Это кончится

Последним же долгом, поверх остального небогатого скарба, человек укладывает в торбу сокровище: соломенную птичку. Может, и не слишком сомнётся в дороге. Прежде, чем завязать холщовую горловину, пальцем гладит птичкину хохлатую головку. Перед трудным и долгим путём хромой орк улыбается, похаживает, двигаясь так, будто на весёлой свадьбе невтерпёж пуститься впляс. Будто не сомневается орк - дойдут они в целости, обе-двои, то-то будет радость в лесной крепости, то-то прибыток. Человек ждать наперёд добра не привыкши. А ну как не доберёмся, тогда что? А ну как доберёмся?.. Ещё страшнее. - Выходи, - говорит Малия. - Я сейчас. Нхарр кивает. Подняв левую руку, касается пальцами закопчённой потолочной слеги, прощаясь с неразборным людским жилищем, крепко вросшем в землю. Это тебе не орчий лёгкий дом, его с собой не возьмёшь. Малия-милая выходит следом в тихую полночь, чуть задержавшись, криво усмехается, покашливает. Ноздри Нхарра вздрагивают: за человеком идёт густой запах жадного дыма. - Пождём немножко, - говорит Малия. Хочу поглядеть, как гореть станет. Крепко берёт орка за руку. Скоро, очень что-то скоро рыжие отблески принимаются играть на снегу, на телах и лицах готовых уйти. Отчаянный маленький человек глядит в пламя, словно и не мигая даже, а орк смотрит на друга-человека. Любоваться тобою, люди-люди - глаз не отвести. - Эээй, вражина, с таким лицом наши ненаших в бою голыми руками рвут, - произносит Нхарр, мешая людские слова с орочьими. В голосе Малия слышит такие восторг и робость, каких ни от кого не доводилось ей принимать. *** На прогалине бродят лохматые козы, числом с десяток. Малии не так было бы удивительно, встреться им серые волки. Козы не обращают на пришлых особого внимания, знай деловито пощипывают хвою с крайних деревцев, подъедают тощий подлесок, силящийся здесь расти. Старая коза косится на них не слишком приветливо, а затем снова роет мордой тоненький рыхлый снег. - Пришли, - выговаривает Нхарр сипло. Спотыкается, поводит глазами. Помогает человеку подняться с салазок. - Пришли. Козья прогалина шириной в добрые полперестрела опоясывает густо поросший лесом холм. Малии чудится, что холм уж больно круглый, круто забирающий кверху, точно когда-то давно он был устроен нарочно, под настоящую людскую крепостицу. Над его макушкой плывут в утреннем воздухе высокие белые дымки. Какая-то растрёпистая фигурка ссыпается с одного из ближних деревьев холма и шустро бежит наверх. Меж рослых деревьев холма различимо движение. На прогалину едва ли не кубарем выкатывается орк - даже зимней одёжки на широкие плечи не кинуто, только красно-бурая неподпоясанная рубашка с размахнутым воротом. У орка почти такие же белые с синью волосы, как у Нхарра, но лицо куда сильнее иссечено рубцами, и нос смят на сторону. Орк кричит "Тари!!", и почти врезается в них со всего размаху, едва не сбив с ног, и загребает в охапку разом, потому что Малия и Нхарр стоят, крепко ухватившись друг за дружку - конями не растащить. Малию обдаёт горячим и кисловатым млечным запахом, Нхарр зовёт налетевшего нэннэ, и они трои всё-таки валятся как попало в снег. Малия видит, как к ним подходят ещё другие, кажется, их много. Орк в красно-бурой рубашке садится, вытирает себе лицо рукавом и вдруг принимается переобуваться - видать, впопыхах спутал правый сапожок с левым. Их поднимают, отряхивают от снега, и галдят, толкают, и рассматривают будто сшитых вместе орка и человека. Малия почти ничего не видит, снег под утренним неярким небом совсем ослепил ей глаза, всё расплывается смутными пятнами. Только вцепляется крепче в Нхаррову куртку, в его весело звенящий голос. Нхарр взахлёб рассказывает своим о каком-то маленьком воине - большом сердце, который совершил для него немало подвигов. Прогнал прочь саму бесславную гибель - вот какой сильный огонь горит внутри маленького воина, сама гибель убоялась такого огня! Подарил новую жизнь вместе с новым именем! Не выдал ни злому голоду, ни тоске, ни даже какому-то страшному тупозубому чудовищу... И так вот, даром, ни за что, от великого своего сердца, выпаивал орка щедро водой, как своей лаской, и лаской, как чистой водой. Тем временем их уже ведут, во много рук поддерживая, наверх, меж частых деревьев, в доброе место, в лесную крепость без крепких стен и тяжёлых крыш. Малия переставляет ноги как по угольям, и всё волнуется, и ждёт, когда же Нхарр расскажет своим про неё, слабую, грешную и больную, которой некуда больше пойти. *** Теперь уже можно жить. Кончилось человечье страшное ожидание. Сколько бы ни осталось у Малии дней-да-ночек - все они теперь её, настоящие, собственные! Ух, как к такому привыкнуть? Как вместить в ум и разум? Третьего дня при закате Нхарр за руку выводит Малию в общий круг - до того всё отлёживалась после долгого пути далеко за край знакомого мира, пила горький грудничный завар. И очень толстая орчья мамка, которую здесь все слушают, будто крепкого умом старосту, опоясывает Малию ноженками с выгнутым лунным ножом и даёт отпить из ковшика. Питьё медовое, пряное и густое, славно греет нутро. Малия никогда такого не пробовала. Сейчас вообще очень многое с ней случается впервые, хотя до того столько времени прожито - годы долгие. Толстая мамка улыбается, величает Малию орком-людью, и начинается такое веселье, словно невесть какое чудо произошло. Скоро, скоро подымается в добром месте ещё один полотняный дом. Нхарр тащит туда свой очажный поддон, хранимый всю эту осень добрую часть зимы в дому родительском. Вокруг него шнырят ррхи - сестрейки ли, братейки, у орков-то всё едино, племяши, прочие юные родичи. Тащат разный нехитрый скарб, помогают обустроиться. - Живём, Малия! - зовёт из-за входной полсти Нхарр, когда из дымогона осторожно протягивается к вольному небу белая полоса. Маленький воин - большое сердце идёт внутрь своего нового, теперь уже настоящего дома, и видит, как Нхарр вешает к своду, как раз у изголовья широкого низенького лежака, соломенную чомгу-забавку. И вторую такую же. - Живём, - отвечает Малия. Теперь уже можно жить.