Я не хочу улетать без тебя

Лена всегда старалась быть лучше: лучше других детей в Огайо, лучше неродной матери, которая умела выговаривать сложные научные термины, лучше и быстрее пронзающих, как жало, пуль, потому что иначе нельзя, лучше других маленьких вдов, лучше, лучше... Но как быть лучше сестры, она понятия не имела... Для нее эта была черта, балка на ипподроме, которую не перескочишь, сколько не пытайся. Говорят, падать со скалы не то же самое, что падать с самолета. Альпинистам виднее, думает Елена. Она падала только с самолетов, да и то, метра три, чтобы мягко задеть шифер крыши. Она боится летать, а умереть боится еще больше, — она маленькая трусиха, которая никогда в этом не признается. Её всегда удерживали тросы и чьи-то руки, а вот Наташа прыгнула в самый ад... Елена повторяет каждую ночь: "Умереть — значит перестать умирать". Но не помогает. Это значит, перестать жить. И в холоде одеяла она уже не ощущает теплых рук Наташи. Из-за этого смерть кажется такой близкой и родной, что Белова ждет с ней встречи почти на каждом задании, будто специально подставляя свое тело под пули и ножи. Спасает только рефлекс бойца из красной комнаты. Слишком много красного в её жизни. Наташа пьет кофе и читает газету, сидя на подоконнике в старом Будапеште. Елена собирает из кубиков сахара башню снова и снова, мельком посматривая на сестру. Царапина вдоль шеи уже покрылась коркой, — это Еленин нож прошелся аккурат между ключиц. Она не хотела убивать сестру, просто хотела быть лучше. Хотела показать, что ей уже не нужно прятаться за чьей-то спиной и бояться несуществующих перемен. Она и сахар-то никуда не добавляет, но почему-то находит его среди прочего мусора и упаковок из-под спичек. После взрыва комната выглядит, словно её пожевал Халк, но Елена, почти как мазохистка, вдыхает запах гари и перегоревшей проводки. Это место такое старое, что никто даже не стал проверять его на наличие терроризма... Или кто-то замел след. — Поедешь к своим любовникам? — Елена хочет укусить, но слова даются ей с трудом, когда Наташа даже не смотрит на неё и только выгибает бровь, словно она сказала что-то крайне неприличное. — Рот бы тебе с мылом промыть, — Наташа отпивает горький кофе, и от этого зрелища у Елены сводит скулы. Башня из сахара рушится. Елена вновь ставит фундамент из рафинада. — А тебе мозги, — она смеется, хотя шутка не удалась. — Я тебя ненавижу. Умрешь еще, а как я потом маме с папой буду объяснять? Наташа на секунду замирает, делая последний глоток. Ручкой обводит что-то в газете. — Как обычно, — только и бросает, словно говорить о смерти — это как говорить о погоде. Наташа проходит мимо, кидая на стол газету. Башня из сахара вновь рушится. Между строк обведена какая-то цитата. Афоризм какого-то поэта или писателя. "Умереть — значит перестать умирать". Елена злится, раскидывая сахар по комнате, смахивает рафинад одним резким движением, так, что больше не собрать, пока Наташа открывает с характерным "пш" бутылку пива. Елена переворачивается в полусне на неудобном диване: слушает вой сирен в забытьи и сопение Фанни в реальности. Не может проснуться. И голова кажется свинцовой. Сложно завести новые знакомства, когда ты нелюдимый боец из красной комнаты, которого взрастили только с одной целью. Она бы хотела перестать умирать, как и Наташа, а на деле — живет изо дня в день и разлагается в пустоте своих мыслей. Она теперь и впрямь лучше Наташи. И в то же время, лучше сестры уже никогда никому не быть. Кто еще прыгнет в самый ад? Просыпается и видит, как в темноте по комнате в лунной свете танцуют пылинки. Трейлер в Норвегии стоит вот уже, кажется, половину века, вбирая дыхание гор, как старый пылесос. На кухне горит лампочка. Елена моргает, пытаясь выдавить боль из глаз, — чувство, как днем после сна. Медленно поднимается. — Где, черт возьми, весь сахар? — Наташа медленно обводит взглядом комнату. Они уже два дня в Будапеште. Без документов ей самой отсюда не вылезти, и приходится ждать весточку. Она все сожгла. Елена тупо смотрит в никуда, сидя в кресле между вешалкой и старым проигрывателем. Вертит в руках кубик Рубика, с силой меняя грани, так что кажется, детальки разлетятся напрочь. Купила в городе, пока бегала за чаем и кексами. — Почему сахар по полу раскидан? — Наташа собирает кубики рафинада. — Психованная дура! — Вся в тебя, — шепчет Елена, пытаясь не заплакать. Ей нужно найти временное пристанище и работу, а она сидит тут вместе с крутым мстителем и пытается развлекать себя тем, что прячет вещи по комнате. Привлекает внимание, как может. — Вдова пьет чай с сахаром, кто бы знал, — улыбается криво, как в цирке. — Не умри от такой жизни. Слишком сладко. Наташа мешает сахар в кипятке, и по комнате раздается стук ложки о стенки стакана. — Когда-нибудь я перестану умирать, — подмигивает Елене, которая опускает взгляд, силясь сдержать влагу между ресницами. Елена шатается, пока пытается дойти до кухни. Но, щурясь от тусклого света, видит, как блики собираются в силуэт сестры. Елена бросается вперед, хватая сестру в объятия. И та вовремя откладывает кружку с горячим чаем. — Живая... — Я перестала умирать. "Умереть — значит перестать умирать", — повторяет Елена, чувствуя ответные объятия.