли, несмотря на попытки теплоты внутри перекричать сомнения. — Потому что ты не умеешь ненавидеть, — делает вывод Пятый почти обиженно, отвернувшись от него лицом.       Конечно, ему легко говорить такие тяжелые слова. Он ничего не знает и не понимает, но всегда звучит так, словно способен ворваться в чужие мысли. Прошерстить все до последней ниточки заключений, и вернуться обратно, в серую реальность, зная, что и как. Пятый знает, что это невозможно, но Седьмой либо был настолько проницательным, либо настолько жестоким, что намеренно подбирал слова, которые хочется слышать. Без искренности, без чувств, но с приятной сладковатой иллюзией. Иначе как это назовешь? Он пообещал доверять ему. Он обещал, что все будет хорошо. Много чего обещал, и все звучит так правдоподобно и естественно, что Пятый бы поверил ему, будь он наивным дурачком, каким являлся до встречи с Шестой.       Слепо верил бы каждому его слову. Внимал бы их, как успокаивающие мантры святых. — Хочешь, расскажу секрет? — устало вопрошает мальчик. Пятый снова поворачивается к нему. — А ты хочешь его рассказать?       Он не заставляет. И ему совсем не интересно, какие могут быть секреты у совершенно неизведанного Беглеца. — Да, — и так уверенно, но легко, словно не секрет хочет рассказать, а просто описать свой сон. — У меня от него голова гудит, хочу выкинуть. — Хорошо. Расскажи свою тайну.       Какое-то время он, тем не менее, молчит. Пятый только чувствует, как он наконец-то убирает ладони с плеч, чтобы потом обнять его, как любимую игрушку — прижимаясь крепко-крепко и шумно выдыхая, прикрывая глаза. — Номы это другие мы. Они тоже были детьми. Раньше. С самого начала. Но Хозяйка сделала их такими. И вот…       И вот. — Поэтому ты так добр с ними?       И вот поэтому он так их обнимал и утешал. Не дал Пятому убить одного нома — другого ребенка, заколдованного злой Хозяйкой. Но откуда он знает это? Маленькие номы не могут рассказать ему ничего — они не разговаривают, а лишь издают непонятные звуки, которые даже описать тяжело. Это не скрежет, но будто… треск.       Что вообще с ними теперь будет? Моно ведь зациклил Чрево, но всех этих малышей даже не подумал забрать. Это так эгоистично и несправедливо. Возможно, будь Седьмой сильнее или обладай он такой же силой, как и Пятый, он бы придумал что-нибудь, что смогло бы спасти их. Номов он любит больше, чем просто детей.       Любит… — Все время думаю, каково это — быть ими. Что было бы со мной и выжил бы я. Наверное, кто-то сильный и страшный сожрал бы меня. — Глупости какие. Ты бы так просто никому не попался. — Я не знаю. — Тогда спи, дурляк.       И они замолкают. Седьмой слушается его и даже не перечит, а только протяжно выдыхает, явно предпринимая попытку уснуть. Какое-то время после этого Пятый думает о том, что спать сразу вдвоем небезопасно — а вдруг кто-то сюда заявится? Предчувствие беды никогда не покидало его, как и ожидание чего-то плохого. Вдруг он проснется, а Седьмого рядом не будет? Вдруг он оставит его, уйдет куда-то, забудет про него? Предаст, никогда не вернется, будет ненавидеть его? Вдруг он за ночь станет таким же, как и все остальные? — …нет такого слова. Зато есть дурак. И это ты, — сонным голосом пробормотал Седьмой так неожиданно, что Пятый едва не дернулся.       Он что, все это время вспоминал, есть ли такое слово? Моно, значит, ежесекундно подвергает себя сомнениям в каждом своем и чужом шаге, а Беглец просто вспоминает, какие есть оскорбительные слова. Он это специально, точно намеренно, потому что на это злиться невозможно, а улыбаться Моно не хочет.       Какой противный, ужасный Седьмой. — Не правда! — возражает Моно. — Правда-правда! — настаивает на своем Беглец.       И в какой-то степени он действительно прав. Не только потому, что слова такого действительно нет, но и потому, что Пятый в самом деле дурак.