Я не хочу улетать без тебя

Наташа привыкла мимикрировать, скрываться, уходить медленно, как и учили, когда хочешь избежать погони, и, когда подворачивается удачное место, стараться расслабится настолько, насколько это уместно в её положении. У неё нет друзей. Только люди, чьи жизненные приоритеты выше их собственного IQ. Они норовят помочь, и Наташа их любит за это, хоть и не говорит вслух. Она не любит шум и суету, бесполезное мельтешение, которое в её случае может стоить жизни, и не одной. В Норвегии воздух искристо свежий и тишина стоит угрюмая, словно стоит её нарушить и склоны гор обрушатся на тебя в потоке оглушающего грохота. Идеальное место, чтобы затаится, как ящерка между камнями. Трейлер стоит рядом с двумя узкими перекрестными дорогами, ведущими в никуда, и чувство безысходного спокойствия гуляет во влажной траве полусонной местности. Туман с утра до вечера скрывает колеса давно никуда не ездившего дома. После Вормира все еще тошнит и сводит судорогой в предплечьях, точно несколько часов подряд тебя прокручивали через мясорубку. Она мертва. И весь мир уже не пытается напасть на её след, а та малая часть, кто хотел бы её жизни, уже не оставляет свои интервью в дешевых и не очень газетенках. Оружие по-прежнему надежно спрятано в трейлерном шкафу под раковиной, разве что пылью покрылось, наверное, от щелчка, не иначе. Наташу выворачивает уже дней пять, и Норвегия из зеленых полутонов утопает в ядовито розовых и синих цветах. Она с некоторых пор галлюцинация для самой себя... Вселенная вернула её, пропустив через воронку времени и желания, но отбросила, как иронично, в злосчастный Будапешт, где Романофф пришлось двое суток пялиться на кирпичную стену со стройки и на рабочих, таскающих пакеты с цементной смесью. Ей бы по-хорошему вернуться, помахать рукой и улыбнуться, мол, я заслужила прощение у галактики и теперь весь мир должен списать с моего счета моральные долги, но... Не проще ли быть мертвой? Стать другой? Сколько на свете людей просто похожих друг на друга? Она могла бы выбрать себе новую жизнь... Или остаться в вакууме галлюцинаций, в Норвегии, в трейлере, о котором все уже забыли... Чего только стоило пересечь границу без документов и противорвотных таблеток... Интересно, кто-нибудь сколотил ей надгробие? Тони Старка нет, и это ясно режет слух во всех утренних радиопередачах... Под диваном в коробке денег хватит на месяц... А Наташу продолжает тошнить от одной мысли, что кто-то ходит на её могилу и общается с несуществующей душой. Вселенная высосала её душу для сущей безделушки. Сущая безделушка спасла цивилизацию. И как так вышло, что она все еще способна подчинять разум своей воле? Выглядит так, словно Вормир взял её душу в долг, и теперь решил выплатить кредит за раз и сразу с процентами. Только Наташе бы эти проценты в наличку вывезти, потому что скрываться скоро будет намного сложнее... Каждую ночь она думает, сейчас кто-то откроет ржавую дверь и окликнет её. И она знает, что не ответит... Убежит, притвориться воздухом, потому что её больше нет и так должно быть... Вселенная просто ошиблась, вернув не того... Тони Старк должен был продолжать вдохновлять миллионы, а не она... Она просто убежала от проблем, хотела расплатиться с долгами раз и навсегда, думала, что смерть её оправдает, думала, что Клинт не будет себя долго винить... А мир как-нибудь переживет... Одиночество как никогда подходит для тех, кому только и остается, что думать... К этому можно привыкнуть... — Разу уж ты нас покидаешь, вот, возьми жилетку на прощание, — Елена светиться, озаренная лучами утреннего солнца посреди дыма и огня, не иначе, как дочь утренней звезды. — Она же так тебе нравится. — В ней много карманов, — Наташа чувствует обжигающие лучи этой улыбки, и боль в груди постепенно сходит на нет. Наташе хочется еще раз стиснуть Елену в объятиях, растворится в трепетном чувстве, которое едва успела познать и которое стало единственным, чего её хотелось с тех пор, как ей показали, как правильно нужно убивать. Но не сказали, что убивая, она делает плохо только себе. Хуже, что ты живешь с осознанием смерти и смотришь на не дрогнувшие руки... — Не хочу улетать без тебя, — Елена, как ребенок, сводит брови, и губы её сжимаются в тонкую острую линию, словно она вот-вот заплачет. Но ей не шесть, и в уголках глаз вовсе не слезы сияют... Наташа удерживает себя от того, чтобы не кивнуть в ответ. А потом падает с высоты в темноту и только видит, как слезы Елены, настоящие слезы, летят вместе с ней, чтобы разбиться о холодные скалы... Наташа подскакивает на старом диване в темноте трейлера и почти подрывается, чтобы вновь вытошнить страх, но берет себя в руки. Смерть не страшна... Она знает... Но страшно, когда ты не мертва для себя самой... Елена. Она почти осязает, как сестра узнает о её смерти. "Я не хочу улетать без тебя..." — крутится, как старый барахлящий винил, у Наташи в памяти, поднимая сгустки потерянного тепла. Наташа снова не сдержала обещание быть рядом. Предала детский восторг Елены вновь... Убила в ней очередное доверие... Наташа облокачивается на спинку дивана, потирая виски. Вспоминает теплые лоб и щеки сестры, её океаны невыплаканных слез... Вдовы не плачут, и Елена не плакала. Она уверена, что сестра не плакала, потому что нельзя. Плачут дети и родители. Елена же, наверняка, вновь сводила брови и кусала губы... Вдов учили относится к телам и чувствам, как к инструменту. Обнаженные люди вызывали только любопытство, как новая игрушка в руках у Тони Старка. Куда нажать, чтобы было больнее? Но обнажать душу... Тогда в Будапеште Наташа была уязвима, и Елена единственная, кто знал её лучше Мстителей и Дрейкова. Та, кто знал каждый её шрам, каждый жест, изучил её по новостям и журналам, как девочка-подросток, она могла бы пересчитать все её эффектные позы, коллекцию париков и фальшивых имен, та, кто знал её еще до Красной комнаты... Она была её зеркальной версией. Она зависела от её мнения. Наташа тянется к жилетке на спинке стула, притягивает пахнущую дымом ткань, чтобы сжать в руках, как последний спасительный остов. Елена будет рядом, даже если Наташа умерла. Норвежское утро совсем другое — лучи лениво ползут с крыши на землю, не греют и не радуют. Просто так нужно. Наташа пьет горький кофе, когда слышит скрип двери, какую-то постороннюю возню. Кофе застревает в горле, отчего хочется прокашляться. Бежать некуда, она слишком уязвима. Бежит в комнату, встает возле шкафа — идеальный угол для наблюдения. И пальцы на спусковом крючке. Последняя попытка, если не удастся избежать встречи, притвориться больной фантазией. Скрип теперь не платонический, дверь поддается, пропуская утренний свет, словно в трейлер вливается белое молоко. И в тяжелом дыхании угадывается собачье сопение. Дворняга на отшибе норвежских гор с опасным пейзажем? Тяжелый пес толкается у порога, и Наташа замирает: у собаки должен быть хозяин... — Фанни! Вечно ты вперед меня лезешь! — у Наташи сердце останавливается, как тогда на Вормире перед ударом. Собака бьет хвостом, вбегая в трейлер как к себе домой. И следом входит Наташин призрак, бесконечный удушающий сон. Елена расслаблена, это видно по её скучающему, тоскливому взгляду. Она проходит в комнату и падает на диван, на котором еще минуту назад сидела Наташа. Обводит взглядом помещение, постукивая пальцами по спинке чудовища из искусственной кожи. В раковину громко падает капля воды. Но и это не настораживает Белову. Наташе кажется, что Елена слишком часто ходит на могилу к ней, чтобы насторожиться. Если, конечно, таковая могила существует. И собака у Елены ничуть не умнее своей хозяйки — упала на затертый ковер и грустно смотрит в пустоту. Главное, не дышать. — Стремное, конечно, убежище, сестренка, — Елена бросает в пустоту, и её слова отскакивают эхом от стен. — Пахнет блевотиной... Елена хмыкает, играя жиловками. Явный признак того, что сейчас заплачет. Но не к чему привыкать, а она — бывшая вдова. Наташа медленно сползает по стенке шкафа, силясь отшвырнуть пистолет. — Я скучаю... — еще больнее, думает Наташа, не может быть, но нет, теперь Елена разговаривает с её призраком. — Мне сказали, здесь ты была дольше всего. Но тебя здесь нет. В смысле, тебя вообще нигде нет... Я теперь работаю хуже не придумаешь... Одежду себе покупаю... Типо. Собака вот. Ты бы посмеялась... Наташа улыбается, прислоняясь затылком к дверце шкафа. — Иногда чувствую себя дурой, которая приходит к сестре на могилу, — Елена вздыхает, — тебя же там нет. Одни плюшевые игрушки. Смотрят на меня стеклянными глазами... Я боюсь, что уже не способна любить... Я не плачу, просто, тосковать — единственное положительное чувство, оставшееся мне в пользование. Я даже Фанни этому научила. Наташа слушает тишину, надеясь, что сестра не соберется обследовать трейлер в поисках памятных безделушек. Вормир не отпускает, иначе бы она уже давно вышла. Мол, хей, привет, ты только в обморок не падай, но я умирала на каких-то пару часов, и знаешь, это были самые спокойные пара часов. — Черт... — Елена перебирает браслеты, наверняка, ругая себя за то, что вновь разговаривает с пустотой. — Они могут повернуть время вспять, остановить ход планет, но, когда я прошу вернуть сестру, желают мне найти хорошего психолога. Словно смерть — это приз какой-то... Ненавижу! Ненавидеть, думает Наташа, следует только её саму. Она ведь снова лжет. Мир замирает в этой норвежской тишине... Капля вновь ударяется о раковину. Скрипит задвижка. Хвост собаки отсчитывает удары. — Что? — Наташа едва успевает поймать удивленный шепот Елены. — Фанни, ко мне. Кофе теплый... <···> Теплый... Бред какой-то... Наташа мысленно ударяет себя по лбу. В таких ситуациях нельзя спешить, но она так давно ни от кого не скрывалась... Весь мир, считающий её мертвой, не в счет. Наташа слышит, как в руках у Елены щелкает пистолет. Её девочка. Теперь беды не миновать... — Кто-нибудь есть? Потому что, с последней миссии меня здорово оглушило, но я все еще умею стрелять, — звук тяжелых ботинок медленно оседает в пространстве. Наташе и видеть не нужно, чтобы представить, как Елена изучает каждый миллиметр её древнего укрытия. — Так, — шаги останавливаются. — Это что? — судорожно выдыхает. — Моя... жилетка? Куча карманов... Фанни, кажется меня все же здорово... оглушило... Собака издает скрипучий "гаф". Наташа чувствует, как к лицу приливает кровь. Шестеренки в голове у Елены активно пытаются оправдать увиденный бред. — Черт, черт, черт... — Елена сотрясает воздух судорожными всхлипами. — Наверное, просто забыла... или... ну... — последовала самая долгая пауза из всех, прежде чем шаги возобновились. — Почему так больно? Лучше бы мне сердце вместо матки удалили... Наташа не двигается, нет смысла бежать, потому что боль впервые сковала намертво. Лучше уж сестра её пристрелит. Наташа видела смерть. Это были самые тихие пара часов. Ей даже понравилось... Но секунды неминуемо сровняли счет, и Наташа медленно, как оса в лимонном джеме, встретилась с глазами-океанами... И Елена ожидаемо дрогнула, выронив пистолет... — Блять... — Наташа, вообще-то, — она знает, что лучше пошутить, чем молчать, словно призрак. — Ты... Нет... Нет-нет-нет-нет, — Елена пятится, сталкиваясь со стеной, и собака весело обходит её, взирая собачьими прорубями на Наташу. — Уходи, пожалуйста, уходи! Если умерла, так не преследую меня! Елена кричит, словно к её горлу прикладывают раскаленное клеймо. Закрывает руками глаза, трясет головой, сползая по стене. Испугалась призрака... — Зачем тогда преследуешь меня? — Наташа не должна была пугать еще больше, но сегодня у неё определенно мерзко на душе. — Ты ведь пришла сюда не ради пейзажа. Наташа медленно встает с пола, отталкиваясь от шкафа. Перед глазами плывут круги от количества выпитого кофеина. Её снова тошнит. — Оставь меня, черт возьми, — Елена бормочет в согнутые колени, как шестилетняя. — Мне и без того дерьмого... Теплый кофе... Бред какой-то... Никто не советовал, я сама пришла. Цепляюсь за прошлое, как дура. Плеча Елены касается теплая ладонь, прежде чем Наташа падает к ней на колени, утыкаясь в висок сестры. Елена трясется, пытаясь вырваться, точно Наташа и её с собой заберет. А нужно ли? — Заберешь меня? — слезы стекают по щекам, пока Елена тупо смотрит на Наташину скулу и шрам вдоль шеи. — Забери меня в чертов рай? Они все говорят, что ты там... Боль невыносима. Не хочу улетать без тебя... "Не хочу улетать без тебя...". Наташа не плачет, удивленная слезами Елены. Плачут дети и родители. Вдовы не плачут. Но Елена ребенок на самом деле, а Наташа её семья. Поэтому слеза уверена скатывается и по её щеке тоже. — Тогда нам придется вместе его найти, потому что я его не видела, — Наташа позволяет себе улыбнуться, обхватывая Елену за плечи и притягивая ближе. Она пытается вспомнить, какого это — касаться кого-то, быть уязвимой. — Исчезай уже, не мучай, — Елена трется носом о теплую щеку сестры, размазывая слезы, как маленькая. — Не своди с ума. — Я бы и рада исчезнуть, да только не могу, — Наташины губы теплые мажут по виску. — Кофе столько выпила, что, пожалуй, умереть не получиться еще дня два. Елена резко отстраняется, глядит пораженно, моргая через раз. Тянет руку к Наташиному лицу, упирается указательным пальцем в щеку, надавливает, поднимается, касаясь рыжих волос, мягко гладит, опускается к губам, замирая на трещинках. Трясет головой, повторяя маршрут. — Ты не можешь быть живой...Ты погибла... Ты... Там же... — Елена пытается вдохнуть, но выходит какой-то хрип. — Дочь, сестра, мститель... Целый год... Игрушки эти, свечи... Я месяц не могла выйти, боялась, что мои слезы кто-то увидит... Ты призрак! Чертов призрак! Елена толкает Наташу, сводит брови и сжимает губы. — Тогда твой пес тоже видит призраков, — Наташины руки треплют подошедшего пса за холку. Елена смотрит сквозь стены. А потом резко бросается вперед, падая в объятия. Сжимает и плачет. И Наташа чувствует, что мертвый дух Вормира отступает, разжимает тиски и выползает мерзкой тошнотой. Ей определенно легче...