Нас Трое

Чрево погибло. Глубины пустели с каждым днем все заметнее и заметнее: сначала монстры, один за другим, погибали, не выдерживая постоянной борьбы за собственную волю — Моно не оставил никому ни единого шанса, даже самого маленького и невинного; после этого, лишившись даже таких отвратительных покровителей, оставленные в клетках дети начали гибнуть. Голод, холод и страх заполонил Глубины, когтями оцарапывая стены и пожирая всех обитателей, прежде чем взобраться повыше. Тысяча скрытых ходов спустя Он добрался и до Убежища номов. Брошенные, преданные Седьмым, крошки остались без какой-либо поддержки и защиты. Сбившись в одну кучку, номы смиренно дожидались своего часа, зная, что Надежда никогда к ним не вернется. Все мертво, сердце Чрева охладело и остановилось, и никто не придет, чтобы спасти их. Никто не вспомнит о них. Никто. Даже Седьмой, шлепающий крошечными ногами по ледяному полу. Отбившийся от всех, потерявшийся в бесконечной череде комнат и камер, он понятия не имел, куда ему деться и как теперь быть. Он должен куда-то прийти. Он должен где-то оказаться. Он должен сделать хоть что-то, но просто не может вспомнить, что конкретно. Ничего не помнит и ничего не знает, кроме того, что виновен в холодной смерти всего Чрева целиком: от нижних уровней и до самого его верха, включая каждое существо, которому не повезло тут оказаться. Он уничтожил все. Предатель. Мерзкий, бессердечный, оставивший всех позади ради собственной жизни. Он не достоин даже возможности сделать еще один шаг вперед. Не заслуживает даже самой плохой, испорченной спички и промокшего насквозь коробка. Не имеет право видеть, где находится и кем является. Он крошечный, а мир вокруг — неприветливый и огромный. Забавная шляпка-конус на голове, являющаяся своеобразной частью его нового тела, мешает видеть все, что находится вверху. Он слышит чье-то приближение, чьи-то слабые, усталые шаги, но не чувствует опасности или страха. Он не чувствует вообще ничего, а лишь принимает неизбежное: слишком слаб, чтобы бороться за себя. Он не достоин ни шанса на победу, ни тем более прощения и пощады. И Чудовище, выпущенное самой судьбой, не жалеет и не прощает его, тупыми зубами вгрызаясь в плечи и шею, отгрызая куски плоти. Кровь согревает тело, брызжет во все стороны, стекает по его коже на грязный пыльный пол, а Чудовище кусает все чаще и сильнее, пожирая его заживо. Оно не имеет четкой формы. Сотканное из судорожных, безнадежных всхлипываний, бьет ими по ушам, сдавливая сердце. Внимать каждый умоляющий, предсмертный крик от кажущихся немыми номов было хуже, чем наблюдать за собственным, изодранным телом. Отвратительным. Таким, как его душа. А ему остается только корчиться от боли, в немом крике открывая рот, даже не сопротивляясь собственной смерти. Он — слабый, не достойный жизни предатель, и именно такая участь будет преследовать его. Именно такой судьбы он и заслуживает: до судорог болезненной, ярко-алой и жестокой. Пусть Чудовище убьет его так же, как он убил Чрево. — Проснись. Проснись! Утро задалось не самым лучшим образом. Моно не чувствовал себя отдохнувшим даже после довольно продолжительного сна: его разбудил Седьмой, начав брыкаться во сне и что-то невнятно бормотать. Наверняка ему снились кошмары, что совершенно не удивительно после всего, что они пережили. Собственные же сны Моно не запомнил — возможно, ему попросту ничего не снилось. Он слишком сильно устал, чтобы сохранить способность переживать все ужасы еще и в бессознательном состоянии. Пришлось разбудить Седьмого, пока тот не поразбивал им обоим носы — он ведь не просто брыкался, но и махал руками, неуклюжими движениями вырывая своего компаньона из сна. Не сразу сообразив, что происходит, Пятый все-таки решил помочь так, как умел: вырвать из кошмара в реальность и дать ему прийти в себя. Седьмого было тяжело привести в чувства: даже проснувшись, он не до конца понимал, где находится и что происходит. Но некоторое время спустя он вернул себе способность мыслить и анализировать, и тогда, узнавая лицо Моно и их окружение, он наконец-то понял, что находится в безопасности. Он в своем собственном теле, на нем нет никакого проклятия, и он совершенно целый. Не покрыт собственной кровью, не является жалким подобием организма — кусками плоти на поврежденных костях. Он в порядке, все хорошо, с ним ничего не случилось. — Тебе приснился плохой сон, — доносится знакомый голос до ушей. Мальчик все еще слабо чувствовал связь с реальностью, но хотя бы бешено колотящееся сердце эти слова успокоили. — Но теперь все хорошо. Да, это просто кошмар. Лишь дурной сон — переработка всего ужаса, что ему пришлось пережить за все это время. И это… нормально, наверное, учитывая то, насколько он был впечатлительный и хрупкий. Чувство вины крепко хваталось за него, так и норовя силой затянуть в Чрево, где он и должен быть вместе со всеми, кого он оставил, но это нужно пережить. Нужно просто перебороть себя и жить дальше, тем более, что за эту жизнь ему пришлось дорого заплатить. Отдать свою человечность. — Я оставил их там. Бросил, — когда они приняли сидячее положение, Седьмой вцепился в рубашку Пятого, расфокусированным взглядом уставившись на свои руки. Смотреть в глаза было стыдно. — Это плохо, да. Это так плохо. Я плохой. Знаешь? — Нет. — Бедные, бедные хорошие номы. Им так одиноко… — Нет. Проснись уже. Хотелось говорить о своих кошмарах, как заведенный, но Пятый был прав. Пора проснуться, притом окончательно. Сны не всегда приятны, усталость после них не всегда проходит, и даже если слегка водило в сторону, нельзя расслабляться. Сегодня начинается первый день их странствия по неизведанному кораблю, что должен привезти их куда угодно, хоть на край света, но подальше от ужасов. Мальчик отпускает Моно и слезает с него, выбираясь из-под стола. Нужно найти другое место, менее холодное, но такое же скрытное — даже если Пятый и согревал его всю ночь, это не особо помогло: он снова мелко дрожал, но теперь в какой-то степени и из-за нервозности. Сам же Моно не особо понимал, что должен сейчас делать. Он лишь следует за ним, в голове прокручивая все возможные варианты утешений и поддержки. Вот, получается, у его друга случился кошмар, и ему наверняка приснились номы, которые остались в Чреве. По правде говоря, он и сам несколько запереживал из-за этого, ведь они действительно там остались чуть ли не единственными живыми существами: способности Моно распространялись только на тех, кто принадлежал Чреву, а не был доставлен туда насильно и превращен в его часть. Мальчик позаботился о том, чтобы не навредить ближнему даже по случайности. Но они все равно брошены. Хотя это не должно никого волновать. Они сами виноваты, что настолько слабые, что их даже спасти нельзя. Седьмой ведь сам говорил так. Ну, другими словами, но суть ведь такая же. Нельзя рисковать собой ради того, что изначально является пустым риском, верно? Верно. — Уже утро. Привет. Беглец наконец-то приходит в себя, закончив самобичевание. Он здоровается с Моно так, словно ничего не произошло, хотя осадок после таких кошмаров останется надолго. Все же, своими маленькими друзьями он дорожил. Они не могли разговаривать, но их дружелюбное молчание рассказывало много больше, чем пустая болтовня с детьми из Глубин. И они тоже остались совершенно одни… — Привет. Пойдем наверх, — не предложение, но приглашение. Делать им все равно нечего, а исследовать верхние этажи корабля нужно в любом случае. Мало ли их укромное местечко под затемненным столом будет раскрыто — придется искать альтернативу, а для этого нужно знать, где прятаться. Это ведь не Чрево, откуда нужно бежать. Здесь убегать нет смысла, пока они находятся посреди океана. Как только вдалеке покажутся земли, дети сразу же выберутся отсюда. — Пойдем. Покидая Склады, мальчики поднимаются на этаж выше. Здесь уже было светло, но, наверное, это во многом потому, что свет на всех этажах, кроме складских, включен постоянно. И тут едва ли было что-то новое: тот же прямой коридор, ряды дверей, минимальное количество мебели, больше являющейся декорацией, чем имеющей практическое назначение. Моно поднимает голову, заглядывая наверх в поисках вентиляционных ходов: да, все-таки нашлись, однако они были под самым потолком, и ничего к ним придвинуть было нельзя. Конечно, исследовать теплоход через вентиляцию было бы проще — любая дверь открыта — но добраться до вентиляции тяжело. Может, на других этажах будут шкафы или типа того… Двери в комнаты так же оказываются заперты. Этаж в принципе не кажется жилым; он совершенно тихий, здесь даже нет никаких следов от обуви на полу. Все стерильно, но уже заброшено на ближайший месяц. Во всяком случае, так кажется Моно. Иначе бы здесь хоть что-то происходило. Вскоре удается открыть одну дверь, но за ней оказывается ванная комната. Очередной взгляд наверх — в поисках вентиляции — и разочарованный вздох. Здесь все слишком высоко, недостаточно меблировано, и слишком стерильно. Тут нет ничего лишнего, что можно подкатить к вентиляции или достать из других помещений — заперто. Приходится возвращаться к лестнице и подниматься на еще один этаж выше, но уже осторожнее: здесь было оживленно, пройти по коридору незаметно будет крайне тяжело. Даже если здесь было всего два человека — Моно сомневался, что они дружелюбны, но и их монстроподобность так же была очень и очень спорной. Видимых искажений и уродств не было, да они еще и разговаривали, а не просто издавали какие-то звуки. И речь была осмысленной. Моно берет Седьмого за руку, но держит позади себя, медленно продвигаясь в сторону — краем глаза заметил небольшую тумбочку, за которой они вдвоем могли бы укрыться до тех пор, пока неизвестные не покинут этаж или хотя бы зайдут в комнату. Они сидели на креслах возле маленького журнального столика. Она держала в руках планшет и ручку, Он же отложил свои принадлежности на столик, покамест внимательно слушая все, что ему говорит старший. — …иногда нужно делать обход. Проверять, все ли на своих местах, — объясняла Она. — Склады я недавно проверяла, так что можешь туда не спускаться. И лучше проверять верхние палубы; внизу никого нет. Здорово, конечно, если ты будешь обходить все, но сейчас в этом нет необходимости. Можно сказать, ты в отпуске, просто сильно не разгуливайся и не забывай об обязанностях. Тогда тебе и будет рекомендательное письмо. Хорошо. Подтверждение своим догадкам Моно нашел: внизу действительно безопасно, раз уж туда попросту нет потребности спускаться. Но вряд ли это спокойствие будет длиться месяц: опять же, запрещать туда приходить никто не стал, да и рано или поздно кто-нибудь к ним наведается, и тогда будет плохо. Им действительно нужно найти более подходящее укрытие как раз для таких случаев, когда на Склады кто-то пойдет. Может, какая-нибудь прачечная или типа того. Моно не уверен, но все же надеется, что тут стиркой не занимаются каждый день. А если и так, то не сидят там до посинения. Им просто нужно найти безопасные места. — Камбуз ты видел. Помнишь, где находится? — Да. — Поможешь навести там порядок сегодня. Завтра уже тобой будет заниматься Виола, но будь готов к тому, что она обожает порядки. Накосячишь — перестираешь все шторы на каждой палубе. Понял? Ответа не последовало, но лишь потому, что парень предпочел кивнуть. — Давай. Я сегодня буду здесь, так что, если что-то нужно будет — лучше спроси у тех, кто наверху. Я смогу подойти только ближе к вечеру. Моно слушает, силясь запомнить все основные ориентиры. Здесь больше людей, чем он думал, но точное количество ему неизвестно — для этого нужно выбраться выше, но это опасно, потому что они все сейчас там. Мальчик думает, пытается сообразить, когда конкретно ему будет безопаснее всего выйти, но пока что ничего придумать не может. Неизвестно, обитаемы ли верхние палубы ночью — никто и слова не проронил о каких-то своих ночных планах. И никто не говорил, что запрещено ходить по кораблю ночью. Ничего подобного не звучало, и поэтому сделать какие-либо выводы было невозможно. Он тихо злится на эту неизвестность, а потому не замечает, как Седьмой мягко и легко разжимает его руку и тянется вверх. А когда он замечает некое шевеление подле себя, уже становится слишком поздно: мальчик уже пытался дотянуться короткими тонкими пальцами до оставленного на тумбочке фонарика — полезная штука, которая им бы сейчас очень пригодилась. На Складах безопаснее всего, но они ничего там не видят из-за постоянной темноты. Все хорошо, даже отлично, только вот Седьмой решил взять фонарик практически на виду. Он что, совсем рехнулся? Если их сейчас заметят, то и фонарик не понадобится. Хотя… может, договорив, они и фонарик заберут? Вряд ли они будут тут засиживаться, особенно учитывая уже все сказанное. У них есть планы. Моно прямо-таки замер, разве что мотал головой то в сторону неизвестных, то глядя на Седьмого, пытавшегося дотянуться до фонарика. Хоть бы все получилось. Хоть бы фонарик не откатился подальше. — Хорошо, понял. Тогда… сейчас в камбуз? — вопрошал мужской голос. — А потом что? Седьмой смог только самыми кончиками пальцев коснуться фонарика, но ничего не получилось. Нужно было взобраться повыше, а для этого надо, чтобы его подсадили. Пятый понимал это, а еще понимал, насколько это рисковано. Ну, что ж, вроде бы эти странные взрослые заняты друг другом, так что можно и попробовать… Сцепляет пальцы в замок, а Седьмой принимает помощь, наконец-то доставая до фонарика. Осторожно берет в руку, так, чтобы тот ни на миллиметр не двинулся, чтобы не было никаких скрипов и подозрительных звуков. Обхватывает его маленькой рукой и медленно поднимает вверх, а потом так же медленно опускается, не выпуская его из рук. У них есть свет! Беглец мягко улыбается, обхватывая фонарик обеими руками, как самый ценный трофей. Нет никаких гарантий, что он рабочий, конечно, но проверить это здесь они не могут. — Сначала это сделай, а потом уже сам сообразишь, где и что нужно сделать. После этих слов послышался скрип — Она встала с кресла, обозначая окончание разговора. Он последовал Ее примеру, так же встав, и более они ничего не говорили. Послышался цокот каблуков, но удаляющийся — видимо, пошла в одну из комнат. А Он должен был пойти вверх по лестнице, к верхним палубам, чтобы добраться до камбуза. …а Моно и Беглец должны успеть прошмыгнуть по этой же лестнице вниз до того, как их заметят — их не видно из коридора, но возле лестницы их местоположение будет раскрыто. Схватив Беглеца за руку, Моно срывается со своего места, направляясь к лестнице. Понимавший, что это произойдет, но не готовый действовать, Седьмой едва не потерял равновесие, с трудом подстраиваясь под спешку Пятого. Моно был осторожен, недоверчив и довольно самостоятелен, но при всем этом он выделялся и своей напористостью: он был тверже Седьмого, быстрее и даже несколько грубее. Если бы Седьмой не был в курсе всего этого, он мог бы просто упасть и выдать их обоих. Мальчики успевают спуститься на свой этаж до того, как тяжелые чужие шаги настигнут ступеней лестницы. Они были в курсе, что теперь находятся в безопасности, но до своей решетчатой двери все равно бежали, не расцепляя рук. Не отпускали друг друга даже тогда, когда Седьмой включил фонарик, освещая, наконец, небольшой склад, представляющий собой маленькое помещение, напичканное только пыльной старой мебелью. Не то чтобы она была подрана или непригодна к пользованию — скорее, неухожена. Шезлонги, небольшие кресла, сложенные друг на друга стулья, которые, вероятно, выносили на верхние палубы для проведения каких-либо мероприятий или чего угодно другого. Все лишнее, что не нужно было гостям Чрева, но могло бы понадобиться обычным людям. Таким, которых Моно уже слишком давно не видел. Моно думает о том, что им лучше сделать сейчас, не имея возможности выбраться наружу, но так же и не имея желания тратить время впустую. И тогда в голову приходит довольно интересная мысль: было бы здорово составить какую-нибудь карту и вписывать время и места, где им лучше не появляться, если они не хотят быть пойманными. Тогда передвижение по теплоходу было бы облегчено достаточно, чтобы можно было выбираться куда-либо и днем (неизвестно, возможно ли это ночью, конечно, но куда проще двигаться в тенях). Только нужно найти бумагу и что-нибудь, что может оставлять след. Пятый махает рукой Седьмому, подзывая к себе, и принимается осматривать помещение. Выдвигает полочки из шкафов, шарит внутри, натыкаясь разве что на всевозможный мусор и пыль. Один пустой шкаф, две такие же пустые тумбы, и лишь после этого взгляд падает на стол, под которым они и укрывались ночью. Мальчик подходит к столу, замечая крохотную ручку. Достать до нее тяжеловато, но роста у него явно побольше, чем у Седьмого, так что с горем пополам он дотянулся до нее и потянул на себя. Заглянуть внутрь было невозможно, стоя внизу, поэтому пришлось залезать на сам стол. И уже после этого он наконец-то нашел искомое: исписанная наполовину тетрадь и кусочек воскового мелка. Совсем крохотный, но если растягивать и писать мелко, то вполне реально вместить все, что им необходимо. Замечательно. — Посвети сюда. Мы нарисуем карту, — говорит Моно Беглецу. Тот послушно сел рядом, положив на пол фонарик так, чтобы свет не бил в глаза, но освещал достаточно и пространство, и саму тетрадь. — Что такое карта? — спрашивает некоторое время спустя Беглец, действительно не понимающий, что пытается сделать его друг. Моно показалось это странным, но он быстро себя успокоил: Беглец говорил ему, что ничего не помнит, и поэтому можно списать незнание таких простых вещей именно на амнезию. У всех свои особенности и свои недостатки, так? И винить Седьмого за это нельзя. Он не виноват, что с ним случилось что-то подобное. Наверное, ему просто не повезло, когда его пытались доставить в Чрево. Хватает ведь и удариться головой, чтобы все забыть. Может, это с ним и произошло. — Ну… — он попытался объяснить ему, что это такое, но вдруг понял, что это не так-то и просто. — Маршрут в каком-то месте. А у Седьмого глаза такие непонимающие, что сам собой напрашивался вывод: он не знает, что такое маршрут. — Нарисуем корабль изнутри, чтобы знать, куда идти. Только не как картину, а, мм… Просто укажем, где что находится, чтобы не потеряться… И с надеждой смотрит на Седьмого, немо спрашивая, понял ли он такое объяснение. Судя по его более осмысленному взгляду, это все-таки удалось, и уже после этого Моно, коротко растянув губы в улыбке, взял восковой мелок и сел возле тетради, так, чтобы и самому удавалось что-то нарисовать, и Седьмой мог видеть это. Пока что им было известно очень мало. Начали они с обозначения их этажа — Склады. Здесь были и другие комнаты, но они все были заперты, так что подписать как-то конкретно он их не мог. Только написал «Склады» под довольно общим изображением коридора с дверями, ведущими невесть куда. Нужно будет найти ключи и порыскать тут везде, чтобы знать, куда еще они могут попасть. Еще им нужно будет забраться хотя бы в один вентиляционный ход. Тогда они смогут сократить путь и попасть в другое помещение без страха быть пойманными или замеченными. И можно будет зарисовывать систему вентиляционных ходов, чтобы знать, откуда и куда можно попасть быстрее либо где можно укрыться в случае чего. Можно сделать много чего, чтобы облегчить себе пребывание в этом месте. Радует и то, что не было необходимости делать все срочно и сразу, постоянно перебегать и пугаться каждого шороха. Тут гораздо безопаснее, чем в Чреве. — Смотри. Пока что мы мало чего знаем, но завтра нужно будет это исправить. Нужно забраться повыше и посмотреть, что там, — тихо произносит Моно, поворачивая тетрадь с неаккуратными зарисовками к Седьмому. Тот некоторое время рассматривает наброски, а потом поднимает голову и смотрит уже на него: — А что тут? — и пальцем тыкает на небрежно написанное «Склады». Что ж, почерк у него действительно не самый понятный. — Я написал «Склады». Тут мы находимся, — объяснил он. И снова это осознание, только теперь еще и сопровождаемое почти удивленным «а-а…». Какой странный. Или стоп. Он что, не умеет читать? И… писать? Это было бы очень плохо. Очень некстати. — Ты умеешь читать? Отрицательный кивок. — А писать? Аналогично. Мальчик без прошлого не умеет ни читать, ни писать, не знает слишком много базовых вещей и терминов. Он… как младенец. Вроде бы неглупый, сообразительный и чуткий, понимающий, но отрезанный от всего мира. Не знает ни себя, ни других, пусть и тянется ко всему. И что с этим делать? Глупый вопрос. Моно прекрасно понимает, что с этим делать. — Хочешь, научу? — предлагает он. Мальчик какое-то время думает, неловко стуча крохотными пальцами по полу, а потом все-таки соглашается. — Хочу. Это сложно? — Нет. Просто это долго. Но зато ты сможешь писать и читать. Это полезно, — уверяет он его, легко приободряя. Беглец склоняет голову набок, безрадостно улыбаясь. Это будет ужасно сложно. Моно просто еще не знает, что не всего можно добиться целеустремленностью и упрямством.

***

Чрево изнутри погибало. Лишенные своей воли и душ, гости и монстры просто замирали на месте, пытаясь ощутить желанный сигнал или хотя бы самый крошечный импульс — что угодно, лишь бы ощутить эту тягу и приблизиться к этим волнам, ощутить покалывание внутри головы и прикоснуться к нему, разрывая все ненужные оболочки. Но было пусто. Она чувствовала что-то знакомое. Холод, но вперемешку с бессмысленностью. Пустота, но заполненная неслышными просьбами, нет, приказами. Гниение погибшего организма, состоявшего из бесконечных переплетений комнат, существ и тайн. И отсутствие необходимости бороться. В какой-то момент все просто остановилось. Как сердечный приступ, вызванный неким вмешательством иных сил. И она, кажется, прекрасно понимала, чьих рук это дело. Девочка пробиралась к верхним этажам всеми возможными путями: миновала не одну комнату, проползла, кажется, километры вентиляционных систем, открыла тысячи дверей и встретила не один десяток чудовищ. Которые раньше тянули к ней свои когтистые лапы, а теперь попросту игнорировали ее присутствие, словно их внимание было полностью обращено к чему-то другому. Более сильному, властному и необходимому. Единственное живое, что ей довелось встретить на своем пути — крошечные номы, бессмысленно расхаживающие по комнатам и иным помещениям. Бесцельно, от скуки, уже не боясь чужого присутствия и даже не убегая при виде нее, стоило ей показаться им на глаза. Совершенно спокойные, но такие безучастные, словно осознающие всю бессмысленность существования здесь после того, как Чрево содрогнулось. Номы, тем не менее, оживлялись при виде девочки. Она оставалась чуть ли не единственным не лишенным воли человеком в Чреве, и потому они в какой-то степени даже были рады помогать ей — открывали вместе с ней тяжелые двери, дергали за рычаги, если нужно было, и вели к выходу, запомнив его благодаря предыдущим, ныне покинувшим Чрево, беглецам. Они не могли говорить, но были бы рады рассказать хоть что-то, что им известно. Не выражающее эмоций лицо девочки все равно выказывало интерес к тому, что тут произошло. Да, она догадывалась, что кое-кто тут похозяйничал. Она предполагала, что тут произошло. Да даже могла поставить свою зажигалку на имя того, кто так жестоко наказал этот своеобразный ад Данте. Но не с кем было спорить. Номы только склоняли головы набок или бежали впереди нее, показывая верный маршрут. Не доверять им у нее не было причин — эти крошки безвредны, и она бы почувствовала в них зло. Не то чтобы она так уж в нем разбиралась… просто шестое чувство развилось из-за всего пережитого кошмара. Интуиция — тоже полезная штука. Девочка расхаживала по покоям Хозяйки чуть ли не так, словно они ей и принадлежали: не боялась шуметь, никуда не торопилась, все рассматривала и могла задержаться на пару секунд, чтобы подержать в руках блестящую побрякушку. Но все эти вещи не имеют для нее ценности ровно настолько же, насколько и не приближают ее к долгожданной свободе, а даже наоборот, отдаляют все сильнее и сильнее. Пол здесь был прохладным, пыльным, ноги мерзли и неприятно наступали на мелкую крошку пыли. В полумраке она едва ли что-то разбирала, но потом наступила на что-то приятное и скользкое на ощупь, но не мокрое. Сделав еще пару шагов, она уже смогла разобрать то, что было под ее ступнями: волосы. Чирк кремния — огонек зажигалки приятно загорается, слабо освещая чужое тело. Хозяйка. Присаживаясь рядом с ней на корточки, рассматривает явно мертвую Хозяйку такого же мертвого Чрева. Крошечная рука тянется к волосам, закрывающим лицо, и убирает их. Интерес — детская черта, а она, как известно, тоже ребенок. Лицо Хозяйки было уродливым. Прекрасная фарфоровая маска скрывала старость и уродство, но теперь, после смерти, Хозяйка предстала такой, какой она всегда и была. Если ее и руки были нежными и тонкими, а одеяния — шелковыми, дорогими и искусно расписанными, свое лицо она изменить не могла, как и сохранить красоту молодости. Всему рано или поздно приходит конец. Вот пришел конец властвования и правления Хозяйки — ее сменил некто много сильнее и могущественнее. Кто-то более жестокий, отчаянный и настойчивый. Она встает, потеряв интерес к мертвому телу. Шлепает дальше, доходя до главного гостевого зала — двери уже открыты, словно приглашают ее внутрь, просят посмотреть на то, что тут спрятано. И она принимает это приглашение, чуть ли не совершенно спокойно заходя в зал, где все еще находились гости, но словно бы неживые. Они не лежали бездыханной горой бессмысленных тел, но являлись ими — не реагирующие ни на что, кроме застрявших в голове чужих мыслей, они просто застыли каждый на своем месте. И она, опять же, испытывала странное дежавю, видя все это. Даже не странное, а почти ностальгическое. Фу. Какие глупости. Впереди нее — открытая дверь, откуда исходил яркий солнечный свет. Номы, проводившие ее до самого конца, встали возле высокой лестницы, беззвучно прощаясь, понимая, что их пути расходятся. Они тоже хотят существовать и даже жить, но их место здесь — в погибшем Чреве, уничтоженном маленьким мальчиком, а не на других землях, где может быть даже счастье, а не животный ужас. Поднимаясь по ступенькам все выше и выше, она чувствовала тихую радость за окончание этого долгого, опасного пути. Ей нравилось чувствовать себя свободной. Нравился соленый морской воздух, теплота солнца, отсутствие необходимости прятаться и бояться смерти. Смерть осталась в Чреве. Оно погибнет окончательно, как только она его покинет, перебираясь на теплоход — чувствовала, что с уходом последнего живого ребенка Чрево полностью прекратит свое существование. Это и было логично ровно столько же, сколько и было жестоко: там еще есть другие дети, не знающие о том, что им осталось существовать считанные минуты, если не секунды. Есть номы, которые тоже обречены на погибель. Жалко, ужасно жалко. Но она ничем не может помочь ни одним, ни другим. Не она их тут заточила и не ей их выручать. Она слишком долго боролась за саму себя, чтобы жертвовать жизнью ради других, как бы эгоистично и лицемерно это ни звучало. Она ведь никому и не обещала, что будет спасителем. Нечего ее теперь обвинять в том, что она им не стала. Последний взгляд на Чрево — и Шестая идет по мосту, прикрыв глаза и выставив руки в стороны, балансируя. Играть с жизнью, ходить по лезвию ножа и постоянно находиться под прицелом — это опасно, жутко и глупо, но пару осторожных шажочков сделать все-таки можно. А уже после этого, наконец-то осознав, что все взаправду и по-настоящему, она открывает глаза и быстро проскакивает внутрь, на самом-то деле не особо желая потерять последний шанс на спасение. Здесь ее приветствуют светлые стены и глянцевый пол. Почти как зеркальце, таких она до этого не видела. В Чреве все было старым и запыленным, в Бледном городе все было блеклым и мокрым от дождей, а вспоминать все пройденные комнаты и здания, встреченные ей до этого, было бессмысленно. Теперь ей нужно было так же изучить корабль, как и Чрево. Узнать, как уйти уже отсюда — вряд ли этот же ход используют для высадки в цивилизацию. Хотя… если здешние обитатели такие же, как и все, кого она встречала, можно было ожидать и этого. Не было ни одной причины верить в безопасность этого места. Напротив, нужно было напрячься еще сильнее и прятаться в тенях тщательнее: нет ничего хорошего там, где было зло. Мимолетно или постоянно, долго или коротко, настойчиво вжимаясь или едва касаясь призрачными пальцами. Зло есть зло, и оно любит прятаться в щелях и под кроватями, в самый неподходящий момент вытягивая свои длинные костлявые руки. Она привыкла к этому. И видела зло слишком много, чтобы перестать искать его уже чисто инстинктивно и машинально. И о чем вообще еще можно думать, когда такое же зло находится внутри нее, лишает человечности и человеческой воли всякий раз, когда просыпается голод. Страшный голод — проклятье, которым ее наградили за то, как она обошлась с тем мальчиком. Может, это и было жестоко. Нет. Это и была жестокость в самом ярком ее проявлении. Но она не могла по-другому, и она не была виновата в том, что все завернулось именно так. Но почему-то все равно была проклята, и это чертово проклятие делало ее такой, какой она хотела быть меньше всего. Жестокой. Бесчеловечной. Монстр. Чудовище. В любом случае, это точно не ее вина. Абсолютно точно. И думать ей об этом не надо — ей нужно обследовать корабль и найти кухню до того, как голод свяжет ее руки и ноги, превращая в безвольную куклу собственной тени. Маленький кошмар скоро вернется, чтобы поздравить ее с еще меньшей победой. И она знает, что произойдет это чудовищно скоро.