Я попрошу

Собачий холод кусал меня со всех сторон. Я находилась в его колючих объятиях, повторяя цепочку простых действий: проморгаться, сфокусировать взгляд, повторить. Когда белые пятна перестали загораживать окружающий мир, всё в поле моего зрения являло собой крупные прямоугольные каменные плиты: стены, пол и потолок. Железные прутья тянулись к стене, выступая элементом зонирования, огораживая «мою» часть каменного пространства. Их ряд был достаточно частым, чтобы провалившееся между прутьями плечо не могло вытянуть вслед моё тело. Висок, ключица и затылок ныли жгучей болью, упираясь в холодное железо. Талия висела между решеткой и полом, ноги лежали на голых камнях. Я застонала от смешанного ощущения слабости и скованности. Тело отзывалось вспышками боли на любую попытку движения. Правая рука валялась подо мной нежизнеспособная. Не к месту длинное синее платье задралось, открывая голые заледеневшие щиколотки. Мысли подобно глазам не могли сфокусироваться и отказывались собраться воедино, рассыпаясь под давлением физической боли. Не прошло часа, как тело полностью отмерло. Усилия, которые я приложила, чтобы встать, окупились: я могла двигаться, разгоняя кровь по венам. Рука возвращала чувствительность. Боль отступала, давая возможность осознать происходящее, но разум не прояснялся: мысли не желали концентрироваться на ситуации и думать что-то умное. Оперевшись спиной о каменные плиты, я не сводила взгляда с торчащих из-под подола платья туфель неопределенного века: светло-чёрные кожаные на низком квадратном каблуке с нелепой сверкающей бляхой — эта деталь гардероба в антураже каменной темницы будто смеялась мне в лицо, вызывая чувство острого непереносимого раздражения. В момент это чувство захлестнуло меня настолько, что холод камней стал желанней крепкой подошвы. Каково же было моё удивление, когда сорвав со своей ноги первую туфлю оказалось, что нога была не моя. Не моя. Стопа и пять пальцев, как у любого человека, но возможно ли было не узнать свою ногу? Рука, что сжимала холодную кожу туфли, также была мне незнакома: чужая ладонь, от вида которой стало дурно. Хотелось забыться в обмороке в лучших традициях женских романов. Но шок вызвал противоположную реакцию — я «включилась». За жизнь мне доводилось быть свидетелем тепловых ударов, но я никогда не слышала, чтобы они провоцировали настоящие «бэд трипы». Гораздо более реалистичной казалась версия с ограблением среди бела дня. Добрый человек придерживался идей равенства и не пожалел сил, ударив по голове девушку от всей своей жадной души. Но что бы ни привело меня к состоянию «здесь-и-сейчас», мои симптомы полагалось лечить в местах известных, где в комплекте с трёхразовым питанием предоставляли эксклюзивные номера с белоснежно-мягкими стенами. Вопрос в том, понимают ли больные, что они больны? Если нет, я была здорова. Моё тело, пара страшных туфель, грязная тряпка в левом углу и отхожее ведро в правом — реальность, в которую мне предлагалось поверить. Что я — попаданка в роман, злюка-змеюка Садора, чьё имя — моё последнее воспоминание, была заключена к темницу и подозревалась в убийстве. А, быть может, уже не подозревалась, но в таком случае не сносить мне головы в скором времени. В эту реальность мне нужно было верить? Шли часы. Я ждала своих санитаров, таблеток, врачей, Анны, родителей, но появившийся по другую сторону решётки мужчина разбил мои больные мечты. Его театральный костюм — приталенная синяя форма, пояс с ножнами и высокие сапоги — орал как ненавистный утренний будильник: его выключил, но он уже позвонил, уже разбудил. Разбудил ненужные, успешно вычеркнутые из памяти детали дешёвого одноразового чтива. Высокомерная ухмылка, кинутая им невзначай, и острый немигающий взгляд кричали о превосходстве — о превосходстве справедливости в мире, где едва были с ней знакомы. И хотя ни его поза, ни выражение лица не были агрессивными, в моём воспалённом сознании он высоко заносил свой меч, отсекая мне голову, и было неважно, что книжная Садора лишилась своей иначе. Помимо мужчины, моего единственного соседа по помещению, за день я приняла нескольких гостей. Первой была служанка, принёсшая мне платье, суп и пустое отхожее ведро взамен использованному. Девушка выполняла работу молча, не поднимая глаз. Прикрывала меня тряпкой, пока я меняла платье: переодеваться на глазах у охраны было несложно, но унизительно. Перед уходом служанки, я кинула «расчёска», молясь, чтобы меня поняли, и получила в ответ грубое мужское «вам не положено». Суп был бесполезным на фоне жирной сытной надежды, подаренной мне произошедшим диалогом. Понимание было залогом моего спасения. Второй гость оставил смешанные чувства. Отношения с хранителями правопорядка у меня никогда не складывались. Исключения составляли личности, падкие на лёгкий заработок. Но в любом случае это были люди «достойные, сильные духом и телом, занятые правым делом». По их мнению. Иначе говоря, горделивые, властные типы, принижающие всех, кто ниже по званию. Ларгис Кравьега не был исключением. Он унижал меня невысказанными словами, убивал меня спрятанным в ножны оружием, спрашивал, не заботясь об ответе. Для главы следственной группы, офицера, заслугами которого были одни висяки по делам пропавших и жестоко убитых студентов, он был слишком спокоен, чрезмерно самоуверен и преждевременно рад видеть Садору за решёткой, не имея на руках веских улик. Его сопровождал мужчина, для которого перед моей камерой поставили стол со стулом. И нет, он не играл роль доброго полицейского, скорее предмет интерьера. Скукожился на своей табуретке, будто ему грозила смертельная опасность, и водил пером по бумаге каждый раз, как мой дознаватель открывал рот. Скучно. Я умирала, слушая монолог из вопросов Ларгиса. Каков был мой распорядок дня, круг общения, хобби. Где была за неделю до убийства, за день, за час. Знакома ли я с убитым, говорила ли с ним в день его гибели. Видела ли я, как Агран Аст упал на колени, истошно вопя, раздирая себе глотку голыми руками, пока его рвало кровью. Садора видела. Она смотрела. Я тоже «видела». Помнила произошедшее на пикнике во всех деталях. Эта сцена оставила меня под впечатлением. Прочитав роман до конца, все его шесть томов, я с уверенностью могла заявить, что убийство Аграна — ужаснейшая смерть романа. И тот факт, что кровь одарённого не дала парню умереть, делал ситуацию только хуже. Садора Сатош заслуживала смерти. Так считала я, мой визави, стенографист, охранник, учащиеся академии, преподаватели академии, её директор. Родители Садоры, судя по всему, разделяли общее мнение. Чета Сатош упоминалась в романе исключительно в хорошем свете. Благородные и достопочтенные. Верные королевству до самого конца. На суде они смиренно приняли вердикт совета, пустив слезу, когда голова дочери слетела с плеч. Финал, устроивший всех. Но я не была Садорой. И была решительно против умереть за чужие грехи. Согласно роману расследование причастности Садоры было коротким. По истечении недели со дня происшествия были найдены доказательства, обличающие Садору Сатош. По истечении двух — дело было закрыто, а девушка казнена. Из-за её глупости, благодаря интуиции стражи или по чистой случайности орудие убийства было найдено в тайнике вместе с её личными вещами. За это время Садора не сделала ровным счётом ничего, уверенная в своей безопасности, в своей неуязвимости. Но даже в противном случае её попросту некому было спасти. Садора Сатош не имела ни друзей, ни близких. Её родители были достаточно благоразумны, чтобы не делать глупостей. Её жених, Лемар Агри, не имел ни чести ни совести. Искать его помощи было как седлать чёрную лошадку, к стойлу которой не стоило приближаться. Что касается личной прислуги, у Садоры её не было. После стольких подозрений и обвинений её служанки давно служили королевству: кого допрашивали, кого ссылали. Некоторым повезло устроиться к новым господам. Даже та, что прошлым утром принесла мне платье, работала на академию. Её обязанности были чётко прописаны в договоре, и посмей она выделить кого-то из череды богатых отпрысков аристократии, в лучшем случае лишилась бы места и жалования. Поэтому я не злилась на неё. Я была понимающим человеком, могла войти в положение и даже посочувствовать. Кого я проклинала всей душой, так это автора — отвратительного писаку, запихнувшего в роман столь много скучных и ненужных деталей про экономику, культуру и право, что у него не хватило места уточнить: думать о своих грехах заключённым полагалось грязными и на голодный желудок. Поэтому два следующих дня я провела в одиночестве без еды и воды, читая про себя ведические мантры, дабы не сойти с ума от раздражения, паники и страха скорой смерти — джекпот для любого психолога. Не здоровая, но ещё не сумасшедшая. Однако пригретую мной депрессию смыло тотчас, когда утром четвёртого дня вернулся мой блудный сосед, ознаменовав своим появлением приёмный день в моих покоях. Взбодрившись, я шагнула вперёд, немедля вывалив на него своё требование — седлать лошадь для конной прогулки, то есть пригласить жениха на встречу с невестой, передать Лемару семьи Агри, что Садора семьи Сатош желает увидеться с ним лично как можно скорее. На что мне ответили следующим: либо личная горничная передаёт что и кому угодно по моей, госпожи, прихоти, либо я пишу письмо, которое прислуга академии любезно отправит адресату. Это был провал. Сопровождающий Ларгиса сидел достаточно близко к камере, чтобы я могла убедиться: его каракули не были результатом куриных лап. Стенографист чётко и ровно вёл ряд незнакомых мне символов, фиксируя нашу беседу, очевидно не заслуживающую шифра под грифом «секретно». И хотя я в совершенстве владела международным способом общения, вряд ли в этом мире нашёлся бы хоть один человек, способный оценить мой талант передачи информации с помощью эмодзи. Полученный ответ поверг меня в уныние. Я ела свой суп, пребывая в странном апатично-возмущённом настроении. Хотелось то ли полежать, то ли кричать от несправедливости. Когда культурно-социальный прогресс дошёл до того, что любому убийце, маньяку и террористу полагались приличный туалет, постель и трёхразовое питание с дневным променадом на свежем воздухе, я хлебала похлёбку в сеттинге вонючего псевдо-средневековья. Хотя варварские устои и объяснялись местными законами, лично для меня происходящее было ничем иным как пыткой голодом. После завтрака, бывшим моим обедом и ужином, служанка протянула мне свежее платье, прикрывая от мужского взгляда. Охранник и не думал отворачиваться. Ему нравились мои унижения. Аристократка, голубая кровь, раздевалась по ту сторону решётки, хватаясь за кинутую кость — ей было позволено одеться в чистое! Тогда, в мой первый день, я его жалела. Мы стояли друг напротив друга, разделённые решёткой. Я размышляла, болят ли у него ноги также как и у меня. Трут ли ему кожаные сапоги, сложно ли держать осанку, когда пояс оттягивает тяжёлый меч. Но сегодня у меня не нашлось для него ни сочувствия, ни жалости. Когда я поднесла отхожее ведро к открытой двери своей камеры, мне нужно было лишь поставить его за порог, чтобы стоявшая по ту сторону служанка забрала его, заменив на пустое. Но то утро не стало началом дня сурка, потому что резким движением я выплеснула содержимое на мужчину и кинула ведро ему прямо в лицо. Когда оно с грохотом упало на каменный пол, мужчина разразился криком, обещавшим мне немедленную смерть. Он вытащил меч, но толстые прутья решётки спасли меня от обезглавливания. Девушка-служанка тоже кричала. Она повисла на нём, загородив собой вход в мою камеру. Разъярённый мужчина почти порезал её, но подоспевшие караульные скрутили своего коллегу. Я вперила глаза в ажурный рукав своего чистенького платья. Цвет был красивый. Болотно-зелёный. Хорошо сочетался с молочной лентой в моих волосах. Я потянула за неё, расплетая причёску, водила пальцами по прядям, не поднимая глаз. Крики стихли. По ту сторону решётки тёрли пол. Я подняла взгляд не раньше, чем закончила плести косу. Подпирая стену, напротив стоял незнакомый мужчина, очередной модник, любитель синих костюмов и мой новый сосед. Ларгис посетил меня следующим утром. Он долго осуждающе молчал, а когда заговорил, не нашёл ничего лучше, чем кинуть несколько фраз на грани оскорблений. Их смысл сводился к тому, что я не здорова, а смерть — она избавляет от страданий. Казалось, он не собирался говорить о произошедшем, но в конце концов задал главный вопрос текущей повестки: — Зачем? На что я ответила лаконичным: — Он смотрел на меня без уважения. Ларгис ушёл и не вернулся ни через день, ни через два. А я продолжила спать на каменном полу, мучаясь болями в простуженных почках. Мне выделили другую служанку, женщину в почтенном возрасте. Поначалу я даже волновалась, но спустя пару недель, беспокойство оставило меня. На самом деле, у меня с самого начала не было причин опасаться за свою жизнь. В рукаве у Садоры Сатош был козырь, который она не выложила исключительно из-за своей самоуверенности. Её погубил комплекс Бога, идущий под руку со своим неизменным соратником — человеческой глупостью. Зачем Садоре личная прислуга, когда были работники академии. Кто если не они следили за Эйджером Картеном, главным героем романа. Искали к нему подход, пока Садора наслаждалась пикником и вела светские беседы о погоде. Подсыпали в его бокал паразитов, пока она угощалась закусками. Бокал, который по ошибке взял близкий друг и единомышленник Эйджера, Агран Аст. Мне оставалось надеяться, что эти выводы не высосаны из пальца, что девушка-служанка верна Садоре и достаточно сообразительна, чтобы найти и уничтожить все улики. Выпустив ведро из рук, я шагнула вперёд, к ней, произнеся «библиотека», и назад, уходя из-под удара меча. Если в романе следствие нашло тайник, то у прислуги, знавшей все углы академии, не должно было возникнуть трудностей. Через месяц моего содержания под стражей, я покинула свою камеру. Виновные в покушении на жизнь одарённого Аграна Аста найдены не были.