Это кончится

Небывалая, странная жизнь идёт себе чередом в развалюхе-выселке. Когда лёгкий сухой морозец прихватывает жухлую траву на дерновой крыше жилища, вовсе чуднЫе дела происходят - будто сами собой. Два голоса, ладясь один под другой, выводят негромкую протяжную песню. Голосок высокий помалу набирает уверенности: Дева-Матерь ходит По бережку крутому, По бережку крутому, Ступает легко-неслышно, На руке Её золотое колечко, На руке Её голубочек белый... Второй голос, гортанно мурлыкающий, то взлетает с первым вровень, то ныряет книзу, завивает петли совсем на другом языке: Ярость в горстях, Страх - под ногами, Дважды подряд У одних костров не ночует, Солнечный жар и северяк-ветер Вплетает в свои длинные косы... Две несхожие песни чужих друг другу племён заплетаются не гладким, но единым узором, как будто именно для того и были когда-то сложены. *** Человеку нынче стало полегче дышать, и злой кашель не так уже загибает. Нхарр помнит, как в первые дни жутковато было смотреть на человека так близко и так долго: словно это подлеток, не переменивший ещё нижних клыков, от страшной беды весь ссохся и постарел прежде времени, так вволю и не пожив в полной силе и спелости. А теперь Нхарр глядит и видит иное. Друга-Малию, чьи глаза блестят от смеха и от печали; Малию, чья песчано-бледная тонкая кожа вспыхивает ярким румянцем; Малию, чья горячая сила не в жилах живёт, а прямо в отчаянной храбрости и в щедром сердце. Нхарр пока что лепит человечьи слова как придётся, почти наугад, но иногда орка осеняет их сутью или красивым созвучием. - Малия, - зовёт орк. Человек поднимает глаза от починки худого тулупчика, хмыкает: - Чего тебе? Нхарр произносит, будто распев: - Малия - милая. Даже во рту приятно стало, как оно вслух ловко выходит. Человек румянится, взмахивает рукой: - Ишь скажешь тоже! И улыбается над своим шитьём, и блестит глазами. *** Орк выправляется всё быстрее. Увечные ноги, верно, совсем прежними уже не будут, но Малия не сомневается - скоро Нхарр встанет, а там глядишь и пойдёт. Пойдёт к своим, всё дальше и дальше отсюда. В лесную крепость, о которой силится рассказать - ни тяжёлых крыш, ни крепких стен, "доброе место", где они зимуют. Туда, где небось и не чают, что вернётся живой. И это кончится. *** А жить о бок с нелюдью оказалось тепло. Должно быть, кровь в нём горячая, молодая, так вокруг себя и греет. Что ни утро, орк принимается шевелиться, оживляет очажок, согревает воду, чтобы Малия не пила холодное; коли есть крупа - ставит кашу. Оказывается, вдвое сытнее бывает съесть даже пустую кашу, если не сама себе её готовила! Нхарр плетёт косу смешно, почти по-девичьи, только волосы светлые с синью разделяет для этого не натрое, а на четыре пряди. Потягивается подолгу, расправляя каждый сустав, мнёт сильными пальцами свои ноги. Чтобы сесть чин чинарём на лавочку, легко подтягивается руками, будто отродясь приходится эдак ползать - наловчился. Вот так и сама не заметила, когда чужая звероватая морда сделалась лицом... Не назвать, чтоб очень пригожим, но памятным каждой точёной своей чертой. И уж точно на Нхарра взглянуть приятнее, чем, к примеру, на Иохимову недовольную ряху. Может быть, и грешно так думать, но ведь правда же святая, бог прости. *** Тёмный вечер, самые ворота зимы. Воздух пахнет снегом, и уставшая земля обманчиво-неторопливо устилается белёшеньким пухом. У порожка убогого жилища, которое домом-то назвать не лежала душа, стоят они обе-двои. Недобиток-Нхарр, на своих ногах. Человек Малия, растрёпанная, в сбившейся набекрень косынке, крепко обхватившая орка за туловище, под правой рукой - и сейчас ей самой даже не понять, кто из них кому за костыль, за опору. Их трясёт, им жарко от трудного и небывалого пути в целую дюжину маленьких спотыкучих шагов, и двои хохочут, никого и ничего не боясь в эту минуту. Нхарр закидывает голову, ловит снежинку раздвоенным языком. Малия утыкается лицом в орчье плечо. Великая ли важность, что всё это кончится! Ведь прямо сейчас - оно есть, оно длится. *** Нхарр в эти дни находит себе рукоделие: вытащил из-под людского лежака свой жёсткий кожаный доспешек и разбирает его, помогая, где нужно, ножом: слой от слоя, пластина от пластины. Вертит так и сяк, прикидывает, как и что нужно переложить, да как бы раскроить половчее, чтобы получилось задуманное. Даёт ногам время окрепнуть, набрать силы. Тут уж не заторопишься. Тем более человек на сырую оттепель после первого снега снова плошает, слабнет. Орк знает, как возвращается сила после трудных ран, знает, как ей помочь. Совсем уже скоро будет можно выйти потихоньку, в ночь, чтобы случайно никого из чужих людей не встретить - добыть себе крепкую палчёвину для нелишней опоры, поискать дичины, может быть, сыскать и ограбить беличий запасец. Принести воды от недальнего ручейка... Подожди немножко, Малия-милая... От маляшьих зубов ещё пращ левой руки слушался, будет тебе жирная тетёрка на добрую сытость, перья маховые на знатную шапку, красавушка... А пока, чтобы крепче тебе спалось, дай снова руки разотру, ладони узкие, костяшки острые. Да ступни маленькие согрею. Человек попервости всё робел, как одичалый. Эдак, чего доброго, взбредёт на ум чушь - будто и не знают люди ласковых касаний? Да нет, вот уж глупая выдумка. Конечно, знают. Просто, наверное, давно живёт Малия в своей одинокости, вот и отвычка. А теперь вон как отмякши. И дышит вроде лучше, слыхать. *** В одну из ночей, как поворотило снова на мороз, Малию вдруг разом покидает тёплый сон, как будто его и не было. Как будто его и не было... *** Когда под самый сумрачный рассвет отворяется дверь, Малия налетает так, словно всерьёз метит избить, хрипло кричит раненой рысью. Удивляет орка самыми диковинными человеческими словами. Называет Нхарра не только вражиной и нелюдью, но ещё гадом пригретым и своей хромой погибелью. Вцепляется руками - с мясом не оторвёшь - и велит немедленно убираться на все четыре стороны. Орк выпускает из правой руки ещё тёплого лесного петуха - краснобрового косача, чтобы крепко обнять в ответ. - Ты спугавшись что меня пропало, - говорит Нхарр. - Что пойду, не вернусь? - Да и пропади ты пропадом, вот уж скучать не буду! - искренне врёт маленький хворый человек. - Сколько силы из тебя - сейчас орка до смерти задавишь. - Да и задавись ты, - отвечает тише. Нхарр не знает, что полагается сделать по-людскому, если нечаянно напугаешь или обидишь друга, и только гладит Малию-милую по тёмно-медным встрёпанным волосам, по мелко дрожащей спине. - Пойдём, доспишь-ляжешь, - говорит орк совсем тихо. - да и мне ходить уставши, я рядом посижу. И они ковыляют до лежака. Нхарр помогает улечься и укрыться. Садится на пол, вытянув ноги. Человек протягивает ладонь из-под одеяла. - Руки мне потрёшь? Нхарр разминает, выглаживает человечьи пальцы, острые костяшки, нащупывает ямку ладонной мякоти. *** - Мало. Иохим три с лишним года не слышал здесь ничего, кроме надсадного кашля и непременного "спасибо, кормилец". И теперь глядит так, словно на него только что замычала и заблеяла какая-нибудь курица. - Здесь только и хватит, чтоб с голоду не подохнуть. Хотя как знать, - Малия ставит на землю нетяжёлую корзину, складывает руки на груди. Сегодня ей впервые отчего-то не страшно. Не такой уж он грозный. Не такой уж большой. По правде говоря, довольно жалкий. Ишь как глазами-то заморгал. Воздуху набирает, венчанный богоданный, никак орать собрался. - Что, свинью-то резал небось, к божьему праздничку? - срезает она. - не вижу что-то даже сальца ни куска. Ни рыла, ни уха, ни голяшки. Она делает шаг вперёд, потом другой. И улыбается. Ну, и что ты мне сделаешь, Иохим? Прибьёшь, накричишь? Да ведь ты давно хвори моей трусишь. Иохим пятится от неё, всё хлопает белыми от страха глазами. - Перед добрыми людьми небось стыдно было сразу меня уморить?! - в полный голос говорит Малия, и шагает ещё. - А бог-то всё видит, Иохим. Бог-то тебя видит! Последние слова она кричит вдогон. Иохим то и дело оборачивается, уходя, и ноги он переставляет куда быстрее обычного. Даже удивительно, насколько же прибавляется храбрости после того, как две недели подряд вволю поешь, а перед тем ещё и накричишь на орка. *** Последние завязки прилажены куда следует, последние ошмётки опрятно срезаны. Не остаётся ничего, что напоминало бы прежний кожаный доспех. Да и драненькое одеяло, то, что поплоше, сделалось на несколько пядей короче. - Обутка - сто дорог пройти, - говорит Нхарр и тут же уточняет: - не сто... може, десять. Я не обуварь. Ну вот и всё. Трудный какой-то ком встаёт самовольно в горле, Малии ни сглотнуть, ни сплюнуть. Иди, иди к своим. В доброе место без крепких стен, без тяжёлых крыш. Туда, где будут рады вернувшемуся живому. Туда, откуда не прогнали бывшего полонянина, хотя он вот так же кашляет. Иди в свою лесную крепость. Пускай нигде не запнутся лечёные ноги... - А это вот, - Нхарр показывает ещё штуковину, почти целиково спроворенную из плотной и гладкой доспешной спины, и отдельную широкую сбруйку, накрест и поперёк - Вашее слово не помню... Как устанешь идти, так сядешь, а я тебя и повезу. По снегу. Человек молчит и смотрит на штуковину. - Салазки, - медленно, будто во сне, говорит человек. - Салазки, - повторяет Нхарр. Ещё показывает две пары широких плетёных лапок-снегоступов, на случай, если сугробов навалит... Малия-милая разом выпивает из кружки тёплый можжевеловый завар. - И что же ты молчишь-то всё время, вражина??? Хочешь меня позвать и молчишь?!. - Так не молчаю - делаю, - растерянно отвечает орк. - Обутку-то по твои ноги! На примеряй, подгоню, коли надо... - взглядывает в лицо пристально, прядёт ушами. - Не пойдёшь?.. Хочешь - останусь! Малия сопит носом, потом быстро дотягивается ухватить Нхарра за ухо, только не сердито - будто с игрой. И обнимает недобитка за шею. И может не сразу но вдруг обеим-двоим становится невозможно немыслимо разомкнуться остановиться перестать И что-то летит на пол что-то в угол или на серёдку и сбитый воздух покачивает соломенную птицу и можжевеловый запах и маленький осторожный свет лучинки-щепани *** Ох, тело человечье, голодное, такое голодное, сотворённое жадно и жарко любить. Греть тебя, греть и радовать. Беречь, делиться силой. Лежат обнявшись, лицом к лицу, ошалевшие, новые, выпитые и сытые. - Нехорошо-о это, - сквозь мягкую улыбку говорит человек, щурясь по-кошачьи. Хотя по голосу так и слыхать - наоборот, очень, очень хорошо. - Мм. С чего нехорошо-то? - Да бог... бог всёёё видит. - Э, думашь, завидует? Малия-милая легко смеётся, прикрыв глаза.