Нас Трое

— Хороший сегодня день. Погода отличная, небо ясное.       Шестая этого и не отрицает — в прорези штор прекрасно видно, насколько небо голубое и безоблачное, а море — спокойное. Но, несмотря на то, какой это был хороший день, девочка чувствовала себя так, будто оказалась на огромном поле во время сильнейшей грозы: тёмные тучи застлали всё небо, яркие вспышки молний то и дело освещали погружённый в темноту пустырь, а раскаты грома всё громче раздавались совсем рядом с ней.       Потому что нужно прощаться. А она и слова из себя выдавить не может, наблюдая за тем, как азиатка искренне радуется просто хорошей погоде. Они ведь так и не поднимали тему необходимого расставания, а время не стояло на месте. Азалия, возможно, пришла к выводу, что решать такие вещи должен только взрослый, но Шестая же всё равно оставалась при своём мнении. Она не бросит ни Седьмого, ни Моно тем более ради этого.       Нельзя доверять тому, с кем переживаешь только хорошее. — Ага, — бесцветно соглашается она, а потом обращает внимание на пустой стул, оставленный возле стены. — А где он?       Находиться с женщиной наедине было странно. Не страшно и не напряжно, но тревожно именно из-за необходимости напомнить о своём решении, разбивая чужие надежды в пух и прах. Девочка не обязана жертвовать собой ради того, чтобы вылечить чужие травмы, но и наносить ещё большую она так же не хочет. И единственный способ избежать этого — перестать бегать от этого вообще. Принять и признать, что это случится.       Когда они проводили время втроём — с Майком, то есть, — ей было спокойнее просто потому, что само его присутствие уже считалось веской причиной для молчания. А сейчас, когда его нет, ей казалось, будто абсолютно все, в том числе и Азалия, знают о её намерениях и просто ждут, когда она в этом признается. — Несёт последнюю вахту, — ответила Шестой женщина. — Вечером, сказал, прогуляется с нашей красоткой. Дружить решили.       Шестая понятия не имела, о ком идёт речь. Возможно, о той неприятной девушке, которая тогда ругалась с Азалией, но ей это кажется какой-то идиотской мыслью: какой смысл вообще водиться с теми, кто так плохо относится к близкому тебе человеку?       Ах, точно. — Нашёл подружку? — спрашивает девочка безынтересно. Азалия кивает. — Да ещё какую. Вообще на него не похожа.       Шестая легко усмехается. Разумеется, он же просто кретин. — Мне кажется, таких как он поискать ещё надо, — ёрничает она, но в глубине души признает, что не так уж он и плох. Он хотя бы не злой, не способен кому-либо навредить. Да, тормозит частенько либо в облаках витает, но не так уж это и страшно. Всё хорошо, пока не начинает кому-либо вредить. Во всяком случае, именно так она считала, раз за разом вспоминая всё, что ей пришлось пережить. — Он хороший парень на самом деле, — добавила от себя азиатка. — Так что да, ещё поискать надо, потому что чем ты старше, тем ты безразличнее. А он очень добрый.       В этом есть доля правды. Она сама стала очень чёрствой и даже жестокой, и она никогда этого не отрицала. Абсолютным злом она, конечно, не могла себя назвать, но её представление о мире и жизни были настолько испорчены, что многие вещи для неё перестали быть недопустимыми. Тем более, когда рядом Моно — ещё совсем ребёнок, но уже обладающий такой силой, какая никому не снилась. И эта самая сила настолько исказила его более взрослую версию, что это привело ко всему, что случилось в Бледном и даже Чреве. И чёрт знает, единственные ли это места, испортившиеся под властью Вещателя.       Взрослые стали для них главной опасностью, поскольку беззащитные дети были бессильны перед ними. Тем не менее, ещё есть не подверженные влиянию сигнала люди, притом даже совершенно взрослые. Майк и вовсе казался тем, кто, даже превратившись в марионетку, попросту не сможет перебороть собственную натуру и применить к кому-либо силу.       Кое-кого напоминает. — Седьмой на него чутка смахивает, — произнесла она тихо. — Но это только потому, что он не помнит ничего.       Такой же мечтатель с верой во всё хорошее, игнорирующий неприветливую реальность. — Как это? — Вот так. Ни читать, ни писать не умеет. И не помнит ни семью, ни прошлое — вообще ничего.       Охх.       Шестая рассказывает это совершенно спокойным тоном, лишённым хоть какой-то эмоциональной окраски. Да, Азалия была готова к тому, что дети действительно настрадались до каких-либо последствий, но амнезия у одного из них — это действительно очень жестоко и несправедливо. — Бедный ребёнок, — заключает она.       Действительно бедный. Ничего, кроме кошмаров и страданий попросту не знает.       Девочка какое-то время молчит, а затем решается задать вопрос, который не решалась задавать всё это время. По идее, она должна была спросить об этом очень давно, но зная то, что ей рассказал Майк, просто не могла себе этого позволить. Совесть впивалась когтями в кожу и больно царапала, не давая действовать. Но ей действительно интересно, есть ли у Азалии семья вообще или она тоже совершенно одна в этом неприветливом мире. — А… — она замялась. — твоя семья? Ты долго в море находишься.       Рассказывать про свою дочь Азалия даже и не планировала. Семья — это не только умершие дети, в конце концов. Просто такое можно доверять только тому, кто заслуживает знать больше, чем родительские имя и фамилию, количество братьев и сестёр, да и всё остальное. А так… даже если нет мужа, пока что есть родители. Чем это не семья? Даже если она сама уже побывала родителем, женой, матерью, и даже если всё это потеряла, у неё всё ещё есть мать и отец. Она не одна, с ней всё в порядке. — Моя семья далеко, — признается она. — Мы редко видимся, но часто созваниваемся.       Созваниваемся… впервые Шестая поняла Беглеца в его отсутствии понимания базовых терминов. Она слышала про телефоны и мобильную связь, но настолько давно и настолько смутно это помнит, что попросту не может создать в голове целостный образ всего этого.       Блин. Нелегко, наверное, быть Седьмым, у которого так абсолютно со всем. — Это как? — неловко потупив взгляд, спрашивает она. — По телефону. Знаешь, что это? — насторожилась азиатка. Чувствуя стыд за то, что кажется слабой глупой девочкой взрослому человеку, Шестая решает отказаться от представленного шанса что-то узнать. — Поняла, — соврала она, но не получилось. — Нужно ввести номер и позвонить, — объяснила ей женщина. — Тогда можешь связаться вне зависимости от того, где ты находишься.       Ах, точно. Набрать комбинацию цифр. Какой-то код, потом твой личный номер, потом нажать на зелёную трубочку… вроде бы так. — А у тебя номер есть?       Шестая задаёт этот вопрос быстрее, чем успевает всё обдумать. Что ж… сегодня они видятся в последний раз, но, быть может, как-нибудь потом у неё появится шанс связаться с ней и хотя бы просто дать знать, что она жива и у неё всё в порядке. Не то чтобы ей самой так надо, просто… возможно, Азалия была бы рада даже спустя несколько лет узнать, что всё действительно хорошо. — Хочешь узнать мой номер? — с лёгкой улыбкой спрашивает Азалия. Шестая кивает. — Угу. — Давая я тебе его напишу. — Давай.       Шестая болтает ногами, пока Азалия достаёт маленький свёрнутый клочок бумаги, бегло записывая свой номер. Ну интересно ребёнку, так почему бы и нет? Любопытство — хороший знак, особенно если ребёнок травмирован и вынужден играть роль взрослого по отношению к самому же себе.       Пока она пишет, девочка оборачивается назад, заглянув за шторку, закрывающей иллюминатор. Вдалеке, едва-едва выглядывая, уже виднелось что-то, напоминающее ни то землю, ни то густой лес.       Они уже совсем близко. До безобразия близко.       Когда женщина передаёт ей записку со своим номером, девочка не глядя кладёт её в карман дождевика, понимая, что ей уже действительно пора. Нужно сообщить мальчикам, что они очень близко, и нужно наконец-то попрощаться и разойтись навсегда.       Возможно, она сама даже будет скучать, но сейчас ей нужно быть сильной и идти вперёд, не оглядываясь назад. Она больше не придёт в эту каюту, больше не будет баловаться и ехидничать, не будет пользоваться своим преимуществом ребёнка относительно хороших взрослых. Нет, всё подошло к концу. Ей снова нужно стать самой собой — Шестой, которая просто хочет выжить в этом жестоком несправедливом мире. — Так… — начала она тихо, а затем, вздохнув, продолжила уже громче. — Мне пора. Они ждут меня.       Женщина понимающе кивнула, улыбнувшись девочке. — Хорошо. Пока.       Сердце у Шестой было не на месте. — Ещё увидимся, — бросает она напоследок, исчезая в вентиляционной системе.       Азалия же спокойно выходит из каюты, направляясь на главную палубу. Только тогда, когда она сама заметила клочок земли, выделяющийся на линии горизонта, до неё доходит, что только что произошло. От хорошего настроения и беззаботности не осталось вообще ничего, потому что она наконец-то поняла, что упустила по собственной невнимательности.       Шестая негласно с ней попрощалась.       Она сделала свой выбор.       И выбрала она не её.

***

      Шестая была на нервах. Ей не было страшно, а скорее как-то волнительно, потому что она видела вдалеке клочок суши и леса. Значит, они уже очень близко. Им осталось только добраться до порта — и нужно будет бежать.       Боже, как быстро пролетело время.       Девочка оказывается в твиндеке так быстро, что мальчики сразу понимают, что что-то важное и серьёзное случилось: она никогда не торопилась, даже если ссорилась со взрослыми, и её мало как беспокоило течение времени в принципе. Бежать с корабля им попросту некуда, ровно как и спешить, так что можно было, можно сказать, расслабиться. Но сейчас она прямо-таки запыхалась. — Уже видно землю, — оповестила она. — Не порт, но мы уже очень близко.       Седьмой даже как-то странно вздыхает. Вот оно… уже так близко. Большой Мир, которого он попросту не помнит, и вот-вот он увидит его собственными глазами. Дома, улицы, людей. Узнает то, что знал когда-то, но почему-то забыл. И это… это будоражило. В самом деле. Да ещё и с такой силой, что сердце в груди стучало сильнее, чем когда-либо до этого, даже если ему доводилось бороться с чудовищами Чрева и вслушиваться в каждый чужой шаг или вздох, определяя, кто это, чтобы знать, убегать ему или замереть.       Он… он в самом деле увидит мир. Уже совсем скоро. — Думаешь, пора идти? — спрашивает Моно, уставившись на переполненную энергией девочку. Своеобразный эмоциональный подъём: откидывая от себя мысли об оставленной взрослой, она полностью переключилась на скорое прибытие — Нет, — отрезала она. — Ночью ещё будем плыть — Азалия сказала, что Майк будет гулять со своей подружкой.       Седьмой не вмешивается, а только лишь переводит взгляд с девочки на Пятого, пока они разговаривали, обсуждая дальнейший план действий. — Они не помешают? — Нет. Если будем осторожны, то всё будет в порядке. — Хорошо, — кивнул Моно сам себе. — Тогда… нужно готовиться. Нужно замести следы.       В этом нет необходимости, на самом-то деле, но Седьмой понимает, что это нужно как раз таки для того, чтобы прикрыть ту взрослую, о которой переживает Шестая. Значит, Моно всё ещё помнит о необходимости не попадаться другим на глаза.       Это славно. Ему даже не пришлось напоминать об этом.       Шестая энергично кивает на сказанное мальчиком, даже чуть приулыбнувшись. Едва заметно, но всё-таки улыбнулась, потому что для неё это важно, а он запомнил. Не издевается, не говорит, что она должна это сделать, а просто напоминает. Так, по-дружески, заботясь.       Сейчас уже не хотелось ругаться, и это грело душу. — Да, — говорит она потом. — Хотя бы убрать полотенце. К ней я уже не пойду — мы попрощались.       Моно задумчиво вздохнул, прикидывая в голове возможные варианты. — Можно оставить на Складах. Там есть прачечная. — Угу, — согласилась девочка в дождевике. — А книгу с собой брать будете?       Охх.       Они ведь до сих пор её не дочитали. Более того, Моно пытался учить Седьмого читать именно с помощью этой книжки, но во время побега всё лишнее будет… лишним. Тормозить, выдавать присутствие, бросаться в глаза тем, кого нужно избегать.       Жалко оставлять здесь то, к чему они успели привязаться. Пятый часто читал им двоим, а они с Шестой слушали, иногда даже обсуждали всё происходящее на желтоватых страницах. И, тем не менее, сейчас нужно действовать так, чтобы добиться лучшего исхода для них троих, а не для хороших воспоминаний и будущей ностальгии. Нужно мыслить рационально и не хватать с собой всяческие трофеи. — Ах, посмотрим, — неопределённо выдал Моно. — Скорее всего, нет. Конечно, было бы неплохо её захватить, но она будет мешаться. — Поняла.       Скоро они втроём переступят порог нового этапа в своей жизни. Находиться на корабле, в замкнутом пространстве, где всё всегда хорошо — это одно. А им предстоит жизнь в мире, где можно потеряться, где есть другие люди, и, возможно, даже чудовища, и это — совершенно другое. Даже если волнение приятное и трепетное, даже если они вместе, это всё равно так пугает.       Беглец словно ребёнок, оставленный родителями в магазине игрушек — и классно, что вокруг столько всего интересного, и страшно, что ты понятия не имеешь, что тут и как работает.       Тем не менее, это в самом деле очень здорово. И Беглец действительно счастлив, что они наконец-то почти добрались до конца своего путешествия. Даже если это всего лишь первая страница его жизни, даже если половину из этой книги его судьбы он бездумно пролистал и забыл, это всё равно очень много и важно. Впереди столько всего, что ему только предстоит узнать и увидеть, и…       Это просто невероятно. Он никогда не чувствовал себя настолько живым. Существующим. Настоящим. — Тогда… — решает он подытожить всё услышанное, тоже втянувшись в разговор. — Ночью выходим на палубу. Но осторожно. И ждём, пока появится суша. — Всё верно, — согласился с его словами Пятый.       Шестая в очередной раз кивнула. — Именно так.       И мальчик улыбается. Улыбается и Шестая, пусть и прячет свою улыбку под тенью капюшона. И Седьмой уверен, что улыбался и Моно, даже если пакет на голове до сих пор прятал все его эмоции и мысли.       Они были счастливы. Впервые за всё это время.

***

      Корабль должен прибыть до наступления рассвета. Майк запомнил это, когда выходил из мостика, напоследок глянув на точку, мигающую на радаре. Да, этот путь почти полностью пройден, и он даже хотел было попросить разрешения пришвартоваться самостоятельно, но вовремя понял, что с таким судном ему точно пока что не справиться. Поэтому он только пробыл первую половину дня со штурманами, рассматривая приближающиеся клочки суши с почти детским восторгом, а потом вернулся к себе в каюту, наконец-то собирая вещи.       И это странно: спустя столько времени, он возвращается в нормальную жизнь. Да, придётся повозиться немного с этой неразберихой насчёт ошибки в документах, но потом всё станет простым и обычным. Ему дадут другое судно, он встретит других людей, увидит другие страны и другие моря. Даже если больше рядом с ним не окажется бортпроводников и бортпроводниц в строгой форме, даже если будут другие обязанности, и даже если длительность таких путешествий будет ещё больше, это ничего страшного.       Нужно привыкать к радикальным изменениям в жизни. Такова суть взросления.       Разобравшись со своими делами, парень направился на главную палубу — они с Виолой договорились провести хотя бы последний вечер в компании друг друга. Блондинку он до сих пор воспринимал как старшую. Да и, раз уж на то пошло дело, она действительно была старше, строже, выглядя взрослой на фоне ветреного парня, который толком-то и не знал, как правильно с ней общаться. Ведь даже несмотря на то, что они были на равных, он не перестал обращаться к ней на «вы».       Ночь растягивалась чёрным полотном. Небо было кромешно чёрным, с редкой россыпью звёзд — чем ближе к цивилизации, тем меньше видно из-за производственной грязи, устилающей небо невидимым слоем. Раньше его это искренне раздражало, а теперь он был даже слегка рад этому. Так можно было определить, что дом уже близко. Рядом.       Он подходит к фальшборту, вглядываясь в медленно тянущийся густой хвойный лес недалеко от корабля. Да, они рядом с сушей, но ещё предстояло приблизиться к порту. Это произойдёт совсем скоро, потому что уже была глубокая ночь. Пусть на палубе было безлюдно и тихо, никто из экипажа даже не думал спать: все были заняты своими делами, прощались или собирались прощаться, потому что не было известно, свезёт ли в следующий раз собраться такой же сменой. Его-то точно там уже не будет, поэтому он решил отказаться от групповой встречи, дожидаясь прихода Виолы.       Парень устало вздыхает, а потом опускает взгляд на мерцающую в темноте морскую воду. И прежде чем он успевает с неприятной дрожью вспомнить, как вот так же выбрасывал ржавые кандалы за борт, до ушей доносится какой-то странный шорох.       Он поворачивает голову в сторону звука, нахмурившись. Неужто Виола так быстро вернулась? Нет, рано ещё. Очень рано.       Парень очень медленно и осторожно приближается к месту, откуда доносился шум — что-то шмыгнуло мимо стульев, поставленных возле небольшой пристройки. В темноте было не видно, что конкретно произошло, но он уже догадывался, что это может быть, если не Виола.       Спрятавшись в тени, он замер, дожидаясь ещё хоть какого-то звука. И вскоре это происходит: прямо рядом с ним шмыгнуло что-то маленькое, шлёпая босыми ногами. Парень хотел было шутки ради схватить девчонку в дождевике, но услышал, как дверь на палубу открылась, и пришлось действовать уже не из желания отомстить за подколки, а из необходимости скрыть ребёнка.       Оказавшись в чужих руках, Шестая забрыкалась, испуганно дёрнувшись. Моно, замечая, что девочка оказалась в беде, замер, предупреждающе уставившись на скрытого в тенях парня, накаляя воздух вокруг совершенно неосознанно. — Моно!.. — тихо позвал Седьмой, взяв его за руку, чтобы тот не успел перегнуть палку.       Всё происходит слишком быстро: Шестая в руках Майка брыкается, пока не осознаёт, кто её держит, Моно приходит в себя благодаря своевременной реакции Беглеца, а дверь недалеко от них закрывается, зато слышны удаляющиеся в противоположную сторону шаги.       Виола. — Тшш, — держа девочку одной рукой, Майк поднёс палец к губам, показывая, что нужно быть тише. — Это я.       Говорил парень шёпотом, едва слышно, но Шестой этого оказалось достаточно, чтобы успокоиться. По крайней мере, это не Азалия или тем более кто-то незнакомый. Просто посчастливилось — реально посчастливилось — попасться именно ему. На палубу, по всей видимости, вышла его подружка, но, не заметив, направилась искать по остальной территории.       А до Майка только сейчас доходит, что же происходит.       Они почти прибыли, и дети ищут выход. Они уходят. Действительно уходят, и вот сейчас он в полной мере ощущает, насколько это серьёзное решение.       Они ещё маленькие, беззащитные… и уходят. Тогда, разговаривая с Азалией, ему казалось, что они справятся, но вот сейчас ему стало действительно не по себе от одной мысли, что эта крохотная троица будет шастать по улицам и лесам в одиночку, без взрослых, которые смогут их защитить. Заботиться. Воспитывать и растить.       Правильно ли он тогда сказал?.. Сейчас слова Азалии кажутся более правильными, чем его собственная точка зрения. Смелые они, сильные — не важно. Они всё ещё дети, а он поддержал Шестую, и теперь они уходят. Неужели именно его слова так сильно повлияли на решение Шестой? — Вы уверены, что это — правильное решение? — спрашивает он тихо.       Шестая гневливо поворачивается к нему лицом, сдерживаясь, чтобы не укусить. — Конечно! — шепчет она в ответ. — Или мы, по-твоему, вышли воздухом подышать? Пусти меня!       Ах, да.       Они — дети, но не совсем обычные. И сколько бы он не сомневался, а всё равно будет приходить именно к этому выводу. Поэтому он не отвечает, а тянется свободной рукой в карман на рубашке, вытягивая свёрнутые купюры, и пихает их в карман дождевика Шестой. Первое прикосновение больно ударило током — это ещё что такое? — но он только шикнул. — Током бьёшься, — объяснил он, когда девочка напряжённо выдохнула. Что ж всем так её дождевик приглянулся? — Этого, надеюсь, на первое время хватит. А теперь бегите. Мы очень скоро пришвартуемся. — Это не я, — объяснила она, смахивая с себя остатки злости. Ну хоть чем-то же помог, хотя она понятия не имеет, что ей дадут деньги, если он передал именно их.       Майк осторожно опускает её на пол. Шестая напоследок поворачивается лицом к нему, и, хмыкнув, возвращается к мальчикам, силясь состроить максимально оскорблённое лицо. Пока Майк салютует им на прощание, она думает о том, что от этого придурка всё-таки есть хоть какая-то, но польза, потому что Моно собирался вступиться за неё.       Он был готов атаковать взрослого, чтобы спасти её.       Кивнув, девочка в дождевике хватает мальчиков за руки, и, разглядев, где находится спуск с корабля, срывается со своего места, понимая, что вот-вот подружка сообразит поискать своего приятеля уже здесь.       Конечно, она затем услышала, как Майк сам отошёл, решив отыскать Виолу, но ей было плевать. Шестой в какой-то степени было стыдно от того, что она чувствует, но, чёрт возьми, ей было так приятно осознавать, что Моно собирался вступиться за неё, что горло как-то подозрительно сжимало. Только бы не расплакаться, нет. Не при них. Это они пусть нюни друг перед другом пускают, а она обязана остаться единственным адекватным человеком из их троицы.       И эта ночь тянется так же медленно, как тянутся сосны в небо, и для всех она значила безумно многое: Беглец видел всё больше мира, который забыл, Моно готовился взять на себя ответственность за двоих своих спутников, Шестая же боролась с вихрем чувств внутри себя. Мог ли Пятый наконец-то принять её или всё-таки поступал из отсутствия лишнего времени? Плевать. Не важно.       Было бы здорово, если бы её дождевик ещё кого-нибудь ударил током. Так, шутки ради, просто чтобы посмеяться.       Майку же предстояло ещё многое. Как взрослому, как человеку, как кому-то, кто будет вынужден хранить эту тайну до конца своей жизни. Нельзя сказать никому, в том числе и высокой блондинке в пурпурном костюме, которая как раз таки хотела узнать как можно больше о своём нынешнем собеседнике.       Докуривая, она скидывает бычок прямо в море, и Майк неодобрительно смотрит на неё. Расположившись под светом ламп, они говорили ни о чём, и их лица пусть и плоховато, но всё же было видно, чтобы можно было распознать эмоции.       Виола склоняет голову набок, упёршись костлявыми руками в фальшборт. — Осуждаешь? — спрашивает она совершенно серьёзно, и он так же серьёзно кивает. — Фу, какой правильный.       Пожав плечами, Майк легко усмехнулся, разрядив обстановку.       Она смахнула длинные волосы с плеч себе на спину, обнажая выпирающие ключицы. — А я ведь тоже правильная. Теперь понимаю, почему всех бешу, — произносит она тихо, глянув на следы на воде, оставляемые кораблём. — И тебя тоже раздражаю. Да?       Разговаривать с девушками Майк, тем не менее, вообще не умел, поэтому решил брать правдой. — Чуть-чуть, — сказал он, и блондинка, слегка встревоженная, обратила на него свой взгляд. Тогда он решил дополнить свой ответ, показав, на сколько примерно она может его раздражать: парень выставил перед собой руку, чтобы расстоянием между согнутыми большим и указательным пальцами продемонстрировать свою оценку данному явлению. Хорошо, если какой-нибудь сантиметр наберётся. — Вот настолько.       Качнув головой, девушка усмехается, а потом, копируя его жест, уточняет: — Точно настолько? — шутливо спрашивает она.       И Майк кивает. — Может, даже чуть-чуть меньше.       Всё в абсолютном порядке, пока они балуются и пока дети выглядывают, чтобы разглядеть приближающийся порт. На палубе всё ещё не было никого лишнего, и им оставалось лишь прошмыгнуть, как мышки, как только расстояние между кораблём и пирсом позволит сделать это.       Шестая нехотя отпускает руки мальчиков, замечая свет уличных фонарей.       Отпускает. Точно так же, как и отпустила Азалию, которая знала, что с минуты на минуту не просто Шестая, а Хелия снова покинет её, уходя в те же самые девять лет в мир, который ей одной узнавать пока что слишком рано.

Бедный, бедный маленький подсолнушек. Удачи тебе, дорогая.