Я попрошу

С самого детства меня считали странной. Родители, одноклассники, учителя, репетиторы, пассажиры общественного транспорта, водители, повара, официанты, домработники, няни, священнослужители, продавцы, таксисты. На меня странно смотрели, со мной странно говорили, задавали странные вопросы. И пялились, пялились в открытую. А я пялилась на них. Прямо в глаза, в их маленький чёрный зрачок правого глаза. Или левого. В зависимости от ситуации. Пялилась на их грязные штанины, порванные колготки, обгрызенные ногти, потные круги на футболках и следы тонального крема на воротничке. Люди страдали от внутренних комплексов, всем видом показывая, как им всё равно на чужое мнение. Было тошно. От сладкого вонючего запаха пота в грязной общественной электричке ранним летним утром. Рядом с этими люди — оружием массового поражения — не представлялось возможным выжить целый день. Рядом с этими грязными эгоистами. Каждый человек по факту рождения заслужил право дышать не вонючим воздухом, а как минимум по запаху нейтральным. И в бесполезную конституцию бесполезного государства давно было пора ввести соответсвующие нормы. Кислый раскалённый воздух вагона сменился смогом выхлопных паров наводнявших город автомобилей. Грязные стены домов, переполненные баки, выплёвывающие мусор, побитые жизнью тротуары с пятнами застарелой жвачки и голубиного помета. А правители перечисленного великолепия работали на соседней улице. Мир был отвратительно смешон, и я крутилась в нём винтиком системы, полностью осознающим весь тлен происходящего, добровольно участвующим в сюре. Я отказалась от идеи взять такси и провезла своё тело в аду. Двадцать минут дышала бог знает какими химикатами, пока не добралась пешком до парка, названного именем некой дамочки-политзаключённой прошлого века, чьё имя никто не помнил. Новая власть освободила её, даровав «героя страны». Какова компенсация. Парк в народе звался центральным. Он был единственным в городе и находился в юго-восточной его части, чем вводил приезжих в недоумение. Упав на лавку, я воздала молитвы за свою богатую жизнь, за деньги родителей, за крупные счета в банке, открытые на моё имя, за относительно мирное время двадцать первого века и технический прогресс, пустивший корни во все сферы жизни. Общение, развлечения, путешествия. Кондиционеры, массажные кресла, смузи, онлайн-шопинг, знакомства в тиндер, аудио-книги, пост-ирония и жесткий юмор популярных комиков. В свои двадцать я стала редко благодарить судьбу за выпавшую мне удачу родиться здоровым красивым ребёнком в обеспеченной семье. Но было время, когда перед сном я мысленно обращалась к судьбе со словами признательности за всё хорошее, что было в моей маленькой жизни. Я делала это годами каждый день. После второго класса папа прогнулся под маму и меня выбросили в государственную школу прямо из элитного заграничного пансиона, где я грызла гранит науки в семь и восемь лет. Душный сентябрьский день стал днём номер один нового незабываемого этапа моей жизни. Предполагалось, что в первый день учёбы мама подвезёт меня до школьных ворот на своей «бэхе», однако в то утро она ожидала работников spa-салона, которые оказывали ей услуги на дому. По её распоряжению домработница Валя вручила мне портфель, довела до ближайшей остановки, похлопала по спине и удалилась обратно в сторону посёлка, где моя семья владела большим участком с трёхэтажным особняком. В тот год я познакомилась с той самой нищетой, о которой сильно волнуются предвыборные кандидаты с экранов телевизора. С нищетой, фасад которой я ранее мельком видела из окна автомобиля. За пять лет проведённых там за моим миловидным личиком навсегда закрепилось выражение отвращения, ставшее моим неизменным жизненным спутником. Около восьми сотен человек были вынуждены проводить до семи часов каждый день в клоаке, гордо зовущейся школой. Не было смысла вспоминать тамошние условия — всё было разной степени омерзительности, кроме двух вещей: учащихся и их учителей. Последние представляли собой существ глупых и в наивысшей степени озлобленных — карикатурные персонажи, сошедшие со страниц дешевого бульварного чтива. Дети были обычными детьми: со своими лидерами, изгоями, клоунами и заучками. В пансионе, правда, не избивали за углом и не макали головой в засоренный унитаз со стоячей жижей. Благо судьба увела меня быть свидетелем подобных происшествий. Возвращаясь после школы домой, я молилась за папин бизнес, чтобы он цвел и пах, и нищета никогда не подобралась к моей семье своими морщинистыми пальцами с поломанными грязными вонючими ногтями, которые во сне хватали меня за волосы, утягивая в школьные классы с содранной краской на стенах, с побелкой на потолке, которая каждый день мелкими кусочками отваливалась на головы учеников. Во сне вместо пола в классе была огромная чаша Генуя, в глухую чёрную трубу которой образовательная система смывала взрослых и детей. После окончания мною седьмого класса, когда вышеописанный страшный сон давно перестал меня беспокоить, став привычной действительностью, папа всерьёз задумался об уровне моего образовании и с поддержкой мамы, которая на тот момент посчитала, что дочь в достаточной мере познала существующую реальность, принял решение о моём переводе в лучшую школу города: самую частную, помпезно-элитную и, конечно, беспочвенно дорогую. С первого дня смекнув что и куда, я ровно влилась в среду тамошних принцев и принцесс. Тусовки, сплетни, бренды, частные самолёты, личные водители, повара, стилисты, визажисты, массажисты. Пафос, пафос, пафос. Я наслаждалась этим. Упивалась свободой самовыражения, вседозволенности и тратой больших сумм на большие и маленькие бесполезные вещи. Носила баснословно дорогие тряпки, устраивала безбашенные алкогольные вечеринки, платила бесконечные штрафы за вождение без прав и горько жаловалась на трудности жизни дочери богатых родителей. В то время я любила потрещать, как из пулемёта. Но под каким бы градусом я не находилась, какие бы вещества не текли в моей крови, никто из новых знакомых не слышал историю моей жалкой жизни в злополучной школе для бедных, которая временами всплывала в памяти вьетнамскими флешбэками. Мой тогдашний образ жизни в конце концов развязал мне язык про другие вещи и сослужил мне плохую службу, прославив меня «живодёром» в обществе главных мажоров страны. И хотя злая уродливая кличка в скором времени сменилась на милое «нелюдь», ставшее шуткой узкого круга лиц, мои завистники слэш ненавистники тихо, но слышно кидались им вслед. Причина сего привязавшегося ярлыка была проста — я не выносила животных. Можно было смягчить и сказать «не любила», но моя эмоция при виде любимых братьев меньших: собачек, кошечек, птичек, черепашек и других — была именно что большим небезграничным терпением, за что я подвергалась осуждению со стороны моей милой подруги, которая смела опаздывать уже на четверть часа. Анна, моя нежная университетская любовь, прямо скажем, была недостойна своего благородного королевского имени. Персонажем она была странным, а точнее сказать больным: кто звался в народе «блаженным», а на деле имел конкретный диагноз в своей медицинской карте. Одногруппники долго тянули язвительное «Энни» и грозились сдать её в ясли, психбольницу или ясли при психбольнице. И поскольку в стенах университета мы, как правило, были вместе, за два курса я прослыла человеком жестоким за свою политику невмешательства и никогда не скрывала, как меня забавляет происходящее: взрослые люди выливают яд на хрупкую девушку, которая отвечает любовью, дружбой, жвачкой на всю агрессию, уколы и оскорбления. Когда ожидание вконец утомило меня, я двинулась к метро, чтобы выйти навстречу и ускорить наше с Анной воссоединение. Часом позже, когда мы нашли друг друга, я без удивления узнала, что моя подруга задержалась из-за непредвиденных обстоятельств. Ещё некоторое время она упрямо пыталась доказать мне, что Снежок был не грязным заразным бродячим псом, а добрым и послушным мальчиком с несчастными глазами, которому порция заботы и ласки была жизненно необходима. Для меня необходимостью стало держать дистанцию с Анной, избегая прилипшего к ней запаха уличного животного. И пока она пыталась заставить меня полюбить всё живое, в ответ я пугала её средневековыми историями про миазмы и бешенство. Когда мы добрались до места назначения, наша встреча стала приятной, приблизившись к золотому стандарту: на ногах любимые «джимми чу», на столе холодный кофе и диетические булочки, перед глазами роскошный вид на парк с крыши картинной галереи — места, где мы были завсегдатаями, кофейни «Автопортрет». Заведение пользовалось плохой репутацией и, судя по отзывам, номинировалось на «худшее место в городе». Местные цены оставляли неизгладимое впечатление, но ни меня, ни Анну не волновал размер счёта. После окончания элитной школы мои высокосветские одноклассники разбрелись по элитным высшим учебным заведениям, одной ногой ступив в мир денег, политики и наследования семейного бизнеса, в то время как я свернула на кривую подросткового бунта: скатилась по наклонной в частный ВУЗ местного пошиба, занимавшего последние места всех рейтингов. Выбором я не мучалась: как и положено частному заведению, он одобрил меня на программу графического дизайна, задав один вопрос — денежный. Он же держал меня в числе лучших студентов курса, а мои достижения немногим уступали достижениям талантливой Анны. И хотя за два года мои «шедевры» перестали походить на каракули трёхлетнего ребёнка, моих навыков было недостаточно даже для вступительного теста. И на исходе второго курса у меня не имелось ничего из привычного арсенала студента-художника, не считая чудной подруги. Ничего, что могло испортить мне платье или забиться грязью под ногти. За день до учёбы я купила прелестный белый графический планшет, перья и новенькие беспроводные наушники, идеально сочетающиеся с упомянутым комплектом — моим щитом-доказательством и поводом зваться художником, орудием физической расправы над усомнившимися в моей творческой натуре. Насладившись беседой, лате и парковым видом, мы с Анной попрощались. Я проводила подругу взглядом, поглядывая в телефон на значок автомобиля, ползущий в мою сторону, и двинулась навстречу вдоль изгороди. Со стороны парка доносились отдалённые детские крики, со стороны подъездов — приятная тишина, которую можно застать в разгар рабочего дня, когда родители с колясками успели разойтись по домам, а офисные планктоны считали минуты до конца рабочего дня. Телефон завибрировал, и на экране появилось «папочка». — Папа, слышишь меня? — Ты… Добралась… Сатош… Слышишь… Помехи не давали разобрать слов. Вспомнился один из последних прочтённых мной романов, который Анна всунула мне манипуляцией «ты — моя лучшая подруга». Третьестепенные герои носили фамилию Сатош. Я посмеялась, представив папу в строгом кабинете его офиса, занятого чтением героического фентези. Изредко на линии были слышны случайные обрывки слов и повторяющееся «сатош». Было забавно ровно до того момента, когда мне показалось, что звук идёт не из трубки. — Казнена... Садора. — Папа? Я перезвоню… Рваные помехи складывались в бессмысленные фразы. По коже пробежал холодок. Я остановилась, прислушиваясь. Щебетали птицы, вдалеке хлопнула дверь автомобиля, из окна первого этажа играла мелодия дневного развлекательного шоу. — Садоре Грайль семьи Сатош вменяется покушение на убийство даровитого Аграна семьи Аст. Телефон кирпичом лежал в руке. Я давила на красную трубку, пыталась его выключить и перезагрузить, но бестолку. В мыслях я разбила его об асфальт, но испуг вкупе со злостью не заглушили здравый смысл. День, проведённый на каблуках, давал о себе знать. Ноги ныли. Голову пекло послеполуденное солнце. Хотелось в прохладный салон такси, который увёз бы меня домой. Но я стояла на тротуаре, продолжая жать на кнопку. — Согласно статье десятой акту первому даровитая Садора Грайль Сатош признаётся виновной и возвращается камню немедленно. Земля наклонилась, оказавшись слева. Кожу лица кололи мелкие камни. Ноги тёрлись о землю: сгибались и разгибались в попытках найти бывшую под ними твёрдую опору — как дергающиеся лапки перевернувшегося жука, обречённого на глупую смерть самой природой, которая создала его таким. Я лежала на горячем асфальте перед чёрной решёткой парковой изгороди, оплетённой лианами пожухлого кустарника. Выше виднелись кроны деревьев в лучах горящего солнца. Зелёная трава была так близко, казалось, можно рассмотреть пыль города на её шершавых стеблях. Ближе, перед глазами, кисть моей правой руки всё ещё сжимала тёплую панель айфона. В бедро колол острый угол сумочки. Живой город привычно гудел неподалёку, где тихая улица вливалась в оживлённый проспект. Едва различимый голос отца звал меня, удерживал. Но он был слишком тих, практически неуловим в сравнении с иным чужеродным голосом. — Садора.