Нас Трое

Лесной воздух чуть влажный. Нотки хвои, мокрых мхов и земляники доносятся отовсюду сплошным свежим ароматом, словно цельная пыльца из цветка. Каждый вдох наполняет легкие этой необычной и завораживающей смесью. Где-то в глубине невольно проскальзывает сомнение: действительно ли способен прежде угрюмый и мрачный лес на столь поразительный поток окутывающей ароматной дымки?… Моно прикрывает глаза, вдыхая переполняющийся запахами воздух. Чувствует остроту иголочек всех ветвей высокой ели рядом, проблески редких солнечных лучей в мелкой росе на покрывалах из мха и мягкость ягод, растущих в кустах неподалеку. Они собираются слегка покалывающими искрами на кончиках пальцев. Ему лишь остаётся поднять руки, продолжая черпать уже не ароматы, а тянущейся после них шлейф. Зелени. Плотности коры. Уловимых колыханий от крыльев пролетевшей стрекозы. Он удовлетворённо выдыхает, когда всё привычно отзывается на его волны. Только мгновение. Лес оживает, навострив уши. И ничего не может сделать, наблюдая, как все травяные одеяния, могучие ветки и выглядывающие насекомые тянутся к негласному зову, после чего замирают, пойманные паутиной распространяющегося сигнала. Выгнувшись, Моно пытается удержать их, дальше вытягивая по крупице любую пульсацию дерева или мельчайшей крохи. Не оставляя ничего. Он — центр. Единый пульс этого леса. Но тот слишком огромный, слишком буйный, поросший многочисленными дорожками вперёд. Мальчик жмурится, когда не получается сразу поглотить могучий дуб или кусты папоротников. Не видит, что лес сам ощущает его, зеркально отражая его состояние. Так не должно быть. Он способен на большое, чем эта жалкая чаща. И даже когда слышит иную силу, тщетно пытающуюся пробиться сквозь его, лишь сильнее сосредотачивается на этой мысли. «…хватит!… пожалуйста, прекрати!… нас же так… успокойся, прошу… ты не…» Он может всё. Воплотить даже наихудший кошмар. Ничто не будет ему помехой. Его сигнал разрастается лесными тропинками, проникая под любые заросли и корни, ловя любой шорох.       Ладони дрогнули. Моно прислушивается, вдруг уловив нечто странное совсем близко. Не похожее на лесные колебания. — Господи Боже… Господи… — приглушенный голос дрожит, прячась за кроной. Моно ничего не стоит повергнуться в его сторону, немного вынырнув из собственного сознания. Когда же он видит, что они не одни, голос замолкает и резко повышается до истошного крика. Паутина натягивается. И каждой клеткой Моно чувствует проносящееся по ней уже эхом: — Бегите!… Он убьёт вас! Да чего вы встали?! Убирайтесь от этой нечисти, вы же погибнете!… Бегите от него, пока можете! Быстрее!… Перед затуманенным взором проносятся яркие краски, пульсируя и снова высыхая. Наполняют его, но глубже простирается бездна, в которой всё сгнивает. Как он. Монстр, от чьего прикосновения умирает всё. Подчиняется его воле, тем самым погибая. — …бегите!… Трава под ногами щетинится, дышать становится тяжело, будто под водой. Моно не знает, насколько увеличился радиус сигнала, продолжая поглощать всё, к чему дотянется. Не обращая внимания ни на боль в висках, ни на потухающее сознание. Кто-то касается его, хватает за запястье. На плечи опускаются знакомые руки в попытке притянуть к себе. На озлобленном, иссохшем от боли и с проступающими желваками лице появляется роса. Не может понять, откуда ей упасть, когда всё вокруг него такое же высохшее, омертвелое. Новые крики пронзают рвущуюся и вновь укрепляющуюся паутину волн. Его трясет. Хрупкое тело уже не в силах столько на себя брать. Держать пустоту внутри. Цвета слепят, становясь вспышками. Всё пропадает. Кто-то тянет его, пытается докричаться, но он ничего не слышит. Будто его самого втягивает куда-то. Собственный крик глухой, а выплывающие отовсюду глаза всё также смотрят, медленно моргая. Снова здесь. Абсолютно один. Бесполезный крик разноситься лишь судорожным вздохом, тонущим в нескончаемой массе из плоти и глаз. Моно выныривает только от жгучей боли и тепла стекающей крови по телу. Медленно поднимаясь, краем глаза замечает дыру в экране телевизора, послужившего очередным переходом. Сжимает челюсть, понимая, что не может подняться. Не чувствует ног. Обессилено прислоняется к земле. Щека снова влажнеет. И прежде чем все мысли канут в накрывающий мрак, он ощущает скатывающуюся той самой одинокой росой слезу.