Пираты

— Капитан, у меня задание. — Всего минуту. Секунду. Солнце сесть не успеет, честно, отпущу. Ты поднимаешь глаза и смотришь наверх, откуда спустилась, и где вроде было солнце, которое в зените, и до заката еще далеко, потом опускаешь глаза на Сокджина, который все также держит тебя, пытаясь усадить на колени. Лезет, ластится, как дворовый кот, требует, чтобы ты его обняла и проявляет столько неожиданного внимания, что никак не можешь понять, что происходит. И, кажется, слышно, как в твоей голове роятся мысли и куча вопросов, что внезапно случилось с Сокджином, который спрятался за нагромождениями ящиков в трюме, чтобы поймать тебя. Принюхиваешься, заставляешь мужчину посмотреть на себя, в его глазах ища признаки того, что он тут втихую налакался рома. Капитан только широко и довольно улыбается, вытягивает губы, коротко целуя, лезет снова, почти падая вместе с тобой на пол. — Да что с вами? Неужели где-то тут дурманная трава? Вы и такое перевозите? — Я внезапно понял, как мне не хватает женского тепла. И сердце оледенело от мысли, что я такой одинокий, имею женщину любимую, но ласки от нее совсем не получал, — совсем как бард начинает говорить Сокджин, через тебя, пытаясь одновременно обнимать и совершить жест, прижимает ладонь к груди, возводит глаза к потолку, отчего треуголка сползает на затылок. — Словно не любим, отдан морю на растерзание, в моей душе ураган и даже сам Царь Морей меня ласкает больше, чем ты. — Вы не пытались еще на лютне играть? Или дудке какой? Если кто-то из команды может тоже, то вы станете труппой бродячих артистов, пираты в море. На земле музыканты. Будете деньги получать. Пытаешься не смеяться над лицом Капитана, который от твоих слов мрачнеет. Покачивается в такт тому, как корабль кренится в разные стороны от больших волн за бортом. Шторма закончились, порой наступал полный штиль, отчего вы не могли сдвинуться с места совсем, с опущенными парусами или с раскрытыми, приходилось спускаться вниз, чтобы взяться за весла — огромные, почти неподъемные. Несмотря на то, что Сокджин пытался отговорить тебя от этого, ты, как член команды, садилась за них тоже, пытаясь помогать всем остальным. И была полностью разочарована в своей силе. Точнее, в том, что ее нет. Может поэтому Юнги начал гонять тебя, заставляя выполнять странные упражнения, вроде бега по кораблю с ящиками в руках, подтягивание на перекладине и опускание-поднимание ящиков. Как жестокий учитель рыцарей, ты не понимала, откуда парнишка набрался этого, но кричала он так громко, что всем уши закладывало. И почему только тебя отдали на растерзание именно ему. Матушка была куда более лояльна в тренировках. В каком-то смысле, если не считать того, что тебя раз за разом она бросала на пол после какого-то приема. «Ты должна полагаться на свою ловкость, раз сил нет. Да и мясом тебя не откормишь, сейчас всем мало». От всех этих тренировок, от гребли, от постоянной работы ты чувствуешь себя уставшей. Может, немного больше, чем остальные, потому что выполняешь больше. Хочешь пожаловаться, поныть, сесть в кресло, чтобы служанка принесла чай, и жаловаться, жаловаться, жаловаться. Как сложно быть кем-то другим, как сложно свои тонкие руки сделать сильными, как жжется кожа после воды, потому что ты вся обгоревшая, на щеках как будто почернело, руки в цыпках и шершавые, ногти обрезаешь ножиком, те потеряли свою аккуратную форму. Что даже тряпок чистых нет на время крови, штаны постирать нормально не получается, спасибо, что хоть к запаху пота привыкла. Хочется жаловаться. Матушке, может, сидя перед ней и положив голову на колени. Жаловаться батюшке, что тот твоим воспитанием физическим не занимался, ругать охрану, что ты такая изнеженная, корить кого-нибудь еще. На Сокджина даже, что не отпускает тебя от себя. Ты вся такая некрасивая, совсем не похожа на ту, кого Капитан спас, что ему только неймется, не понимаешь. — У меня волосы колтуном, руки в мозолях, лицо все покрылось корочкой, какая ласка, если я даже сейчас выгляжу некрасиво. — А я будто писаный аристократ. — Ну, явно лучше меня выглядите, Капитан. В чем секрет? — Я таким родился, — Сокджин улыбается, ты бьешь его в плечо, ощущая тут же, как ноют мышцы плеча. Пытаешься увернуться от губ мужчины, но тот властно берет тебя за затылок, придвигая к себе и целуя. Требовательно, чтобы ты раскрыла губы и позволила целовать себя глубже, пусть ты вздыхаешь устало, потому что больше нет сил бороться с мужчиной. Обвиваешь его шею руками, садишься на коленях Сокджина удобнее, прижимаясь к его телу. Ты не можешь пожаловаться и поныть, но от объятий Сокджина, от того, как он целует тебя, внезапно вся тяжесть сваливается. И по коже бегут мурашки, когда пальцы мужчины проходятся по поясу брюк, лезут под рубашку и дальше, к перетягивающим грудь тряпкам, чтобы не мешалось так сильно. Ты вздыхаешь, сбрасываешь треуголку с головы Капитана, наклоняешь немного голову, чтобы найти угол, под которым будет удобнее целоваться, гладить чужие плечи, неловко ерзая от настигающей тело теплоты, которое не похоже на ветер, просто накрывает с головой, спускается ниже, оставляя после себя щекочущее ощущение. Внезапно в голове вспыхивает мысль, что было бы лучше, будь вы сейчас в таверне. Как тогда, после долгой ванны, после пьянящего еще больше поцелуя, ты бы сейчас была согласна на многое. Но времени нет. И остановить Сокджина кажется невозможным, даже когда за твоей спиной кто-то кашляет. Капитан прижимает твою голову к своему плечу, прячет то, как ты стыдливо краснеешь, пытаешься вытереть алые от поцелуев губы, прийти в себя немного, лопатками ощущая взгляд. — Капитан вроде не похож на веревки, — насмешливо говорит Хосок, отчего ты готова упасть еще ниже под пол, к Бекке, чтоб та тебя спасла от стыда, — Хотя, то, как вы обнимаете ее, капитан… — Пошел вон, пока я тебя самого на веревки не пустил, — угрожает парню Сокджин, — сам ищи свои веревки, не мешайся. — Матушке так и передам, что тут внуков ей делают. Хосок в этот момент хуже Юнги. И ты нехотя поднимешься, хватаешь треуголку Капитана, тут же надевая себе на голову, подмигивая. — Конфискую, получилось дольше минуты.