Нас Трое

— Кстати, а что вас тогда рассмешило?       Беглец вспоминает про этот случай как-то внезапно, просто задумавшись, когда они замолчали. Новый день тянулся медленно и тягуче, и становилось скучно от отсутствия каких-либо разговоров. Так что, вспомнив про этот момент, случившийся тогда, когда они были в ссоре, мальчик действительно захотел узнать, что же такого их объединило, если Моно с Шестой на дух друг друга не переносили.       Да и он наконец-то успокоится. А то странно, что у Моно и Шестой какие-то секреты от него. — А? Когда?       Моно не совсем понял, что имел в виду Беглец. — Ну…       Перебирая в голове все варианты, Пятый наконец-то вспомнил про сон с подсолнухами и этим девичьим гаданием. Он смущённо отвёл взгляд, краем глаза замечая, как Шестая чуть ухмыльнулась, сразу поняв, о чём идёт речь. И чего это Седьмому так резко понадобилось узнать именно это? Боже. — А… — тянет он, не зная, как все объяснить. — Ох. Ну, у нас был сон, и с этого сна просочилась в реальность одна любопытная вещица.       Седьмой почему-то даже не удивляется, что им с Шестой сны одинаковые снятся. Немного не понимает, как это возможно, но не уточняет, потому что знать хочет не это. Пусть уже расскажут ему, что такого произошло, что даже они общий язык смогли найти. Посмеялись ведь даже над чем-то, а он тогда волновался, переживал, что уже помириться не получится. — Что за сон? Что вам снилось? — продолжал допытываться он. — Большое поле подсолнухов… — И что вы там делали? — Я разозлился и начал всё крушить, а Шестая пришла мне помочь… — А почему ты разозлился?       Ну вот как ему объяснить, что всё из-за того, что гадание прошло неудачно? Один лишний лепесточек был, итог оказался неприятным, вот он и взбесился. Сказал ему этот подсолнух, что Беглец его не любит, вот Моно и разозлился. А как ему ещё реагировать на это надо было? Порадоваться? Пожать плечами и попытаться ещё раз? Это же просто глупый сон. Ну зачем ему знать это всё? — Потому что…       Моно прикусил нижнюю губу, подбирая слова, чтобы всё это объяснить, а потом, мельком глянув на Седьмого, заметил кое-что странное.       Чего это он так странно щурится? Хитрит, небось? — Погодите-ка…       Да вот в чём дело! Он-то не дурак, догадался, наверное, что с ним это как-то связано, вот и тянет с Пятого подробности, а он едва ли не купился. Сказал бы сейчас глупость, как девчонка наивная, а Седьмой был бы только рад эту глупость услышать. Вот же хитрый. Догадливый, зараза, и ему ведь нравится, когда о нём думают. Не нравилось бы — не продолжил бы развивать этот разговор, не задавал бы такие наводящие вопросы, потому что ему было бы достаточно и первого ответа Моно. — Ах ты маленький лис! — заключает Моно, набросившись на Седьмого и принявшись его щекотать.       Поняв, что его раскусили, Седьмой громко рассмеялся, пытаясь отбиться от своеобразной атаки своего друга, но Моно был изворотливее. — Я не маленький!       Беглец пытался перехватить руки Моно и убрать от себя, не переставая смеяться. Но Пятый был и сильнее, и ловче, поэтому ничего у него не вышло, и оставалось только дождаться, пока мальчик с пакетом на голове не успокоится. Тем не менее, это был настолько беззаботный и приятный момент, что в какой-то степени не хотелось, чтобы это прекращалось. Более того, Седьмой впервые слышал, как Моно смеётся во весь голос, а не приглушённо или едва слышно.       И ему нравилось.       Нравилось и Шестой, которая тоже до этого не слышала его смех. Когда он смеётся тихо, едва слышно, это совсем другое, потому что он, как и она сама, каждую секунду своей жизни старается держать свои эмоции под контролем, быть тише уже просто по привычке, и никогда не показывать, что что-то ему действительно нравится и приносит удовольствие. Сейчас они с Беглецом и вовсе баловались, как нормальные дети, и таких моментов в их детстве было настолько мало, что каждый такой становился сокровищем. — Ещё какой! — продолжал Пятый. — До сих пор щекотки боишься! — А вот и нет! — всё отбивался Седьмой. — А вот и да!       Они ещё какое-то время балуются, а потом всё резко стихает. Шестая поворачивается к мальчикам, пытаясь понять, что случилось, и почему-то происходящее её вообще нисколько не удивляет: нависая над Седьмым, Пятый держал его за запястья, и, очевидно, был очень занят поцелуями, чтобы продолжать щекотать своего друга.       Достали. Уже среди бела дня творят… всё это, вообще никого не стесняясь! Надоели! — Боже, да хотя бы при мне этого не делайте! — возмутилась Шестая.       Девочка, планировавшая как раз сейчас направиться к взрослым, в какой-то степени даже рада, что всё так совпало: по крайней мере, теперь появляется впечатление, будто она уходит из-за них. Пусть подумают над своим поведением и попытаются научиться сдерживать свои позывы лобызаться, а то это уже ни в какие ворота не лезет.       Фу, как вообще можно это делать? Целоваться — противно, и все дети об этом знают. А Моно и Седьмому вообще плевать. Им это, кажется, даже нравится, раз уж никак угомониться не могут.       Да и на её уход они вообще внимания не обращают.

***

      Напряжение от состоявшегося вчера с Азалией разговора уже прошло, да и Шестой казалось, что говорить об этом сегодня они уж точно не будут — нет смысла ругаться дальше, никто из них уступать не собирается. Если бы не это, она бы избегала встреч конкретно с ней вплоть до самого побега с корабля. Трепать себе нервы девочка не намерена, тем более ради взрослого. Жизнь уже научила её, что лучше довериться плохим детям, чем хорошим взрослым — не так жалко будет, если разругаются.       Оказавшись в каюте, она уже почти по-хозяйски расхаживает по столу, даже не здороваясь и не привлекая к себе никакого внимания. Приходит, когда захочет, делает, что хочет, и никто ей ничего не запрещает. Хотя, кажется ей, будь они в более тесных отношениях с азиаткой, рано или поздно она бы запретила ей ходить по столу, приучая сидеть на стульях или на кровати.       Всё-таки в Азалии время от времени проявляется её родительская строгость. — Привет, — заметив девочку, здоровается она. Шестая никак не реагирует, шагая по самому краю стола. Женщина вздыхает, а потом вспоминает услышанный сегодня рано утром разговор. — А ты знаешь, что у нас на корабле призраки завелись? — Призраков не бывает, — безынтересно отвечает девочка в дождевике, дошагав до конца стола и развернувшись. — А вот появился один, — продолжила женщина. — Бутылками на кухне бросается, поваров пугает.       Упс. Так это же она.       Шестая останавливается, не зная, что ей ответить. Тогда она действительно многим рискнула, выбравшись на кухню, но она-то реально была уверена, что находится одна. А этого чёртового повара просто не было видно из-за того, что он что-то высматривал на нижних полках. Поступила она импульсивно, желая защититься, и её за это судить не надо. Да и кого это волнует уже? Никто же не узнал, что это именно она была. Так что нечего сейчас ей тут что-то предъявлять. — Все вопросы к нему, — лениво кивнув головой в сторону Майка, сказала она, продолжая ходить по краю стола уже с другой стороны.       Майк, вообще не понимающий, в чём его теперь обвинили, приподнимает брови и неодобрительно качает головой, скрестив руки на груди. — А я тут причём? — спрашивает он напрямую. Шестая пожимает плечами, минуя угол.       Азалия не отреагировала на попытку Шестой скинуть вину на парня. Значит, это действительно она была. Так неосторожно, едва не попалась, да ещё и зашибить ведь могла кого-нибудь… Какой сложный ребёнок. — Шутки шутками, а так нельзя, — строго начала женщина. — Ты могла пораниться и покалечить человека. Это же опасно.       Девочка невольно вспоминает поваров на Чреве и то, как весело было над ними издеваться. Она пряталась на балках и целенаправленно скидывала пустые банки, склянки и бутылки с них прямо на головы этим великанам, и это было уморительно. Пусть получают по заслугам, нечего их жалеть. А здесь у неё это как-то само вышло, неосознанно. Просто так вышло. Ну не ругать же её теперь за это, а? — Я частенько так делала на Чреве, — призналась она. — Там были забавные повара. Уже на рефлексах как-то. — Пожалуйста, не делай так больше, — попросила со вздохом азиатка.       Шестая цокает языком. — Ах, ладно. Не буду больше никого пугать, — соглашается она. — Вот и хорошо.       Раз уж девочка поделилась интересной деталью из своего прошлого, то она явно находится в хорошем расположении духа, чтобы поделиться чем-нибудь ещё. Вчера она рассказала достаточно, чтобы сделать вывод, что жизнь она прожила крайне безрадостную. Никакого детства. Похищение, да ещё и для конкретной цели. Потом с этим Моно они совершили убийство, как она поняла, и после всего этого они явно прошли ещё через многие другие трудности. Даже Чрево пережили. Бедные дети. — Кстати, вчера ты рассказала кое-что про… приключения со своим другом, — начала женщина осторожно. — Это правда, что вы… — Да.       Шестая не даёт ей закончить, сразу понимая, о чём идёт речь. Девочка останавливается, не завершив очередной круг по столу, и тяжело вздыхает. Конечно, её будут расспрашивать о её прошлом. Нечего было тогда болтать лишнее. Теперь нужно расхлёбывать плоды своей болтливости. — Как вы вообще встретились? Как вы попали на Чрево? — продолжила Азалия. — Ну…       Как это произошло? Вот как? — Я…       Не рассказывать же, что она сбежала от шанса на нормальную жизнь, скиталась чёрт знает сколько по городу и по лесам, а потом уже попалась на глаза сошедшему с ума Охотнику? — Я бежала, потому что за мной уже гнался Охотник. Потом я увидела Моно, отвлеклась на него, и вот так меня заметили. А потом он пришёл за мной. Не сразу — прошло очень много времени, прежде чем он меня нашёл. И потом мы с ним сбежали в город.       Нашли плот, уплыли, минуя этот кошмарный лес и его обитателей. И наткнулись на ещё больший ужас. Бежали от одних проблем, а нашли ещё больше. — А дальше? — Ну… Произошло кое-что нехорошее, — решив не сообщать о способностях Моно, искажениях и Тощем, она замялась. — Моно сделал кое-что очень плохое. — Что? — М… не могу сказать.       Такое поведение девочки наводило только на одну мысль: ей было страшно говорить именно о своём странном друге. Майк тоже считал, что случилось у них что-то серьёзное, раз уж Моно не стесняется ей грубить даже при взрослых, а она при нем тише воды и ниже травы. Позиция у него доминантная. Что Седьмой, что Шестая слушаются его. В том, что именно он настоял на отсутствии Азалии во время снятия кандалов, Майк не сомневался. — Ты боишься его? — напрямую спрашивает азиатка. Шестая опустила взгляд. — Не то чтобы, — призналась она. — Он хороший. Тогда я просто испугалась и тоже поступила неправильно. — Что ты сделала?       Что да что… предала она его. Бросила в Бездну, намереваясь убить, чтобы он не уничтожил весь мир вокруг. Вот такие проблемы могут быть у детей, которые якобы ничего не понимают и не могут принимать самостоятельные решения по поводу своего настоящего и будущего. — Мы разошлись. — А потом?       Шестой начало казаться, что она находится на каком-то допросе. Все будто бы знали, что это она виновата в формировании временной петли и появлении Тощего. Они будто намеренно задавали эти вопросы, чтобы она созналась в своём проступке, словно… словно до них дошёл этот чёртов сигнал.       Боже, как же она этого боится. — Потом мы оказались на Чреве. Я не знала, что он там. Видела только Седьмого, но мы не дружили. — Почему? — Я не видела в этом смысла. Одна же справлялась, так что нужды объединяться не было. Да и потом Седьмой как-то нашёл Моно и сдружился с ним. — И потом вы встретились и пришли сюда? — предположил уже Майк.       Она отрицательно мотнула головой. — Нет, — опровергла девочка его догадки. — Они первые пришли. Моно, можно сказать, расчистил дорогу, а я нашла сюда путь по горячим следам. Я знала, что они здесь, но мы не сразу встретились. Я сначала встретила Седьмого, потом уже Моно.       Ну, как встретила… о том, что она ему руку прокусила и пыталась разбить голову, девочка благоразумно промолчала, чтобы не показаться в чужих глазах ещё большим чудовищем, чем уже наверняка кажется. Не надо им знать такие подробности. — Помирились?       В том, что была ссора, никто из взрослых не сомневался. Он спас её, а потом они разошлись. Значит, он обидел её чем-то очень серьёзным, раз уж даже спасение жизни не перекричало обиду. Да и она потом явно поступила не лучше, если он обиделся в ответ. Ох уж эти детские разборки. — Не знаю. Во всяком случае, больше не ругаемся. — Они хорошие мальчики?       Вот теперь действительно напоминало один из разговоров с психологом. Вопрос за вопросом, и всё касается её взаимоотношений с коллективом. Хорошие они для неё, плохие, хорошая ли она для них и почему так. Главное, чтобы не заставили рисовать кактусы* и рассказывать, почему они такие колючие. — Ну да. Моно особенно. Он вообще лапочка, — с сарказмом ответила она, наконец, немного расслабившись. — Хорошего ты о своих друзьях мнения, — заключила Азалия с лёгким упрёком, мол, нехорошо так говорить. Шестой было плевать. — Они не плохие. Мы одинаковые, просто в чём-то отличаемся, — прокомментировала она.       И именно в этот момент Майк вспомнил про ещё одну интересную деталь. — Тот мальчик с больной ногой, Седьмой, — начал он, и Шестая очень громко вздохнула, зная, о чём пойдёт речь. Нет, нет. Закрой рот. Не смей. — Он же твой близнец, а ты говоришь, что он тебе не брат. — Близнецы? — непонимающе переспросила Азалия. — Да-да, — живо ответил он. — Точно близнецы. Они вообще друг от друга не отличаются. Совершенно одинаковые.       Шестая на это заметно злится, закипая. Ну какие они брат и сестра, а? Да он же младше её, и она прекрасно помнит, что у неё ни сестёр, ни братьев никогда не было. Ну случайность это, совпадение.       А Азалия прямо-таки поплыла. Конечно. Близняшки — это всегда мило и очаровательно. Кто же не мечтает о детях-близнецах, да ещё и когда в этой лотерее ты выигрываешь и сына, и дочь? Удивительное везение. — Мы не можем быть близнецами! — возразила девочка. — Я — единственный ребёнок моих родителей! — Но не может быть таких совпадений и случайностей, понимаешь? — настоял на своём Майк. Азалия его поддержала. — Может, отказную написали, ну или в роддоме чего напутали, — предположила она. Шестая закатила глаза; боже, опять её никто не слушает. — Вы могли быть слишком маленькими, чтобы это запомнить. Просто таких совпадений действительно не бывает. И чудесно, что вы всё равно встретились, даже при таких кошмарных условиях. Сама судьба желала вернуть вас друг другу. — Ага, конечно, — фыркнула она.       Все взрослые — пустоголовые идиоты. Бесят.

***

      Шестая возвращается чуть взвинченная, потому что Майк и Азалия долго пытались доказать ей, что раз уж Беглец так на неё похож, то они обязательно должны оказаться близнецами. Их даже не остановил тот факт, что Седьмой младше её. Он либо так плохо развит, что до сих пор маленький и слабенький, либо действительно просто младше её, и хотя бы это опровергает их домыслы. Но даже на такой случай у них оказался аргумент: может быть и такое, родители ж всё равно одни и те же, может и так свезти.       Да бред это всё. Не может Седьмой быть её братом. Она бы знала, что у неё хоть кто-то был. — Этот идиот убедил Азалию, что мы с Седьмым близнецы! — делится она новостями, вернувшись в их убежище. — Мне уже надоело доказывать, что это не так.       Беглец смотрит на неё с непониманием, а Моно, до этого читавший ему книгу, громко рассмеялся на такие новости. Ей бы его настрой касательно всего этого. Не ему же доказывали, что по-другому быть не может. Вот ему и смешно. Он же всегда утверждал, что они не похожи. Вот ему и надо было во время этого спора присутствовать там. Он бы точно смог переспорить и Майка, и тем более Азалию.       Но он был тут со своим ненаглядным Беглецом. — А ты чего довольный такой? — злится она. — Собрал тут себе гарем и радуется… — А что такое гарем? — задаёт вопрос Седьмой. Она очень напряжённо вздохнула, стараясь держать себя в руках. — Не важно, — отказываясь объяснять это, выдала она. Он грустно наклоняет голову вбок, понимая, что если Шестая отказалась говорить что-то, то Моно тем более ему это не объяснит. Опять взрослые штучки, которые ему знать не дано, как самому младшему из их троицы.       До прибытия осталось совсем чуть-чуть, и это воодушевляло так же, как и ужасало. Завтрашний день — последний, когда она сможет поговорить с Азалией и наконец-то попрощаться. Они вроде и не вспоминали о том разговоре, но Шестая понимала, что мнения касательно ухода у них сильно разнятся. Девочка не намерена здесь оставаться. Ей нужно идти с Моно и Седьмым, нужно искать тот мир, о котором они мечтали, а не искать себе покровителя, который обеспечит ей хорошую удобную жизнь. Доверять взрослым она уже вряд ли когда-нибудь сможет, да и желания, честно говоря, не имеет.       Ей вполне себе хорошо живётся и в компании Моно с Седьмым. Она ни на что не жалуется, а если они ещё и поругаются, то ничего страшного. Помирятся, не настолько же они глупые. Да и Беглец — своеобразный борец за мир и справедливость — тоже не позволит им разругаться окончательно и разойтись.       Так что жаловаться ей действительно не на что.       Тем не менее, ночью она действительно долго думает о том, что, быть может, есть какой-то шанс, что у них с Седьмым есть что-то общее. Родители, к примеру. И она ничего не понимает ни тогда, когда просто лежит и думает об этом, ни тогда, когда понимает, что они снова льнут друг к другу, не жалея друг для друга внимания и времени.       Она хотела старшего брата или сестру — того, кто сможет защитить и принять её абсолютно любой, поддерживая в любом кошмаре, который будет уготован ей судьбой. Но если всё так, как говорят глупые взрослые, то старшей и автоматически защитницей становится как раз таки она. И если это так, то мальчик, не способный ни читать, ни писать, должен находиться под её защитой, а не наоборот. И плевать, что она девочка, а их в обществе почему-то считают слабыми и хрупкими. Всем иногда хочется побыть слабыми и расслабиться под чужой опекой, и она этого не отрицает.       Просто она приучила себя быть сильной. И если в мире есть кто-то родной ей, кто-то, кого нужно защитить, то она обязана эту защиту обеспечить. И если уж Беглец и вправду приходится ей братом или же близнецом, должна ли она злиться на Моно за то, что он с ним делает? Распускает на него свои руки, трогает и целует… Фу. Мерзость какая.       И почему-то ведь её действительно это злит. Реально злит.       Если это правда — если Седьмой и Шестая родственники, тем более, настолько близкие, — то вообще смешно получается. Моно ведь таким образом может ей ещё и очень красиво отомстить за предательство, продолжая портить её предполагаемого брата, переманивать на свою сторону взрослой нежностью, ещё и якобы отрицая их сходства.       Он ведь не слепой и не идиот. Они действительно ужасно похожи. Что, если он всё прекрасно понимает и как раз таки мстит?       Если это так, она убьёт его.