Двукровные

Верёвки, глухота, давящая боль. Где-то здесь. Где-то между болью и пустотой, поправляет себя Вергилий. Совсем близко. Именно так начинается возможность собрать в себе что-то заново. ― Я могу сильнее, ― глубоким, грудным голосом приговаривает Данте. Вергилий быстро дёргается сразу по нескольким причинам. Во-первых, нельзя так сильно желать того, что возбуждает. Данте точно не стоит показывать сразу всё ― этого слишком много для «развлечения на один раз» (особенно когда ты заведомо согласен на многие). Во-вторых, от более сильно затянутой вязки он слишком быстро получит желаемое (и слишком опасно поддаваться и просить). Хотя Данте как раз под силу дразнить его, а ещё лучше ― терзать, медленно и со вкусом. В-третьих, это всё это сама Данте ― он просил именно её, но сам же и не мог быть спокоен от её присутствия. Слишком легко он её видит и от улыбки, с которой Данте умудряется до него достучаться, не спасает никакая тьма под веками. Именно ради последнего Вергилий готов повредить себе слух ― пускай течёт кровь из ушей, пускай зарастают раны, лишь бы не слышать этот голос, эти звуки, выдирающие из заветной пустоты. Именно поэтому он лишь быстро кивает. Никаких слов. Слишком часто ему видится Данте, слишком близко она встаёт прямо перед ним, слишком многообещающе выглядит её улыбка ― не убежать, не отключиться, не спастись, один взгляд словно лезет к нему под одежду, а потом... Грёза обрывается собственным хрипом. Вовремя. Частая вязка на запястьях заставляет сложить чашей ладони, верёвки на плечах ― просяще держать их перед собой, хватка переплетённого с вязкой на талии ошейника ― заставляет выгнуться дугой, а пропущенные под неё верёвки на лодыжках ― развести колени ещё шире, чтобы не упасть. Наверное, он уже хрипит «спасибо». Иначе бы у него не было ощущения, что эта боль склеивает его по кускам. А потом приходится вдыхать. Вергилий осознаёт, что одна система верёвок, над которой так долго билась Данте, даёт ему что-то близкое к тому невыразимому, о чём она должна была догадываться. Как же всё-таки хорошо, что он пока не просил его раздеть. Ещё один рывок. Попытка вдохнуть, вторая, хрип. Рваный вдох. Вергилий чувствует, как его точно макнули во что-то чёрное и липкое, в ту самую желанную пустоту, которая почти достигла его головы. И одними губами просит: — Ещё. Хрип. Боль. И... ничего. Благословенное, вытесняющее сомнения, вопросы, тревоги. Источник его тревог сама же их и уничтожает. Просто надо было объяснить ей это гораздо раньше, найти способ эту пустоту и получить. Вот эту проблему Данте правда способна исправить. Сиплый вдох. Вергилий вспоминает, что в его ладонях есть ключ от ошейника. Только бы не выронить, ведь это его немое «Данте, прекрати!». Ключ между пальцев нагревается всё сильнее, всё труднее удержаться и помнить о ней, о Данте, обо всём том, что было после пожара, после лет скитания и приглашания в башню... Шурх! Веревка, натягиваясь, извлекает хрип из горла: медленно, до мерно нарастающего удушья, до наконец-таки ― без единого ненужного касания ― тяжелеющих век. Вергилий смотрит на Данте. Та, кажется, щурится, следя за ним. Хорошо. Его не оставят ― как не оставляла его Данте после Темен-Ни-Гру, как вытащила его, это было заботливо, почти как у мате... Вергилий закрывает глаза. Под веками он видит мать, та гладит его по волосам, а потом бледнеет и её силуэт: пустота. Сестра все же научилась тому важному, от чего ему легче. Она не даст ему потерять сознание, но и не оставит ― это почти забота. Да, это ненадолго, как подразумевает просьба Вергилия. Да, вместе с пустотой уйдёт и страх, и привязанность, и тревожащая память. Тело внезапно кажется легким, Вергилия наконец-таки не обволакивает, нет ― он свободно и безболезненно парит в этой пустоте. Данте. Вот как теперь её имя. Где бы он ни был ― ему теперь есть, что помнить: не зная его намерений, на всё равно даёт ему эту безболезненность, это исцеляющее «ничто и нигде», и лишь потом осторожно вернёт в реальность. Вергилий дергается, но чувствует лишь тепло между ладоней: он не выронил ключ. У него ещё есть время. И всё становится неважным. Тело так или иначе даст ему хоть какие-то ощущения. Именно сейчас Вергилий верит, что невзирая на запреты, на непонимание Данте, на всё его молчание о том, в качестве кого он хотел бы оказаться для сестры, в этой темноте он окажется не один.