И.Ц. "Школа жизни", или Хеталия, которую мы заслужили

      Первая половина июня, как и прошедший май оказался очень жарким для всегда пасмурного Питера. Иван, ступая по трапу из самолёта уже пожалел, что надел свой почти никогда не снимаемый шарф и спортивную одежду, которая, к слову, совсем не была предназначена для палящего июньского солнца. Пепельные волосы, длинный шарф, три полоски на спортивной форме, фиалкового цвета глаза. Большинство взглядов прибывших в Питер было устремлено на высокого парня, что ловко подхватил свою дорожную сумку среди других цветных чемоданов крутящихся бог весть знает какой круг на багажной карусели. Иван подхватил сумку и повесил себе на плечо, уже предположительно ориентируясь, в какой зал ожидания нужно следовать, чтобы там уже встретить своих будущих… одноклассников? Ведь перевоспитываться он будет в заведении вроде школы, где будут свои правила.       Перелёт из Новосибирска в Питер оказался для Ивана той ещё историей, так как меньшая часть пассажиров летела со своими детьми, большинство из коих были совсем маленькими. И если сидением позади почти беспрерывно плакал годовалый ребёнок, то впереди не затыкался школяр, полностью одолевший расспросами свою и без того потрёпанную мать. Брагинский даже в тот момент почувствовал себя счастливым, что за свои неполных двадцать четыре года не успел заиметь себе ребёнка, это ведь столько забот прибавилось бы, столько растрат и нервов.       Большой, просторный зал ожидания, перед которым висит предупреждающая табличка оповещающая «Зал для участников И.Ц» — И.Ц? — вначале не понял Иван, а потом вспомнил. — А, точно, «Исправительный Центр»! — Я захожу в зал аэропорта, а там — никого. Это же надо — я первый! Не третий, не предпоследний какой-нибудь, а первый! Мне кажется, это может оказаться знаком, — делится Иван в интервью, будучи достаточно суеверным молодым человеком.       Вокруг пусто, никого, ни единой души. Остальные прилетевшие обходят особый зал ожидания, чтобы уйти каждый по своим делам. С каждой минутой такое одиночество только больше подогревало в Иване вопрос о том, мол, то ли это место для ожидания других участников? Уже прошло около получаса, с тех пор когда Брагинский обошёл весь периметр зала, так никого и не дождавшись, подумав, что другие где-то уже наверняка собрались и конечно перезнакомились. И потому как ожидание может длиться ещё неопределённое время, жажда давала о себе знать, а при перелёте бутылку с водой изъяли, потому сейчас придётся прикупить себе чего-нибудь попить. У стены, возле высокого фикуса стоят два автомата, но и они тоже играют роль в своём присутствии здесь. Дело в том, что в одном автомате — вода и газировка с шоколадными батончиками, в другом — алкоголь и герметично упакованная закуска к нему. Подвох ли? Да ещё какой!       И чтобы получить желаемое питьё необходимо заплатить за него. На данный момент, чтобы получить бутылку с негазированной водой нужно бросить пару монеток в автомат, однако, как на зло, сколько бы Иван не искал нужную сумму в карманах или самой дорожной сумке, вынимал лишь крупные купюры. К сожалению, мелочи не было вообще. — Да где же?.. — Иван начинает шарить во внутренней стороне спортивной олимпийки, ведь быть может, во внутренних карманах что-то завалялось, но и там не было ничего, кроме старых автобусных билетов. Удалось выудить из недр кармана слегка порванную тысячную купюру.       Внезапно бархатистый голос, прозвучавший так внезапно и одновременно мягко, коснулся слуха Ивана. Также мягко, как и ладонь легла на его плечо, ровно также, как и тень нового знакомого коснулась тёмно-синего ковра на полу зала ожидания. — Вероятно, я могу быть полезен в данный момент? Что скажешь?       Когда Иван встретился глазами с голубыми глазами незнакомца, сразу отметил заметную картавость и приторную жеманность. — Моё имя Франциск Бонфуа. Будем знакомы! — новый знакомый подмигнул, давая понять, что настроен весьма дружелюбно. — Иван Брагинский, рад знакомству, — протянул руку для рукопожатия.       Первое знакомство прошло как нельзя сказать лучше прекрасно, но ещё лучше, если взаимопонимание будет продолжаться на протяжении всего исправления в центре.       В начале своей истории Франциск широким жестом руки указал на Эйфелеву башню позади себя, что светилась жёлтыми, яркими огнями в ночи. — Меня зовут Франциск Бонфуа, мне двадцать семь лет и я прибыл из самой романтичной страны мира — Франции! — далее вид на башню переносится на дневное время, в столице, близ Елисейских полей. — Моя работа включает в себя пробовать и дегустировать дорогие вина и шампанское, я — сомелье, — француза специально сняли на камеру в его обычной униформе, и сейчас для полноты картинки он пригубил немного полу-сладкого из фужера. — И как мне кажется, это самая лучшая работа, которая кому-либо может вообще попасться. Для меня это рай — пробовать тот или иной дорогой, изысканный напиток, а после предлагать потенциальным покупателям лучшее из лучшего. У меня отличный вкус, и в этом убеждаются все от покупателей до моего начальства. Кстати о нём. Я не знаю, как мой начальник меня до сих пор терпит. Ведь за мои прогулы, опоздания любой другой мог бы вылететь ещё на стажировании, а я вот уже какой год держусь, и на своей же работе напиваюсь в хламину, и это ещё один повод выдворить меня к чёртовой матери. А меня терпят. Терпению моего начальства можно только позавидовать, хотя намедни меня поставили перед фактом: либо я прекращаю такой образ жизни, либо им придётся попрощаться со мной. Однако это не единственные мои минусы, есть ещё кое-что. Знаете ли… — Франциск слегка разрумянился, даже отвёл взгляд от камеры. — Мои увлечения очень специфичны, по правде говоря, все, кто знаком со мной, не понимают моих пристрастий, но за это я своих знакомых не сужу, ведь их тоже можно понять. Ведь не у каждого есть на примете человек, который любит ходить нагим по улицам. Меня множество раз забирали в полицейский участок за мои выходки, хотя и сам понимаю, что творю нелицеприятные вещи, но какой это азарт пройтись в костюме Адама перед теми же самыми прохожими, пройтись в чём мать родила. Обожаю, когда блондинки и брюнетки провожают взглядом цепким, — а дальше на камеру сняли то, как он разгуливает без одежды по Парижу. — Я считаю, что каждое тело прекрасно, будь то человек полон или худощав, белый ли он или темнокожий. Это совершенно не важно. Однако я хочу поменяться и наконец не разочаровывать своего начальника, — после последовала меланхоличная картинка, где француза сняли в какой-то заброшке, из окна которой он тоскливо смотрел. — Хочу в свои двадцать семь лет стать адекватным человеком, а не тем, кем я являюсь сейчас. Я хочу исправиться, и потому я здесь.       На этом исповедь Франциска заканчивается, а его общение с Иваном продолжается. — Ну так что, могу подсобить парой монеток, ведь как я понимаю, у тебя только крупные деньги? — француз достал из кармана замшевой куртки горсть мелочи. — Я буду должен? — предусмотрительно переспросил Брагинский. — Да пустяки! Нашёл из-за чего переживать. Ну так что, пепси, кола?.. — и после его взгляд метнулся на автомат с разнообразием алкогольной продукции. Коньяк, вино, ром, шампанское, водка, пиво, бурбон, ликёр. Какая уж тут газировка, когда глаза разбегаются при наличии такого изобилия? Правда бутылки маленькие и вовсе не стеклянные, но и этого хватит, чтобы принять на душу и согреться в и так июньскую жару. — Слушай, Иван, а на что нам эти газировки? Глянь, здесь есть кое-что получше! Смекаешь? — Кажется да. Ну хотя ладно, давай по одной.       Так они и порешили, что каждый возьмёт себе по бутылке и не более. Водка и вино. Хороший союз, прекрасное знакомство. — Ну-с, — произнёс Иван, — за нас, за вас, за вятский квас! — русский только хотел пригубить немного, но вопрос сбил его с толку. — Друг мой, что такое «квас»? — француз слегка сконфузился, часто заморгав. Для него слово «квас» прозвучало уж очень странно. Вначале он подумал, что это название какой-нибудь хронической болезни. — Очень-очень слабое пиво, если проще говорить. — Очень любопытно. Надо будет взять на заметку.       Оба стали опустошать крохотные бутылки со своими алкогольными напитками, но они ещё не знали, что прилетел самолёт прямиком из Калининграда. Скажем так, из этого самолёта вышел один из самых скандальных персонажей со своими тараканами в голове, название которым «прусаки». Даже когда он спускался с трапа, случайно задел какую-то бабулю впереди себя, а при получения своего багажа успел поругаться и поорать матом с другим гражданином, который просто хотел первым взять свой чемодан. И вот к назначенному особому залу ожидания гордой походкой прошествует он — его сиятельство — Гилберт. — Питер! Встречай меня, культурная столица, ебана в рот! — держа за ручку одной рукой металлического цвета чемодан, он отсалютовал своей собственной бутылкой пива, которую только собирался открыть. — Ооо, — вместе произнесли Иван и Франциск, узрев пополнение в своём небольшом коллективе. — Наши ряды пополняются! — Иван оглядел пришедшего с ног до головы, оценив его внешние данные, до этого ещё никогда в жизни не видев альбиносов так близко. — Кем будешь? — Да, поведай нам, — поддакнул Франциск, положив локоть на плечо Брагинского, будто это его давний приятель. — Я великолепный, я самый пиздатый блять, — важно, с себялюбием кратко сказал Гилберт, а вокруг него образовались проблески. — И кстати, я самый скромный. — По-моему, даже я столько не матюкаюсь, сколько услышал от него за последние те часа полтора, — рассказал с удивлением Иван в своём интервью. — Это просто что-то с чем-то без кого-то. Впервые в жизни мне довелось увидеть альбиноса. Одно дело видеть на картинках, а другое, когда он стоит от тебя в двух метрах. Адское сочетание белых волос и красных глаз. — Но, а если кратко, то меня зовут Гилберт Байльшмидт. Для вас просто — великий. Да, так и зовите меня. — А что ж не «Ваше сиятельство, о, лучезарный»? Он ещё и мнимый дохрена, — дополнил сразу Иван. — Ну ладно, думаю, может, он просто так хотел произвести на нас впечатление. Но нет, он по натуре такой! — Смотрите, чо могу! — Гилберт зубами открыл жестяную крышку от бутылки с пивом, да так, что звук от характерного чпока эхом разнёсся по стенам зала ожидания. — Мой дорогой, но ты же зубы себе попортишь, — вмешался Франциск, потому как сам бы не решился открывать бутылку таким образом. Вставлять зубы очень уж дорого выйдет. — Это всё ерунда! Смотри, что я могу. Мастер-класс специально для чайников и нубов. — Иван взял да и открыл другую бутылку глазом. — Моё почтение, ебать. — Гилберт сделал лицо «not bad», и слегка похлопал в ладоши, явно пребывая под впечатлением. В будущем он задумается о том, не подружиться ли ему с этим бугаём в шарфе.       Франциск невольно задумался над тем, что если вставить зубы будет дорого, то глаз поменять — и подавно. — Так! Я так понимаю, мы трое — это все те, кто должен отправиться на исправление? — сделав глоток из бутылки, Гилберт покрутился вокруг себя, оглядывая зал ожидания. — Думаю, нас должно быть куда больше, — француз пересёкся взглядом со взглядом своего нового, русскоговорящего знакомого. Иван лишь кивнул, потому как по логике, трое не могут отправиться на перевоспитание, разумеется, должна быть толпа хотя бы человек десять, и это минимум.       С той секунды началась история самого Ивана. Ему тоже есть что рассказать, и на камеру, а потом уже прогуливаясь по своим улицам, которые знакомы ему с детства, с тяжёлым сердцем как есть рассказал о себе и не только. — Привет! Меня зовут Иван Брагинский, и я не могу похвастаться тем, какой я есть на данный момент. Сколько себя знаю, я всегда попадал в какие-то передряги. Даже за неделю до того, как приехать в Питер меня вызвали на «стрелу». — Вас не тронули на той «стреле»? — спрашивает оператор. — Ещё не было ни одной драки, где бы я проиграл. Ну я тоже получаю, но почти не ощутимо. — А ваши глаза? Это ведь линзы? Не бывает фиолетовых радужек. — Бывает. Просто мне пришлось подискутировать с одним монголом на языке боли. Я его отпиздел. Пизжу больно, пизжу всех, и мне все равно, кто в какой мере виновен, а кто нет. От меня любой получит трёпку. Хотя, было время, когда я был достаточно безобидным, в школьные годы даже посещал театрально-драматический кружок, поэтому пиздострадания — мой конёк. Иной раз могу так хорошо прикинуться несчастным, что мне поверят, этим и пользуюсь. Также я нелегально продаю металл, а вырученные деньги трачу на выпивку, мне так проще справляться со стрессом. — А ваш шарф. Вы его за всё время так и не сняли. Это какой-то памятный подарок? — Да, это действительно так. Это в память о моей старшей сестре. — Иван смял в кулаки свой шарф, но без какой-либо злости, просто порой нервничает. — Соболезнуем. — Нет-нет, вы не так всё поняли, — попытался он как-то исправить ситуацию, в которой его поняли совершенно иначе, не так, как нужно. — С ней всё в порядке, просто у нас временные конфликты. Если они временные, конечно.       Далее локация переносится уже к крыльцу дома. Иван стучится в двери, ему нехотя открывает Ольга, чтобы спросить, какая нелёгкая его сюда принесла. — Пошёл к чёрту отсюда! Всё, катись акробатиком до самого Крещатика! — вопит Ольга, выбросив за порог какие-то вещи брата, а потом собиралась закрывать двери на засов. — Подожди, Оль. — Иван не даёт старшей сестре закрыть двери, вовремя придержав ногой. — А ничего, что это я прописал тебя в мой же дом? — Твой дом на нарах! Всё, прощавай!       В расстроенных чувствах Иван ушёл как можно дальше от своего же дома, присев где-то на лавочке в парке, усевшись под тенью высокого дерева. — Вот так и живём, — вздохнул он, держа в руках свои джинсы и синюю толстовку. Рядом же, на лавке, стоит почти пустая жестяная банка «Балтики 3». — Я правда так и не понял, что мной сделано такого, отчего я недостоин переночевать в своём же доме. Просто в один момент всё разрушилось. Были хорошие отношения и всё вдруг рассыпалось на глазах. Я очень надеюсь, что Оля когда-нибудь поймёт, что и я и она — одно и тоже, но наверное, когда она это поймёт, станет поздно, — внезапно на глазах Ивана выступили слёзы, а это вообще редкость, ранее он себе вообще не давал спуска, а уж слёзы для него вообще табу. — Простите, — попросил он прощения у операторов с камерами, а затем вытер рукавом олимпийки мокрые глаза, — я совсем раскис, и не узнаю себя. Раньше пробить меня на слезу было невыполнимой задачей, а теперь… Хочу всё исправить, но в первую очередь себя самого.       История Ивана закончилась как раз в тот момент, когда он дёрнулся от крикливого и взбалмошного Гилберта. — Водка и пивас — полный расколбас! — поёт альбинос. Потом он поспорил с Франциском, что опустошит бутыль с пивом быстрее, чем француз допьёт своё вино. — Дорогой мой, я не считаю, что напиваться в хлам — это наилучшая идея. В конце-концов, скоро мы отправляемся в исправительное учреждение, и там нас будут становить на путь истинный. Не очень хорошо выйдет, если мы явимся туда в таком виде. — Ага, говорит тот, который приговорил половину бутылки вина! — Я лишь попробовал! — Все так говорят!       Иван со стороны наблюдал за разговором, но он ещё не подозревал, что вот и ещё одно воздушное судно приземлилось у аэропорта, на этот раз оно прилетело из соединённых штатов. Да и эта особа не отличалась кротким нравом, так и норовит узреть хлеба и зрелищ. Но чаще всего не дожидается тех самых хлеба и зрелищ и потому устраивает их сам, каким бы путём их не удаётся достичь.       Среди толпы прилетевших появляется подпрыгивающая золотистая прядь волос, сверкнули очки на долю секунды. С громким воплем, скорее всего радостным, только что прибывший в Питер, в наглую расталкивает других пассажиров и с багажной карусели выхватывает свою дорожную сумку и рюкзак с принтом в мелкий бургер. — Окей, Гугл, где находится особый зал ожидания?.. — вбил в свой смартфон последней модели. — Что? Нет информации? Ну я так не играю! — только американец комично надулся, и оторвав взгляд от дисплея, видит перед собой в десятке метров тот самый зал ожидания. А там стоит три высокие фигуры. — Кажется, я на правильном пути! — и ускорил шаг.       Иван отвёл свой взор от болтающих Франциска и Гилберта в сторону, как раз в ту сторону, с которой приближался ещё один участник сего сумасшедствия. — Ну что, мирные граждане! — начал прибывший с порога, поставив руки в бока. — Встречайте своего героя! Я — Альфред Франклин Джонс! Оваций не надо, я и сам знаю, кто здесь главный. — Припёрся какой-то хрен с горы, — комментирует Иван в своём интервью. — Мне на минуту показалось, что он и Гилберт одного поля ягоды. Очень зазнавшиеся ягоды. Но я сделаю из этих ягод превосходное варенье, — понизил тон в голосе, и даже самому оператору поплохело. — Если этот Альфред думает, что он здесь самый крутой, то он очень ошибается, — делится Гилберт в интервью, явно не в восторге, что в коллективе появился тот, кто априори может быть лучше его во всём. — Всем и так понятно, кто самый неотразимый, — намекнул на себя.       Когда взяли интервью у Франциска, он просто с улыбкой ответил: — Ну, а что, молодая, горячая кровь. Тут нечего добавить. Я в свои 19-20 лет был примерно таким же. Хотя я не помню, что вчера было, о чём вы. — И раз никто не возникает по поводу моего величия, я, пожалуй, попью немного, — американец оставил свои вещи и прошёл к двум автоматам, но каково было его удивление, когда автомат с газировкой не принимал центы. — What?! Не принимает центы? Не порядок. Хотя ладно, решу проблемы другим способом.       С размаху Джонс кулаком ударяет несчастный автомат, да так, что остаётся заметная вмятина, и её невозможно сделать человеку, либо металл был не очень прочным. Банка с газировкой послушно выпала секунды погодя. — Всегда работает! — Альфред забирает банку, открывает её и делает глоток. — Конечно у него сил дохуя, а ума, видимо, нихуя, — прокомментировал Иван в своём интервью. — Ну я и подошёл к нему с вопросами, мол, чё по чём, зачем портим имущество. И понеслось…       В то время, когда Альфред наслаждался газировкой, к нему почти едва слышно подошёл Иван с намереньем разобраться на месте. — А тебе не показалось, что это было несколько грубо? — О чём ты? — американец, явно не понимая, уставился на русского. — На вмятину посмотри. Как бы автомат не виноват в том, что ты бестолковый. — Хах! Я бестолковый? Ну-ну. Надо ставить нормальные автоматы, а не вот эту хуйню, — насмешливо окинул Ивана презирающим взглядом. — А кстати, интересный у тебя цвет волос. Такой молодой, а уже седой. — Не седой, а пепельно-русый, — сдерживать накапливающийся гнев сложнее всего, но благо, пока это получается сделать. Потому что потасовка начнётся через 3… 2… 1… Франциск и Гилберт уже заподозрили что-то неладное, и у них созрел план упразднить драку, до того, как она может начаться. — Ты можешь оправдываться сколько угодно, но я-то знаю, как вам всем живётся по большей части. С таким ритмом жизни неудивительно, почему вы все седеете так рано. — Повтори. — Иван сжал кулаки, когда блеснула белозубая ухмылка оппонента. — Лох!       Было слишком поздно, когда Франциск и Гилберт кинулись их разнимать, но это и сделать было не так уж просто. — Ты держишь Альфреда, я оттаскиваю Ивана! — скомандовал Гилберт, всеми силами отдаляя русского от трёпки, которая могла завершиться очень плачевно для американца. В самом деле, силы были не равны.       Выбитый зуб у Джонса, удар по печени нанесённый Брагинскому. По полу лужей разлилась кока-кола, а рядом небрежно лежит красно-белая банка. Растоптанные очки, которые валяются по синему ковру. Первая капля крови крохотной кляксой приземлилась и осталась на синем ковре. — Ты, блять, знаешь, сколько стоят эти очки?! — Альфред как мог вырывался из рук Франциска, но последний понимал, что отпустить — значит спровоцировать мини-войну прямо в зале ожидания. Но ведь никому не нужны скандалы в столь чудесный июньский день. — Дорогой мой, тише едешь — дальше будешь, — гласила мудрость с уст Бонфуа.       Правда за всей этой бойней без правил наблюдал ещё один зритель. Он вышел к тем, кто находился в зале ожидания, держа под рукой только чёрный, лаконичный рюкзак с брелком британского флажка. — Что вы себя ведёте как животные? — «Что вы себя ведёте как животные?» — перекривил его Франциск, уже давая интервью. — Я как его увидел, так сразу понял, что если его нарядить в зелёное, то это будет вылитый кузнечик или богомол, разве что только не стрекочет и не молится… А Богомолы умеют молиться?       В ответ, оператор только покачал камерой, давая отрицательный ответ.       Все сразу повернули головы на ступившего на синий ковёр. Это был невысокий юноша, чья внешность показалась… необычной, но и не отталкивающей. — Я словно бы попал в цирк уродов! — фыркнул британец, положив свой рюкзак на незанятое место. — Ага, сказал тот, у кого сотня бровей на одной только надбровной дуге, — не унимается Франциск в интервью. — И мы после этого уроды, ну как же!       Иван в интервью сказал всё, что думает: — Ну это блять какой-то Брежнев номер два пожаловал. Да ещё с порога начал оскорблять. Серьёзно, я бы его тоже ушатал, но крови много будет, а я и так сидел, так что… — Если продолжите в том же духе, то вряд ли вы все появитесь в центре исправления, — важно сказал Артур. — А ты знаешь, кто из нас может попасть туда? — спросил Гилберт, но без какой-либо иронии. Ему и вправду было интересно. — Но это же элементарно! И тем более, зачем вы избили этого недоумка? — указал на Альфреда, который собирает с пола свои сломанные очки. — Были бы умнее, не стали его трогать. Взрослые всё-таки, должны соображать. — Нет, ну нормально? — говорит Альфред в интервью. — Ещё и обзывает. Я же его не обзывал, хотя мог. — А раз ты такой правильный, то чего сам сюда припёрся? — спросил Иван, и ему, что странно и неожиданно, поддакнул Альфред, найдя свой выбитый зуб. — У меня на то есть причина… — Артур сделал многозначительную, и немного драматическую паузу.       Началась история Артура близ британского вокзала, там он и расхаживал, рассказывая о себе. — Меня зовут Артур Кёркленд, мне 23 года, и я из туманного альбиона! Возможно, по мне так и не скажешь, но мнение обо мне оставляет желать лучшего. Есть две вещи, которые я делаю лучше всех, первое — пить спиртное как не в себя, и второе — учить всех остальных нравоучению. Однако моя работа… — бритт пожелал умолчать, но в своей анкете он всё указал, потому рассказать о наболевшем можно и нужно, — моя работа достаточно развязна. Да, днём я обычный гражданин Великобритании, подданный королевы, но каждый день заканчивается одинаково: неоновый подиум, шест, латексная, чёрная, набедренная повязка и деньги, которые мне и суют за ту повязку. Я вынужден улыбаться, выполняя свою работу в том стрип-клубе. Но зато платят неплохо, и на мою зарплату возможно снять квартиру к центру Лондона. А ещё в школьные годы мне поставили диагноз шизофрения. Я могу разговаривать с тем, кого другие окружающие не видят. Да, это странно, но те разговоры делают меня открытым, счастливее. Не сказать, что я как-то по-настоящему страдаю из-за шизы. С ней жить можно, но окружающие все равно считают тебя ненормальным, что удручает. Почти не жалуюсь, если бы…       Следующим кадром оператор снимает, как старший брат Артура — Скотт, треплет его за плечо, чтоб младший забулдыга, опухший после попойки наконец проснулся после бессонной ночи в клубе. — Просыпайся, чёрт бы тебя побрал! — орёт Скотт на Артура. — Вставай, скотина! — Мм? Ну чего? — Артур едва как открывает слипшиеся веки, а в глазах двоится образ рыжего старшего. — Фу, вся комната провоняла перегарищем! — нараспашку было открыто окно, в спальню подул полуденный, свежий воздух. — Не ори, у меня бошка трещит. Лучше дай чего попить… — Где ты шарохался всю ночь?! — А ты будто не знаешь? — Артур попытался встать с кровати, но поясница болела нещадно. Словно что-то вот-вот сломается внутри, стоит лишь сделать одно неосторожное движение. — Ох… — Опять тот стрип-клуб? Хватит нас позорить! — Скотт хотел бы ударить младшего, но понимает, что трёпка не поможет решить проблемы, тут хоть замахивайся хоть нет. — Братьям в глаза стыдно смотреть, как ты то набухиваешься в хлам, то танцуешь в том клубе, а чаще всего это всё вместе! Тебе не стыдно?! — Стыдно… Но это другое, ты не понимаешь, — произнося сипло, бритт старается улыбнуться, и поднимает глаза на старшего. Скотт до сих пор мечется по комнате, будто тигр в клетке. — Значит так, дорогой братец! Ты или прекращаешь так жить и возьмёшься за ум, или ты мне больше не брат. Мне хватило позора сполна! — Как скажешь, Скотт.       Позже локация переносится близ Букингемского дворца, там Артур и завершит свою речь. — Я должен перестать позорить своих братьев и перестать заниматься непотребством. Должен укротить свой и без того не мягкий характер. Должен всё исправить. Наверное, потому я и отправил анкету в исправительный центр. Обещаю себе исправиться, ну или хотя бы попытаюсь.       История закончилась ровно также быстро, как и началась. — Ну, а вообще, — через продолжительную паузу, бритт осматривает зал ожидания, и наконец соизволил представиться, — меня зовут Артур Кёркленд. Вам моё имя о чём-нибудь говорит? — Если честно, то ничего, — пожав плечами ответил Франциск, и почти сразу он получил достаточно агрессивный ответ. — Ну, а что стоило ожидать от лягушатника? Хах!       Франциска это задело, но он обещал себе, что как только ступит на порог этого аэропорта, его гневу придётся улетучиться. Никакой злости, ненависти. Всё возвращается бумерангом. И этот бумеранг француз хотел запустить бритту в его блондинистую голову. Медленно вдыхает, выдыхает. — Да, наверное, ты прав, — как ни в чём не бывало говорит Бонфуа. — Я вообще думал, что опять произойдёт какая-нибудь драка, — делится Гилберт в своём интервью. — Я видел этот огонёк в глазах нашего франца. Ох, давненько я такого не видал! Однако если так пойдёт и дальше, каждый из нас заимеет себе по врагу. Не сказать, что я против или за, но за этим будет интересно наблюдать.       Чуть позже Иван бросил Артура на прогиб. Так надо было.       Толпа из пяти человек разговорилась, и каждый чувствовал себя как в своей тарелке: Иван со слегка отбитой печенью, Франциск с ущемлённым эго, Артур со своим высокомерием, Альфред с выбитым передним зубом, Гилберт — как всегда навеселе и с бутылкой пива в руке. И самое главное, так и не скажешь, что они познакомились около часа назад, словно друг друга всю жизнь знают. Но их небольшому кругу общения может помешать шестой, тот, кто уже приближается к особому залу ожидания. — Как настрой? — спрашивает оператор, следуя за зеленоглазым блондином. — Боевой. Всех тотально разъебу, — а когда ступил на синий ковёр, очень вызывающе и опасно выразился: — Ну что, не ждали, сучки?       Гробовое молчание, в котором один только Гилберт, поперхнувшись глотком пива, сказал: — Ого, баба!       Феликс, тот, который ступил на синий ковёр, нахмурился, выражая своё негодование. Ну какая из него баба? Ну да, нетипичная для парня внешность, ну да, вкусы специфичны, но это не повод оскорблять. — А ты, парень, — поляк прямиком подошёл к альбиносу, заглянув ему в глаза, — следил бы за своими словами, — а потом смягчил взгляд, стараясь перейти на более дружественный тон. — Я Феликс Лукашевич. Очень, типа, приятно.       Рукопожатие было таким резким и крепким, что Гилберту ещё пришлось минуту разминать ладонь, так как хватка у новенького совсем не девчачья.       Ну и пошло-поехало знакомство; когда завершение рукопожатия осталось за Иваном, Феликс предусмотрительно убрал свою руку от руки Брагинского, сказав: — Но для тебя я Речь Посполитая, — эта ядовитая ухмылка наполненная приторностью так и подмывала Ивана вдарить по смазливому лицу, но всё ещё будет. — Что ж, как скажешь. — Иван рукопожатия так и не дождался. Феликс развернулся и ушёл по направлению к двум автоматам. Тут выбор очевиден — поляк выбрал не газировку, а коньяк в той же самой крохотной, пластмассовой бутылке, но и этого хватило, чтобы расслабиться после перелёта.       К слову, Феликсу не стоило налегать на тот коньяк, от слова совсем. Лишь от одной бутылки его повело, как выпускницу на выпускном. Из-за столь быстрого опьянения, поляк впрямь примерял на себя роль некогда существовавшей ранее Речи Посполитой и стал лезть к Альфреду с причинами и без, одна из которой была вроде «Ты по факту говори, а то пиздеть все мастера!»       Альфред сегодня хорошо получил, отчего от подвыпившего Феликса старался сторониться, ни к чему сейчас выяснять отношения, да ещё к тому же и с пьяным поляком.       Между всем этим Иван заметил, что Феликс разговаривает на русском совсем без акцента, будто всю жизнь жил на территории России. Также Брагинский заприметил на голове Феликса розовую заколку с «Хеллоу Китти», ею была заколота светлая чёлка, чтобы та не лезла в глаза. Этот аксессуар очень взбесил Ивана.       Теперь уже шестеро налаживают коммуникацию меж друг другом, пытаясь узнать интересы каждого приезжего в Питер в исправительный центр. И пока француз и бритт не желали друг с другом беседовать, пока американец увиливал от наезда поляка, и пока русский и прусс едва не стали лучшими друзьями, к ним, седьмым уже является пополнение в виде новенького из Китая. Словно как дешёвая китайская пиротехника внезапно у зала ожидания явился совсем невысокий юноша с характерной азиатской внешностью… Но если бы все шестеро знали, что этот «юноша» намного старше их самих, вели себя немного иначе. — Нихао! — прибывший, весь разодетый в красное, показался всем остальным очень дружелюбным, с улыбкой на лице, и у всех в зале ожидания одновременно возник вопрос по типу того, что здесь забыл этот азиат, у него-то наверняка всё отлично, он не пьёт до потери пульса, не разгуливает голым по улицам, не наркоманит и не закалывает себе заколки с мультяшными кошками. Вроде как. В чём тогда же дело? — Как мне повезло, что я нашёл этот зал ожидания так быстро! — новенький поставил свой алый чемоданчик с приданным у багажа Гилберта. — Рад видеть здесь каждого, и надеюсь мы подружимся, станем друзьями не разлей вода. Меня зовут Яо Ван, — к первому, к кому китаец подошёл, чтобы пожать руку, был Иван, к которому брезговал прикасаться Феликс, — верю, у нас с вами будет нерушимая связь. Если разрешите, я буду поддерживать с вами общение.       Иван ответил рукопожатием, но был так заворожён этой вежливостью, что даже произнести что-то целесообразно ничего не смог. Какой-то странный, но слабый разряд электричества прошёлся по руке, когда завершилось рукопожатие. Яо посчитал молчание знаком согласия, пусть внятного ответа так и не услышал. Просто решил на этом не зацикливаться. — … Да, конечно, — оживился Иван, когда Яо уже познакомился с Артуром. Брагинский ещё потёр своё запястье, ощущая на нём словно ушибы от удара током. Статическое электричество не может быть таким, это и так было понятно.       Альфред сразу, не теряя времени, спросил у новенького: — А сколько тебе лет?       Яо усмехнулся, ответив: — А у меня нет возраста, я живу вне времени. Да ладно, шучу я. 39 лет мне. — Как это странно, в 39 лет приходить в такое исправительное учреждение, — недоумевает Альфред в своём интервью. — Человека вроде можно исправить до 25-ти лет. Хах, да у меня всё впереди!       Чуть позже, примерно минут через пять, Яо достал из своего красного чемоданчика фотоаппарат, который притащил с собой из родины. Новенький, цифровой фотик аккуратно покоился в бордовом чехле, чтобы не было ни единой царапины. — Ребят, давайте я всех вас сфотографирую на память. Давайте, кучнее! — Яо достал фотик из шёлкового чехла и направил объектив на своих новых знакомых. — Произведите же впечатление лучших друзей! — было важно всех захватить в один кадр, чтобы уместились все.       Франциск невесть откуда достал алую розу, Феликс уселся в ногах Ивана, на него прислонился Альфред, рядом же Гилберт поставил Артуру рожки. Вроде всё хорошо, но эта заколка с «Хеллоу Китти» на голове поляка…       Едва была нажата кнопка затвора и сделана фотография, Иван ловко и почти незаметно отобрал заколку с волос Феликса. — Эй, отдай, это моё! Сейчас же! — поляк ходил за русским, с криками приказывая, чтобы вещь возвратилась обратно владельцу. Очень опрометчивым жестом со стороны Феликса было дёрнуть шарф, свисающий с плеча Ивана. Тогда поляк узнал, что есть русские пиздарики. С разворота. Удары пришлись на правый глаз и в нос.       Этих ударов по лицу хватило, чтобы Феликс упал замертво на тот синий ковёр. — Ёпен мать! — провизжал Гилберт в то время, как Франциск и Артур взяли пострадавшего под руки и уложили на стулья. Нужна была помощь, и очень хорошо, что неподалёку находился аптечный пункт. — Спокойно! Я знаю толк в медицине! — поспешил помочь Яо. — Я знающий лекарь и опытный врач! — Эй, ну как, он тебя сильно ушатал? — спрашивает подошедший Альфред, помахивая журналом «Плей бой» в лицо Феликсу, чтоб как-то привести его в чувства. — Не знаю, насколько сильно, но перед моими глазами я вижу десяток голых девчин, — приходя в чувства, поляк проморгался, уловив сфокусированным взглядом содержимое очень интересного журнала. — О, не та литература. Какой странный аэропорт — постоянно подкидывают какие-то журналы! — наигранно возмутился американец, как бы выбросив журнал, но его тут же подхватил Гилберт. Оторваться от девушек на страницах было просто невозможно. У Гилберта потекли такие ручьи слюней, что можно открыть ещё одну Венецию с своими гондолами и гондольерами.       Яо не завидовал состоянию Феликса, но тем не менее надеялся и уповал, что он придёт в норму очень скоро. — Ещё бы немного не расчитав силы, и Иван мог просто убить этого парня. Нужно же как-то меру знать в силах, — комментирует Яо в своём интервью. — Кажется, мне уже получше. — Феликс убрал испод своего носа кусочек ваты, а увидев пару красных пятнышек на ней, тяжело вздохнул. — Нет, я точно в порядке. Это же надо было, заехать мне кулаком и по глазу и по носу… — Ты уж постарайся быть любезней с местным населением, — фыркнул Артур. — Не ровен час, и снова получишь. — Что ж, буду иметь в виду. Однако, неужели землетрясение началось? — Какое совпадение, я тоже хотел спросить тоже самое! — Франциск мог лишь догадываться, природный ли это катаклизм, или же надвигается нечто ужасное, но ни та ни другая версия не была оправдана.       Все семеро замерли в ожидании, но распахиваются двери аэропорта, в зал ожидания вбегает несколько быков. Надо ли описывать, какой страх испытывали все те, кто собрался в особом зале ожидания? Тесно сбившись в одну толпу, семеро с ошеломлением наблюдали за разъярёнными быками, и даже не шевелились, и лишь когда у зала ожидания появилась ещё одна фигура, столпившиеся повернули головы на прозвучавший голос. — Buenas tardes, amigos! — заявившийся испанец бросил свои сумки в зал к чужому багажу, после быстро проиграл пару аккордов на классической гитаре. — Нет, ну это же надо быть таким болваном, чтобы в зал ожидания провести быков! В конце концов это опасно для жизни. Ладно хоть они нас не тронули, а просто бегали по помещению, — возмущённо рассказывал Артур в интервью, и чуть ли плеваться ядом не начал. — Я честно охуел от происходящего, — коротко добавил Иван в камеру, пребывая под впечатлением от такого появления. — Но а в целом весело. Надо будет взять на заметку, — что касается Альфреда, он не сколько испугался вбежавших быков, сколько это было неожиданно. — Вы не представляете, насколько это страшно, когда понимаешь, что тебя могут поддеть этими рогами. — Франциск был искренен в интервью, и его испуг не был наигран. — Я больше в таких мерояприятиях участвовать не собираюсь, — шмыгнул носом Феликс. — Признаюсь, пришлось поменять штаны после подобного. — Гилберту не стоило быть настолько честным. — У меня только один вопрос: ЗАЧЕМ? — поначалу Яо показалось, что всё будет происходить адекватно, но он во многом ошибается, ведь это ещё не все участники.       А что касается самого виновника шоу с быками, он сказал кратко: — Ну я хотел появиться эффектно. И у меня получилось, — гордый собой, Антонио дал своё первое интервью. — Да ты совсем дурак что ли?! — рявкнул Артур на испанца, когда быки выбежали из зала ожидания, и тогда опасности, вроде, больше не наблюдалось. — Ты хоть понимаешь, какой опасности нас подвергал?! — Я просто хотел произвести впечатление, — новенький, с гитарой в руке был улыбчив даже в моменты, когда ему чуть ли не плевались в лицо. — Ох, я лучше выйду, подышу свежим воздухом. Мне нужно подлечить нервы! — бритт широким шагом вышел вон из аэропорта и найдя там скамейку, присел на свободное место. — На самом деле да, — подал голос Франциск, попутно поправляя волосы, — оригинально, но мы не настолько экстремалы, уж увольте.       А испанец всё пропустил мимо ушей; кто там был недоволен, кто рисковал быть проткнутым рогами быков — всё ерунда. Он желал познакомиться с новым коллективом. Столько новых лиц, сколько нового можно узнать, пообщавшись с этими людьми! — Я Антонио Фернандес Карьедо! Чрезмерно рад знакомству. — Как-то по тебе не заметно, что ты нуждаешься в исправительном центре. — Альфред решил своим долгом сказать это, подметив, что человек, у которого могут быть проблемы, ну никак не будет постоянно улыбчив и чрезмерно дружелюбен. — Внешность бывает обманчива, — ответил Антонио, и убирая гитару к своему другому багажу, его улыбка на какое-то время исчезла. Маска вечно радостного южанина дала трещину.       История Антонио началась с кадра, где дуновение ветра колышет кроны зелёных деревьев, облака разошлись по разные стороны неба, после солнце засветило ярче и жарче. У этого живописного места, близко к Мадриду, Антонио и начал свою историю. - Меня зовут Антонио Фернандес Карьедо, мне совсем недавно стукнуло двадцать шесть, и на данный момент я не имею постоянного места работы. Всё верно, я околачиваюсь где придётся в поисках работы, но надолго я нигде не задерживаюсь. Раньше всё было иначе, раньше у меня было собственное кафе, и в один момент его просто не стало. Я прибыл на место слишком поздно, я только и мог наблюдать за тем, что осталось от заведения, которое наконец стало приносить мне прибыль. В ту ночь кафе просто вспыхнуло как факел, пожарные пытались потушить пожар как можно оперативнее, но единственное, что мне осталось после - тлеющий остов. А я ещё тогда не успел выплатить кредит за кафе, и если честно, я выплачиваю его и по сей день. Сейчас, как я говорил ранее, - испанец едва сдерживает дрожь в голосе, рассказывая, - я надолго не задерживаюсь на тех работах, на которые устраивался. Либо увольняют, либо я ухожу сам. Причины разные, и на данный момент я зарабатываю себе на жизнь тем, что играю на гитаре. Я уличный музыкант, и за день, за те деньги, что бросали мне в кейс от гитары, я могу попить кофе и купить чего-нибудь поесть. Да, этого ничтожно мало, но я ни о чём не жалею. Жалею только о том, что очень часто могу дать себе слабину, и я не знаю, где моё место в жизни. Вот если бы кто дал мне совет. Наверное, потому я и здесь.       Когда Антонио поставил гитару у своего багажа он вновь повеселел, словно что-то внезапно его обрадовало. — Ладно, не обращай на Артура внимание, — хохотнул Франциск. — Да, — согласился Иван, крепко похлопав Антонио по плечу, — пойдём и мы прогуляемся около аэропорта, а то скоро запреем в зале ожидания. — Полностью согласен! — Яо не отставал от Ивана, шагая рядом с ним.       Альфред и Гилберт переглянулись между собой, и им ничего не оставалось, как тоже на время покинуть этот душный зал. Самым последним поплёлся бедный Феликс, который, мало того, что немного пьяненький, так ещё и с сине-пунцовым синяком под глазом и засохшей кровью под носом. — Вот она благодать! — Франциск раскинул руки в стороны, когда вышел за пределы аэропорта, вдохнув свежий, летний воздух, после резко обернулся к идущим позади него: — Друзья, это ли не прекрасно? — Чего? — оживился Артур, отдыхающий на скамейке у аэропорта. — Сними розовые очки. Какие мы друзья? Максимум, кем мы можем стать в дальнейшем, это врагами друг для друга. А кто-то станет заклятым врагом. — Ну на самом деле да, — говорит Феликс в своём интервью. — С такими друзьями и врагов не нужно. Хотя если выгнать парочку человек из нашего большого коллектива, то нам всем станет легче житься и дышаться. — Я стараюсь найти во всём положительные стороны, а ты, Артур, так и будешь сидеть на месте и дуться, как… Как… — француз хотел сказать что-то обидное, да только как-то до обиды стало пусто в его голове. — Как голубиная бородавка! Вот. — Детский сад просто, — бритт отвернулся, потому как не мог терпеть ахинею, звучавшую с уст Франциска. Гилберт разразился диким гоготом, из-за чего и вправду распугал всех голубей, прогуливавшихся у аэропорта. — Смех смехом, но когда мы будем уже становиться на путь истинный? — Альфред оглянулся по сторонам, не заметив никакой транспорт, который бы мог отвезти их в исправительное учреждение. Пока было рано для отправления, а солнце припекало всё больше. — Нас как бы и так предостаточно, тогда почему же мы не можем уже отправиться в исправительный центр? — Яо задал риторический и вполне логичный вопрос, однако не сразу заметил, как шарф Ивана обвивает его шею. — Это что? Живой шарф? Такое может быть?! — запаниковал Яо, и после, заметив манипуляции своего фрагмента одежды, Иван резко одёрнул шарф от шеи нового знакомого. — О, прости, Яо. Он не специально, наверное. Ты просто понравился ему, — извинился Иван. — Я обязательно проведу с ним воспитательные беседы. — Я всякое видел, но чтобы одежда была живой — это что-то из ряда фантастики! — говорит Яо в своём интервью. — Ладно хоть меня не задушили. — Идёт! — Антонио выскочил как чёрт из табакерки, показывая на подходящую всё ближе и ближе фигуру. У новенького с собой был только небольшой старомодный чемодан с наклейками разных стран, но в нём таится множество интересных, магических штучек, пару книг по заклинаниям, и совсем немного одежды. — Хто? — присмотрелся Гилберт в ту сторону, куда показывает испанец, и тоже замечает эту неторопливую походку и сверкнувшие глаза подобно кошачьим, словно два драгоценных камешка рубина. — Привет, парни! Бухарест на связи! — новенький приветливо помахал рукой. — Бухарест? — снова переспросил Гилберт, и ему явно понравилось это слово. — Это место, где бухают? Тогда я в деле! — Ха! Продолжишь в том же духе — и я выпью твою кровь. Шучу! Наверное, самое время представиться. Меня зовут Штефан Калиш, и прилетел я из Румынии.       Артур сразу подметил в новом знакомом нотки некой загадочности. Есть что-то такое, что словами описать не можешь, а похожая аура так и тянется за человеком. Поскольку Артур склонен к тому, чтобы поиграться в магию, в Штефане он нашёл своего, так сказать, соратника. У этих двоих вероятно будет масса общих интересов и хобби, но пока бритт настороженно не делал никаких первых шагов к тому, чтобы сдружиться с новеньким. Время покажет, кто есть кто. И пока все остальные разговорились со Штефаном, Артур всё также держал дистанцию, словно оценивая румына. Небольшая шляпка-котелок, развесёлые зрачки, быстрая речь. Иной раз стоит переварить сказанное им. — Штефан напомнил мне какого-то типичного вампира. Серьёзно, даже клыки есть. — Иван делился своими впечатлениями на камеру, хотя догадывался, что те клыки могут быть подделкой. Ну не может быть у обычного человека так. — А потом он начал нам колдовать цыганские фокусы, ладно хоть не показывал фокусы с проникновением. Его колдунство, скажу по-честному, было на высшем уровне. Мы даже не понимали, куда девались некоторые карты и вещи. Это было сделано искусно. Я даже не знал до чего придраться!       Когда Штефан показывал фокусы с исчезновением небольшого предмета, скажем, той же монеты, то в руках у него не оказывалось её, но он ловко достал монетку из-за уха Франциска. — Magnifique! — захлопал француз в ладоши. — Благодарю столь достопочтенную публику! — румын слегка поклонился, как бы показывая свою признательность, но после не к месту сказал: — Что-то в горле пересохло. Не подскажете, где здесь можно прикупить воды? — Ты обратился по адресу, дружок-пирожок! — Гилберт приобнял Штефана за плечи и повёл его прямиком в зал ожидания, к тем двум автоматам, где в одном обычная вода, в другом же алкоголь. — Я покажу тебе весь ассортимент!       Не сложно догадаться, что прусс отвёл нового знакомого в зал ожидания, чтобы его там и споить по ходу болтовни с пустого в порожнее. Но и Штефан далеко не дурак, чтобы вот так напиться до беспамятства. — Так ладно. — Артур отряхивает колени и встаёт со скамейки. — Ждём ещё полчаса. Думаю, за это время все должны подойти к месту и мы наконец-то отправимся! — Прекрасная идея! А пока можем снова посидеть в зале ожидания, — предложил Альфред, и все дружно, гуськом, поплелись за ним. — По правде говоря, — продолжил Антонио в интервью, — я думал, что нас вполне достаточное количество собравшихся, но как я ошибался, когда и так среди всей вакханалии, где каждый не скупился на выражения, странные телодвижения и пошлые анекдоты не впопад, к нам в зал вломились двое. Серьёзно, я думал, они разнесут какую-то часть помещения. Мы вначале подумали, что где-то дерутся бездомные собаки, но нет. Те, кто так внезапно заглянул к нам, тоже оказались нашими братьями по несчастью. Один представился Гераклом, другой Садыком. Эти ребята тоже из разных стран. Один из Греции, другой из Турции. Я боюсь представить, что же будет дальше с таким-то разношёрстным коллективом, хотя мне нравится. Ох, мы такими друзьями станем после того, как выпустимся из этого исправительного центра!       А пока Антонио грёзил о большой дружной компании, где как думал, никогда не будет ссор, к аэропорту решительно надвигается предпоследняя фигура сего сумасшествия, и имя ей — Ловино Варгас. Тёмно-волосый юноша, гордо задрав нос, шёл ко входным дверям. В тот момент оператор спрашивает, как бы нарочито, как всегда: — Как настрой? — Настрой? Да я всех на лопатки положу! Как говорил мой дед: «Пришёл, увидел, победил».       Однако стоило итальянцу зайти внутрь аэропорта и узреть то, что творится в особом зале ожидания — его повергла в шок эта картина. Вначале, когда Ловино только записался в исправительный центр, то ожидал, что здесь с ним будут исправляться ещё более менее адекватные личности, но тех, кого он увидел не вселили в него надежду. Алкоголик-сатанист-шизоид, блаженный любитель расхаживать в чём мать родила, странный высокий тип с длинным свисающим шарфом, бухущий альбинос, обрыганый поляк, гиперактивный американец, который уже где-то раздобыл пару бургеров, адекватный с виду азиат, какой-то цыган до сих пор показывающий фокусы, турок и грек, которые по любому поводу опять могут поссориться. И испанец с гитарой в руках. Последнего Ловино отчего-то невзлюбил. — Я просто пришёл, увидел, охуел, — искренне негодовал Ловино в интервью. — Мне кажется зал ожидания с психиатрией перепутали. Не может быть столько фриков в одном месте. Вижу, мне придётся не сладко, но я не собираюсь сдаваться, и я готов ко всему. — Да вы знаете, кто я? Я состою в мафии, я мафиозник, — уже попробовав немного ликёра Ловино доказывал своим новым знакомым, хотя и оружием владеет не в совершенстве. — Ой, это ещё горе луковое. Мафиозник, — усмехнулся Иван в интервью. — Авторитет нищих и блатных. Пальцы веером, конечно, но я тоже не лыком шит. Я сразу дал понять, кто здесь главный.       Далее, картинка переносится на момент, где Иван снова размахивает кулаками, чтобы нанести удар по Ловино, и как это не странно, итальянец ловко уклоняется, словно просчитывая за доли секунды, куда ударит оппонент. Если коротко, баталия началась на пустом месте: Ловино сказал, что он состоит в мафии, Ивану не понравилось враньё, тут и понеслось. Кто-то и впрямь ставил на то, что начнётся грандиозный скандал, и что любопытно, грандиозного скандала не вышло. Конфликт сошёл на нет ровно также быстро, как и начался. — Хах, смешно. — Ловино отскакивает в сторону, оставшись без единого увечья, однако когда он бросил взгляд на избитых русским Альфреда и Феликса, то понял, что вероятно, мог тоже заработать себе синяк и остаться с разбитым носом или ещё чем-нибудь. Риск — дело благородное, но не тогда, когда рискуешь своим здоровьем. Вопреки всему, Ловино остался об Иване хорошего мнения, рассказывая в своём интервью: — Иван? Очень классный на самом деле. У нас даже характер совпадает. Ему, также как и мне, если ставишь слово поперёк, то всё, ты труп. Думаю, мы подружимся. К тому же, я слышал, русские очень любят итальянцев и саму Италию, а значит у нас обязательно завяжется дружба.       Уже порядком все подвыпившие, в основном пьяницами здесь ныне прослыли Гилберт, Феликс, и немного Артур. Последний отказывался от алкоголя, а потом, бросив вызов своим принципам, почти разом опустошил небольшую бутылку рома. — Правь, Британия, морями, правь! Королеву восхваляй! — горланил он, размахивая пустым бутылём. Но Артур был не совсем пьян в стельку, и лишь ещё пару бутылок спиртного могут всё исправить.       Если бы об Артуре составили краткое досье, то оно было примерно таким:       «Маг, некромант, демонолог, спанчбоб. Носит человеческий череп у себя в голове. Думает, что на выходные летает на метле на Лысую гору и выпивает там на жертвоприношениях кровь девственниц. Но летает только в вытрезвитель после выходных. Умеет проходить сквозь стены через дверь. Всякий, кто посегнёт на пробу его стряпни будет ожидать кара в виде несварения желудка. Уникальная способность — думать, что у него есть уникальная способность. Хитёр, скрытен, ехиден. Не женат.»       Иван, поскольку считал себя тем ещё любителем выпить, держал дистанцию от того автомата с выпивкой. И Яо он тоже держал близко к себе, не давая делать ошибки тех, кто попробовал уже достаточно. — Наверное, ты прав, — согласился Яо, когда взгляд фиалковых глаз коснулся его. Появляться в центре исправления в таком состоянии — самоубийство в чистом виде.       Совсем не ожидая, какой дебошь может происходить в особом зале ожидания, к аэропорту приближается последний участник. Точнее, это участница. Элизабет Хедервари — единственная девушка, которая будет окружена неадекватами, наркоманами и пьяницами, но и это совсем не значит, что в таком коллективе она даст себя в обиду, наоборот, лучше держаться от неё подальше. Агрессия и неумение сдерживать свою силу — и есть её проблема, и в этом она расскажет в своей истории, а пока, зайдя в особый зал ожидания, не знала, что и думать. Она так и обронила свою дорожную сумку, глядя на суматоху вокруг, но надо сказать, её присутвие заметили минутами погодя. — У меня создалось впечатление, словно я попала вообще не туда! — впечатлившаяся Элизабет делится в своём интервью. — Как я вообще буду вместе с ними всеми существовать? Тем более там все парни, и неизвестно, что у них в головах. Да и поведение их оставляет желать лучшего… — она тактично промолчала, прокручивая в голове те воспоминания.       Когда Элизабет поставила свою сумку у багажа других, то поняла, почему все они хотят как-то исправиться. — Хапть фу! На те в ебало! — выразился Ловино, харкнув в лицо Антонио. — Ах, так вот он каков — воздушный поцелуй! — окрылённый, испанец просто расстаял. Хотя, казалось бы, на него плюнули.       Иван и Яо всё также держались в стороне, беседуя о чём-то своём, так неспешно и просто, будто знакомы тысячу лет. Феликс пьяный и обрыганный уснул на плече у Альфреда, который всё пытался починить свои очки.       Что касалось всех остальных, они не сразу поняли, что в их достаточно большом коллективе появилась девушка.       Глаза Штефана опасно, с хитринкой сверкнули, когда появился последний участник сего сумасшествия. — Ого, ну теперь-то точно баба! — завопил Гилберт и подбежал к Элизабет, и та встретила его недоверчивым взглядом, мол, так и говоря без слов «чего тебе от меня надо?» — Или погоди, — с догадкой протянул альбинос, — а у тебя случайно нет подвоха? Как-то странно, что все здесь парни, а ты девчонка. Но у меня есть действенный метод узнать обо всём на месте! — и вдруг схватил Элизабет за грудь. Не выдержав такого нахальства, она оглушила наглеца сковородой, что появилась в руках непонять откуда. — Давно пора было это сделать, — с облегчением сказал Артур, после махнув рукой в свою сторону, созывает всех выйти из аэропорта, так как подъехал транспорт. — Я тоже так считаю, — как всегда подхватил Альфред.       Когда почти все ушли, Гилберт потёр шишку на макушке, и тоже собрался уходить, а оглянувшись, увидел забытого пьяным сном Феликса. — Оборачиваюсь и вижу, что там на стульях похрапывает наш поляк, — рассказывает прусс в интервью. — Весь обрыганый, в слюнях. Ну и я давай его тормошить на пару с Ловино. — Ну давай, вставай! — Гилберт дёргает Феликса за плечи, пытаясь его разбудить. — Поднимайся! Давай же! Ты Речь Посполитая или уёба мягкотелая?! — Боюсь, — говорит Ловино, утаскивая поляка за ноги к выходу из аэропорта, — что теперь он не Речь Посполитая, а Речь Посоплитая. — И то верно! Ладно, погнали! — Гилберт взял все три багажа — свой, Феликса и Ловино и поплёся за итальянцем и пьяным в стельку пшеком.       И здесь начинается их история, начало становления личности, но не все дойдут до окончания реабилитации. Всё интересное лишь впереди!       А хотя погодите-ка, прибыл ещё один участник. Милый канадец с рюкзаком за плечами вошёл в особый зал ожидания, приветствуя собравшихся. — Привет, ребята!.. — а в итоге, никого на месте не оказалось. Все куда-то ушли. — Эй, вы где все? — оглядывается, и только потом понимает, что все остальные сгрудились у огроменного фургона преображения. — Постойте, я с вами! — Мэттью бросился за ушедшими, надеясь со всеми в дальнейшем подружиться.