Двукровные

День седьмой: намерение Вергилий уверен: Данте явно начала что-то подозревать. Поезд огибает побережье ещё южнее Фортуны, здесь уже не видно моря, а к хлесткому дождю за окном прибавляется ещё и обрывок папоротникового листа. В тучах иногда сверкает молния и именно в этот миг Вергилий корит себя за слабость: зачем он взял билеты совсем рядом? Причина этой самой слабины бархатно смеется, тыча камерой в сторону окна, шаркает испачканными в вагоне-ресторане ботинками, практически сшибает Вергилия плечом. От Данте шумно, от неё не отвертеться и не встать — Вергилий убеждает себя, что так и будет до конца пути, что вот сейчас он точно скажет ей, чтобы она замолчала и не мешала ему смотреть в окно. От Данте жарко — она почти перелезает через Вергилия, говоря что-то про «кадры для Патти, у которой сейчас нет каникул», теснит его ещё и в самый угол, но не говорит, чтобы он встал или пересел: помнит о том, как ему важно это место. Вергилий уже зол на то, что уточнил этот момент. От Данте несёт не пойми чем: привычный пот мешается и с кожей плаща, и каким-то явно не знающей меры в отдушке дезодорантом, и металлом Мятежницы, и здешним вином вкупе с дешевым виски, специями из пиццы, которую она, не пожадничав своих денег достала даже здесь. Вергилий с трудом отворачивается, уже зная, как невозможно заглушить запах её тела — его личное проклятие, его бессменную причину не подходить к ней ближе. Данте снова добивает его последним: это назойливей её прикосновений, представить хоть кого-нибудь ещё вместо неё не никак не получится. Ещё от неё пахнет краской: как выкрашенная ткань, но это не плащ и не футболка. Бельё? Возможно. Чистая одежда — знак того, что она попросит себе отдельный номер. Кого туда пригласят? Неужели кто-то будет в тамошней глуши? Эта мысль слишком мешает смотреть на дождь привычно-равнодушный к смертным, впитывать у природы то же самое настроение, которое бы выровняло этот неумолимый шторм в груди. Данте от такой бесцеремонности кажется ещё более желанной в своих намерениях: она словно норовит показать ему, какой веселой и активной умеет быть, уже давно прочла все его мысли и согласна со всеми последствиями его чувств. — Верджи, не упрямься! Просто фото, я уже видела, как хорошо ты умеешь. Увернуться от Данте не получается, а вот вырвать камеру из её рук, переложив на сиденье напротив — вполне. Та, наверное, кривит рот, таращит глаза, как всегда, когда получает отказ, но все же встает к сиденью и щёлкает что-то за окном. К счастью, закрытые глаза она также воспримет как нежелание общаться. Поезд стучит мерно, почти погружая в сон — увы, от Данте там сбежать не получится. Им ещё пять станций, и лишь потом — ночь в мотеле, пока не приедет машина. Вергилий уже знает: этот путь ему не понравится. Но дремота даёт знать лишь голосом Данте: хрипловатый смех в конце вагона, шутки про то, что Вергилий никак не решится даже намекнуть и... всё. Это почти милосердно: он снова наедине со своими заклятыми желаниями и непременными нарушениями табу. Как раз когда Вергилий мечтает поцеловать этот полный мягкой хрипцоты рот, сон заканчивается, а через полчаса они с Данте уже бредут к проулку, где расположилась маленькая старая гостиница: мысль о Данте на простынях мотеля через дорогу вынуждает искать более уединенное место с хорошим рестораном на первом этаже. Во имя последнего Данте все же оставляет в номере пиджак и отдаёт Вергилию с самой скептичной из ухмылок: — Только не говори мне, что здесь есть твоя личная прачка или что-то в таком духе. Наверняка не нравится, что это мне тут везет на красавчика за стойкой регистрации. Конечно же, она почти права: юноша, отдававший им ключи, смотрел Данте вслед, но все же меньше, чем тот парень из прачечной, который уносит погладить её рубашку. Та возвращается гораздо чище, чем была. Вергилий не успевает главного: выйти. Данте лениво тянет рубашку к ванной, Вергилий оборачивается, чтобы возмутиться, как безалаберно та мнет волочащийся во мягкому ковру рукав, и оказывается лицом к отражению. Сегодня Данте всё же в лифчике, но это ничего не спасает: широкая алая полоска на рельефной спине видима ровно пять слишком долгих секунд. Данте быстро застегивает пуговицы, небрежно подтягивает до колен вычищенные сапог, ругается, не найдя в куче одежды портупею, но в итоге они все же спускаются в том строгом виде, в котором действительно стоит приходить в ресторан. Вергилий пропускает её вперёд, Данте не замечает ничего, кроме вывески о скидках на сладкое меню. Закрывать номер становится предлогом, который он даже не пускает в ход. Так лучше — не видеть, не представлять, не решать, будто ему сделали поблажку и дали полюбоваться на то, что он и так уже видел, когда Данте одевалась и брала меч для выполнения заказа сразу после свидания. Вергилий степени отменяет шаги, не смотрит ни на кого вокруг, делая вид, что он Данте сидят за столиком без малейшей возможности поговорить, даже не переводит взгляда от тарелки или меню. Алая ткань видится ему под непроглядной чернотой. Темнота под веками или собственные руки — Вергилию не особо важно. Звуки вокруг — тоже позволяют мысленно сбежать, забыть: приглушенная музыка из автомата, редкие разговоры, столовые приборы, шаги и скрип небольшой тележки с блюдами. Так проще притвориться, будто у Вергилия деловой обед, а не личное время рядом с сестрой. Разве что звук льда в ведерке напоминает об остальных. Официантка аккуратно ставит бокалы, Вергилий кивает, глядя в сторону темно-синих стен: рядом с автоматом ютится небольшой аквариум. Не сравнивать их с рыбками на виду становится сложнее — прилюдно он и Данте, скорее всего, не похожи на пару. Едва ли та думает о том же. — О, а вот и мой десерт! Слышится шорох — это точно не его привычка раздавать чаевые заранее. Вергилий приоткрывает глаза: здесь должен быть отличный соус для стейка. И тут же почти жалеет об этом — от Данте не скрыться. Белая макушка и черная рубашка с кроваво-алой каплей амулета на груди вытягивается в отражении бутылки, перевернутая — лежит в силуэте ложки, а прямая — ножа. Сестра невольно пролезает туда, откуда Вергилий не может никуда деться, оказывается там, откуда он пытался сбежать, бесцеремонно проникает даже к нему в тарелку, и не подозревая, чего он хотел. — Ого, а для такой дыры здесь слишком хороший щербет! Верджи, я обеими руками за то, чтобы мы остались здесь ещё и на обед или заехали на обратном пути. — Я ещё не оставлял свою часть за счёт. Говорить сложно. Данте весело и легко — она ищет повод отметить и вызнать все вокруг, как всегда, не заботясь о последствиях. Как и всегда, игнорируя, насколько очевидно, как давно он оплатил все сегодняшние счета и совсем не желает переселяться в наверняка свободный рядом номер. Вергилий молча доедает свою порцию. Деньги он оставляет Данте: с запасом на её любовь к интересной кухне. Это не смущение и не страх, но ему нужно уйти первым — он и так слишком долго порывался вглядеться на ужине ей в лицо. А ещё перед глазами Вергилия слишком живо стоит сцена: помочь стянуть сшитый одним куском ткани лифчик, потянуться ладонью, разгладить кончиком пальца выемку на коже, оставленную эластичным основанием. То, о чем Данте наверняка стоило бы думать, раз она так поворачивается к нему спиной. Сцена, которой никогда и не было. И не будет — так убеждает себя Вергилий. Данте приходит ровно тогда, когда Вергилий устраивается в кресле и совсем-совсем расслабляется, несмотря на тесноту номера и весь шум, который вечно устраивает скучающая сестра. — Журналы на тумбочке, — не повораяиваясь к ней, отвечает Вергилий. Данте фыркает, но все равно подбирает что-то из нового глянца, ворча, что здесь ничего нет про еду или ближайшие заправки, а только одна одежда, которую она не носит и вообще, зачем ей журнал про воспитание детей? Вергилий вздыхает. Сейчас ему не хватит разговора, на который его вызывает Данте. Та как раз снова напялила свой плащ и лежит на гладком бирюзовом покрывале, раскинув руки. Ей явно скучно. — Ну, что опять у тебя за трагедии в книжках? Расскажи, библиотечный червяк. Вергилий встает резче, чем стоило бы: так он слишком выдаёт раздражение, которое вызывает такая глупая насмешка. Они давно не дети, чтобы он на это покупался. Во имя всего благоразумия, которое они явно делят на двоих, Вергилию вообще следует промолчать и погрузиться в полную противоположность описываемых «никто из нас не дочитал листа». Вергилий садится к Данте на кровать. Она, вся такая высокая и вечно занимающая излишне много места не только в его голове, лежит на пять дюймов дальше от его бедра. — Я прочту тебе. Но позже. Как раз тогда, когда он поставит на место все свои ненужные мысли. — За пять минут управишься со второй частью, я тебя знаю. Вергилий почти улыбается — это правда удачный комплимент его скорости чтения. Настолько, что он переводит взгляд на Данте. Та слегка улыбается, глядя куда-то вверх, возможно, придумывая что-то про лепнину вокруг приглушенного света под выключенным плафоном, а возможно, и глупую шутку про его гель для укладки, раз её взгляд опускается и до его макушки. Она ведь знает его лучше всего, раз так легко может хвалить. И ведь точно понимает, с чего это ему так нужно быть с ней рядом, косясь на кого-то, кто не успевает закрыть дверь после свиданий с его сестрой. Ей легко удаётся унять все раздражение, с которым он покинул ресторан — буквально за считанные минуты он снова хочет с ней говорить, читать вслух, смотреть, каса... Вергилий переводит взгляд страницы на Данте. Та лежит с руками за головой, что-то мурча себе под нос. Вот и всё, что представляет собой его жизнь рядом с теми, кому он все еще может доверять: быть рядом, на расстоянии вытянутой руки, но без права открыться окончательно и бесповоротно. Данте знает, на что ему пришлось пойти, пока он скитался, пока искал ответы на Фортуне, пока искал ответы на постройку Темен-ни-Гру. И при этом — корчит глупую морду, чтобы все осталось как есть. Касание — вот что следующий, самый логичный и верный для Вергилия шаг. Вот что кажется естественным между ними. Вот ради чего Вергилий заранее оформил перевод на уединенный домик в лесу, до которого ещё день пути. Данте кажется такой иллюзорно готовой ко всему, что он бы так хотел. Вот я, рядом. Прикоснись. Скажи, что давно всё знаешь обо мне. Заяви, что я не могу не догадываться, отчего он все ещё рядом с ней. Разрушь. Уничтожь всё то, что дало тебе доверие ко мне. Вергилий медленно моргает. Она должна догадываться, она прозорлива в этом, она наловчилась за годы свида... Одно неудачное движение — и он сделает всё только хуже. Без её согласия не случится ничего из того, о чем он упорно пытается не думать. Вернее сказать, обязан не думать вообще. Уйти обратно в ресторан, вернуться и сказать, что ему нужен спокойный сон, потребовать отдельный номер, не смотреть вообще в её сторону. Вергилий отрывается от книги. А вот от Данте — не может. Она точно, совершенно точно видела такие взгляды. Сейчас он свой совсем не скрывает. — Что именно тебе прочесть? Я знаю наизусть. И его мысль не уходить, не разрывать зрительный контакт, Данте точно не понравится. Пускай Вергилий и молчит о своих намерениях.