Титановый нимб

      Всё отступает неизвестно куда, прячась за стенами и колоннами.       Мне остаётся только чёртов школьный туалет и человек в школьной форме, сидящий на полу у стены напротив окна.       У него расстёгнут галстук, закатаны рукава рубашки и ужасно стеклянные глаза. Он смотрит на окно, и я знаю, что с минуты на минуту он поднимется, подойдёт к нему и откроет. Я знаю, что будет дальше, но ничего не могу поделать — в этом помещении с выключенным освещением и лужами воды на сыром полу я есть только фантомно, будто призрак гуляющего сознания, неспособного увидеть собственное тело. Я — это капающий кран, шелест ветра в щелях стен, шум воды в трубах, скрип качающейся двери, ведущей в коридор. Мне неподвластно остановить человека, который забирается на подоконник. Я только смотрю, как ветер шевелит его волосы, и что в свете луны его лицо бледно-голубое, холодное и уже неживое. За пределами помещения кто-то ходит за стеной, гремя подошвами, а потом исчезает, так и не дойдя до уборной. Мне кажется, я кричу до хрипа и пытаюсь схватить человека за брюки, ремень, рубашку — вцепиться и оттащить от открытого окна, но, чтобы я ни делал, всё оказывается тщетным: меня на самом деле нет там физически, но почему-то я чувствую и слышу, будто всё-таки есть.       Человек на подоконнике шагает за окно без отчаяния или страха. Он просто переступает раму и рушится вниз, исчезая для меня насовсем, оставляя серые облака и шум равнодушных улиц.       Я кричу и срываю голос. Потом у кого-то звонит телефон, чей-то баритон сообщает время и место, говорит, когда лучше подойти и что с собой взять. Баритон скупой и бесстрастный, и я оборачиваюсь найти его источник, а за спиной уже светло, и вокруг полно голых деревьев в снегу, и людей в чёрных пальто и куртках. Мне знакома эта картина, это отсутствие цвета и причина, почему все стоят трагичным полукругом над вырытой в земле ямой.       Ужас поднимается из земли острыми корнями, разрушая мою бестелесность и прогрызая мне ступни. Я превращаюсь в дерево через агонию скорби и боли, но перед тем, как кануть в небытие, я думаю, что самое страшное во всём произошедшем — это то, что я не успел попрощаться, и мы с ним умерли, обиженные и разбитые, не сохранив ничего общего, чтобы найти друг друга снова, если когда-нибудь переродимся.       Распахивая глаза, я вдыхаю аварийным спазмом и окунаюсь в то, что, возможно, и называется перерождением.       Во всяком случае, пробуждение можно интерпретировать подобным образом, если считать сон маленькой смертью.       Тэхён лежит рядом на подушке и смотрит на меня обеспокоенно, очевидно замечая всю мою кратковременную прострацию. Вокруг него полумрак, слегка разбавленный приглушённым пятном светильника. Вокруг него мир — большой и потемневший, и на фоне этого мира глаза, наблюдающие за мной, переливаются и светятся, позволяя мне очень быстро во всём разобраться.       Я помню, как аккуратно складываю листы письма, убирая их в ящик комода, и слишком долго не закрываю его, проводя пальцами по изгибам бумаги.       Потом я открываю все окна, нахожу сменную одежду и даже спускаюсь на первый этаж в ванную комнату, не пересекаясь с Наной и Минджэ, гремящими палочками на кухне. В ванной я вижу себя в зеркало и немного даже ужасаюсь открывающейся картине, потому что на меня смотрит уставший человек с шальным взглядом, квадратным пластырем на виске, в тёмно-синей кофте с заметными пятнами крови под ключицей. А ещё у этого человека распухшие красные губы, испещрённая бордовыми пятнами шея и не самого свежего вида волосы, в данный момент растопыренные синими кончиками совсем даже нелепо. Где-то тут до меня доходит, что мыть голову мне нельзя, по крайней мере сегодня точно, поэтому остается только наскоро принять душ. А ещё я настолько рассеян чувством опасной эйфории, что забыл зайти за своей щёткой в нашу ванную, поэтому сейчас вспахиваю все шкафчики в поле видимости, чтобы откопать новую у кого-то в закромах. Она находится, даже запечатанная и не с щетиной по жёсткости сравнимой с бампером Блю, но по неизвестной мне причине почему-то оказывается детской — маленькой и с дракончиком на конце рукоятки.       Потом я возвращаюсь в комнату.       Возвращаюсь на всех немыслимых скоростях, но ещё в проеме второго этажа слышу, что в нашей ванной течёт вода, а значит, Тэхён всё ещё там и мне можно попридержать коней, вспомнив, как следует дышать, чтобы успокоиться.       В комнате уже заметно прохладнее. Ветер шевелит листья и холодит мне ступни. Я скидываю уличные вещи на стул, разом осушаю половину бутылки воды и ставлю наши телефоны на зарядку, потому что они доживают наплаканные в салоне проценты. Я даже ставлю будильник на семь вечера, чтобы не потеряться во времени и заставить себя отправиться на работу, потому что с Ваном я так и не связался, а делать это сейчас, за несколько часов до начала смены, совсем уж дурной тон, так что ничего тут особо и не поделать. Да, у меня ужасно трещит голова и совершенно нет никаких сил, но если я нашёл их на разговор с Минхо и самые сложные в моей жизни переговоры с Тэхёном, если я, чёрт возьми, каких-то плюс-минус двадцать минут назад был готов заниматься с ним сексом даже на кухонном столе, то, наверное, найдутся во мне ресурсы и на то, чтобы отработать двенадцатичасовую смену и не умереть от кровоизлияния в мозг.       К тому же сейчас вернётся Тэхён, я попрошу его меня обнять, и, возможно, мне даже удастся поспать часов эдак пять, а это будет просто несказанной удачей, почти такой же сказочной, как новая детская зубная щётка там, где её никак не должно было быть.       В ожидании я ложусь в постель поверх одеяла и стараюсь утрамбовать в голове всё произошедшее.       За окном светло.       Оказывается, было.       Теперь там темнота, желтизна фонарей и молочные лунные кратеры.       Я опять проиграл природным циклам и, очевидно, заснул как самый настоящий лопух, не дождавшись возвращения Тэхёна. Успеваю подумать, что впал бы в панику сразу же, если бы, проснувшись, не нашёл его рядом. Это мгновенно дало бы мне основания решить, что всё, чем был наполнен этот день, мне лишь приснилось — так же, как только что снилась общая боль, продолжающая сжимать в невыносимой горечи грудь.       Тэхён всматривается в меня пристально и участливо, его взгляд нежный и откровенный во всех своих проявлениях, у меня от этого перехватывает дух, мгновенно уничтожая все семена опасений, что, пока я спал и видел нашу смерть, что-то успело случиться, и он передумал, пересмотрел, закрылся и снова выстроил новые стены, в сто крат прочнее предыдущих.       Не в силах сдержать порыв, я дёргаюсь вперёд и, обхватив его шею, атакую губы, сразу же беспардонно проникая в рот языком.       Когда он с готовностью отвечает, у меня с плеч кто-то сдёргивает толстую накидку, расшитую бетонными плитами. Я выдыхаю ему в рот, позволяя себе простонать от облегчения.       Взяв сполна, я отрываюсь и какое-то время просто касаюсь его лба своим, прикрыв глаза и стараясь восстановить дыхание. Его ладонь ласково водит по моему боку, успокаивая и никуда не торопя.       От ощущения его принятия и капитуляции у меня, к чёртовой матери, начинают пощипывать глаза.       — Пока ты не начал переживать, — тихие слова Тэхёна оседают тёплым дыханием на влажные губы, рассыпаясь по мне мурашками, — скажу, что сейчас начало девятого, и я отключил твой будильник, потому что дозвонился до Вана и смог с ним договориться, чтобы он отработал за тебя.       Сначала я оторопело моргаю, а потом чуть отстраняюсь, находя чужие глаза:       — За несколько часов до смены? — После сна мой голос страшно хрипит, но это не самое важное: — Что ты такое ему говоришь, что он на такое соглашается?       — Я перевожу ему за это деньги.       У меня простреливает в виске оттого, насколько меня, блять, огорошивает эта новость.       — Ты… что?       Тэхён наблюдает за мной несколько секунд, а потом слегка щипает за бок, смеясь глазами:       — Я шучу, шипучка, шучу. Просто знаю, что говорить. Методика индивидуального подхода.       Я фырчу и падаю обратно на подушку, цыкая и качая головой.       Но если начистоту: поделом мне. Я же мог и не спрашивать, вспомнив, что и так знаю ответ.       Ещё до того, как поступить в университет с отдельным курсом по ведению переговоров, Тэхён умел найти искромётные слова в самых непредсказуемых ситуациях. Вроде той, когда мы полуголые шлёпали по школьным коридорам и наткнулись на нового учителя истории.       Так что нет смысла удивляться, как ему удаётся договориться с таким человеком, как Ван, особенно, когда есть вещи куда значимее:       — Ты назвал меня шипучкой.       Это прозвище, которое в последний раз я слышал два месяца назад у заднего входа гостиницы, когда две недели до этого бился в тоске и страхе, запрещая себе думать, что Тэхён уехал насовсем.       Сейчас он меняется в лице, сжимая губы. И сразу же поспешно говорит:       — Прости.       А я так же торопливо мотаю головой, улыбаясь:       — Мне нравится. Правда. Но «заяц» нравится больше.       Он просовывает руку под подушку, укладываясь удобнее. Его голос звучит, как нагретая тягучая карамель:       — Мне тоже.       Я повторяю за ним и придвигаюсь чуть ближе, чтобы касаться коленями и ступнями ног. За осознанием, как это очумело восхитительно, когда он позволяет мне быть таким любвеобильным, не сразу понимаю, что мы оба лежим под одеялом, хоть изначально я и укладывался поверх.       От Тэхёна исходит немыслимо уютное тепло, его волосы на подушке разбросаны красивыми кривыми линиями, вбирая всего понемногу от луны и светильника в другой части комнаты. Вместо оранжевой футболки на нём уже серая, и ворот у этой конкретной особенно растянут износом, оголяя его ключицы. Он весь нестерпимо прекрасен, что впрочем касается его абсолютно всегда, а из сногсшибательно нового — ослепляющий меня факт того, что сейчас Тэхён впервые за долгое-долгое время совершенно лишён брони и вооружения, он смотрит на меня, откровенно любуясь, рассматривая, впитывая, вдыхая, и я мог бы даже ослепнуть, но всё равно почувствовал бы, что на меня смотрят с любовью. С той самой, которую не подменить, не сыграть, никогда никем другим не заменить. И я напрочь дурею, даже просто поглаживая ступнями его икры. Его распятая отзывчивость проникает мне прямо в сердце тонкими мягкими иголками, срабатывающими лучше любого дефибриллятора.       — Ты спал?       Я спрашиваю тихо и немного отчаянно, потому что очень нуждаюсь в разговорах с ним, в звуке его голоса, в ощущении его присутствия, во всём, что он только пожелает мне сейчас дать.       — Немного.       — А что делал остальное время?       — Приготовил ужин.       В его голосе чувствуется умиротворение.       — Тебя это успокаивает?       — Да. Но не только. Мне нравится процесс. Он как искусство. — Тэхён улыбается мне с искренним простодушием: — Никогда не думал, что найду себя в чём-то подобном.       Содержание его письма с момента прочтения и до этих самых пор парит в центре моего сознания, пропуская свет и отбрасывая тени, поэтому и сейчас я осторожно спрашиваю:       — Ты решил попробовать готовить из-за своей мамы?       Тэхён коротко кивает.       Его глаза, глубокие и выразительные, говорят куда больше слов, так что я не давлю, лишь покорно ожидая, когда он захочет сказать чуть больше.       И он говорит:       — Я узнал у госпожи Чхве, какие блюда мама готовила чаще всего, переписал себе рецепты и просто решил попробовать, чтобы понять, что она могла ощущать в процессе, как двигались её руки. — Он немного смещает свою под подушкой, пожимая плечами: — А потом не заметил, как втянулся и захотел продвинуться дальше.       — Я уже говорил, но повторю: у тебя обалденно получается. Как, впрочем, и всё, за что ты берёшься. Что бы там ни говорил один кусок говна.       Мой пыл оправдан и не наказуем. Слова идут из самой глубины, желая быть услышанными.       И меня слышат.       Тэхён выползает ладонью из-под своей подушки и медленно подползает под мою, находя мои пальцы мягким захватом своих.       — Я обожаю смотреть, как ты ешь то, что я приготовил. — Он почти шепчет, будто какую-то постыдную тайну: — Я постоянно проверял, оставил ли ты что-то на тарелке, чтобы понять, понравилось ли тебе.       Я цыкаю, журя прищуренным взглядом, и ласково отчитываю:       — А мог бы просто спросить.       — Мог бы.       — Теперь просто спрашивай, хорошо? Всё, что захочешь. О чём угодно. — Я его заклинаю, сжимая пальцы в ответ. — Говори со мной, пожалуйста.       Он молчит, а я не унимаюсь:       — Хорошо?       Мне сдержанно кивают, и я понимаю, что нужно действовать иначе.       — Я начну первым. Для наглядности. — И подмигиваю, никудышно добавляя лёгкости. — После твоего приезда на остров в самом начале тебя потом не было два месяца. Где ты был это время?       Ответ дают сразу же:       — В Бермингеме.       Укол ревности влетает в грудь, как дротик для грёбаного дартса.       Это Англия.       Мой голос тяжелеет, как бы я ни пытался что-либо с этим поделать:       — Иными словами, поехал к своему профессору.       — Нет. Роберт живет в Лондоне. Я поехал не к нему. — Тэхён безмятежен и невозмутим. Объясняясь, он звучит мягче взбитой подушки под моей головой. — Я узнал, что ты гоняешь на треке. Понял, что мне срочно нужно научиться нормально водить, потому что это никогда не было моей сильной стороной. Я сообщил о своих планах Роберту, и на следующий день он позвонил и сказал, что я могу собираться и прилетать первым же рейсом по такому-то адресу к такому-то человеку. Это оказался тесть его старшего брата, он много лет тренирует кадетов на картинговом автодроме в Бирмингеме, какие-то его выпускники даже входили в национальную сборную — два или три, я уже не помню. — Слова льются и раскладывают всё по полочкам, выдирая из меня дротики и обрабатывая раны. Тэхён смотрит мне в глаза и сияет ими так, что, слушая, я вместе с тем забываю моргать, любуясь им и всего его срисовывая себе на внутреннюю сторону век. — Карт не полноценная машина, но Даг заставлял меня ездить и на ней. Говорил, что гонки — это как шахматы: просто нужно уметь включать голову. Я дал себе два месяца, в конце срока Даг сказал, что я сосунок, который так ничему и не научился, но я всё равно не стал задерживаться. Я вообще не планировал выделываться, мне просто нужна была гарантия, что я смогу урвать себе место на вашем треке, чтобы иметь основания находиться недалеко от тебя. Я так и сказал Дагу в самом начале. «Есть автодром, где ездят любители. Они ездят хорошо. Они разбираются в движках. Помогите не проиграть им хотя бы в самый первый вечер». Я понятия не имел, что у меня получится продержаться настолько долго.       Я реагирую искренним возмущающимся фырканьем:       — Продержаться? Так ты называешь очевидный факт того, что у тебя к этому талант?       Тэхён слегка пожимает плечами, елозя щекой по подушке:       — Может быть. Но я не горю этим. Я гонял только из-за тебя. Мне хотелось, чтобы у тебя всегда была причина обращать на меня внимание.       Я усмехаюсь скорее даже иронично, потому что, ну, в конце-то концов:       — Как только ты объявился на острове, я перестал уделять внимание чему-нибудь ещё в принципе. — И видят боги вулканов, и каждый тольхарубан, да все тормозные колодки с колёс здешних машин, что это самая распятая правда, которую когда-либо слышал этот уголок природы, разместившийся посреди Жёлтого и Восточно-Китайского морей. — Теперь твоя очередь.       Тэхён молчит несколько секунд, вглядываясь в меня так, будто ему сподручнее прочесть все ответы телепатически. Когда он начинает бессознательно покусывать нижнюю губу, я решаю подтолкнуть и напомнить:       — Спрашивай, Тэхён. Я вижу, что ты хочешь. У тебя есть все права задавать мне любые вопросы. Запомни это раз и навсегда.       Он вдыхает, опаляя мягким теплом выдоха.       Облизывает губы и роняет натянутостью звуков:       — Что у тебя с той девушкой?       Я теряюсь, искренне не сразу соображая:       — Какой девушкой?       — А у тебя их много?       Пронзительный тон мгновенно отражается искрами в его сияющих глазах.       Я совсем дурной, так что в первые секунды просто захлёбываюсь ощущением неуместного счастья.       Он, чёрт возьми, меня ревнует…       Это просто очуметь.       Я сходил с ума от этой напасти по отношению к нему, мучаясь до необходимости напиваться, и всё это время он делал то же самое, потому что я внимательно слушал всё, что Тэхён говорил мне на кухне, ничего не упуская, и чем чаще я это осмысливаю, тем больше убеждаюсь, что мы два беспросветных дурака, которые потеряли до неприличия много времени и запредельное количество нервов.       — У меня нет никаких девушек.       Выразительные проницательные глаза чуть щурятся:       — Я о той, что постоянно сидела у тебя на коленях, а потом оказалась голой в твоей постели.       Господи.       А ведь от меня, обиженного засранца, всего-то и требовалось тогда быть наблюдательнее, прозорливее и эмпатичнее. Я бы столько мог уберечь в себе и многое спасти в нём, если бы не вёл себя в те дни, как ревнивый слепой болван…       — Это Имоджин. — Я объясняюсь с торопливым пылом, сжимая чужие пальцы. — И я тебе клянусь, что я был с ней всего раз, и он случился до того, как ты увидел её в этой комнате. Я ей понравился. Она хотела ещё, поэтому тогда и пришла, но я отказал и всё ей объяснил.       — Что именно?       — Что я люблю и хочу другого человека. Сказал ей, что это мужчина. Сразу после этого она перестала на меня обижаться и решила, что мы с ней отныне закадычные друзья.       Тэхён снова облизывает губы, вглядываясь в мои глаза поочерёдно:       — Почему она?       Я хмурюсь, опять нелепо уточняя:       — В каком смысле?       — До неё женщины не сидели у тебя на коленях.       Да ну.       Я всё ещё простой человек с кучей пороков, поэтому не сдерживаюсь:       — Зато сидели на твоих.       Тэхён сверкает глазами, звеня голосом:       — Они сидели там, потому что это антураж, в котором я нуждался, чтобы прятать свой взгляд в твою сторону за чьей-то спиной.       Мне остается только понуро и побеждённо выдохнуть, готовясь признать поражение, но мне не дают, подгоняя требованием:       — Так почему именно она? Она тебе понравилась?       — Я ей понравился. А ты… я не так понял твоё поведение, заметил, что ты прилетел другим, изломанным, не мог понять, в чём дело, бесился, что ты не отвечаешь, что случилось, решил, что ту записку в клубе тебе передал какой-то любовник и в общем… — Я тороплюсь и наслаиваю мысли, выливая всю искренность и цепляясь за его пронизывающий взгляд. — Просто разозлился, приревновал, вот и ответил на её сигналы, поутру сразу же обо всём пожалев.       — Вы до сих пор переписываетесь, так?       — Да, как друзья. Она для меня как Нана. Как… — я пытаюсь подобрать подходящее сравнение, — как младшая сестра.       — А парень с футбольной площадки. Он тебе как кто?       Я моргаю в неподдельном удивлении. Первым делом почему-то думаю про Хилера, и, очевидно, весь процесс сопроводительных эмоций очень хорошо отражается у меня на лице, потому что Тэхён тяжело вздыхает, решая сжалиться и внести конкретику:       — Кудрявые волосы, руки в татуировках. Он подмигивал тебе однажды, когда мы проезжали мимо на твоей машине. Он был на футбольном поле в пятницу.       Был на футбольном поле в пятницу, руки в татуировках…       А! Я такого знаю!       — Это Тимати. — Ляпнув, коротко жмурюсь: — Ой, блять, Элвин. Его зовут Элвин.       — Элвин. — Тэхён коротко хмыкает. — У тебя с ним что-то было?       Подумать только.       Я был уверен, что Тэхён в принципе не поднимал головы на поле, занимаясь только Кими, а он, оказывается, всё-всё успел отметить и зафиксировать.       — Нет, ничего не было, мы говорили с ним один раз, когда я ездил домой к одному местному Гэтсби, потому что Кайла забыла на его вечеринке сумку. Мы поболтали несколько минут, с нами была Нана, он предложил мне выпить с ним кофе, а я отказался. Это всё.       — Почему ты отказался?       — Потому что не захотел?       — Ты меня спрашиваешь?       Его взгляд пристальный и обжигающий. Вопрос взлетает чуть вверх, выдавая его запальчивую неудовлетворённость.       Я знаю, что это такое — ревновать, поэтому аккуратно покладисто спрашиваю:       — Ты помнишь, как говорил, что надеешься, что тебе никогда не придётся меня ревновать?       — Отлично помню.       — Тебе не стоит. Вообще. Я вижу только тебя. И Элвину отказал из-за тебя. И сделал бы это снова ещё миллиарды раз. — Эти слова — стальные тяжеловесы. Согласно моему видению, под ними сейчас мог бы прогнуться матрас. А ещё я снова не сдерживаюсь и решаю, что тоже имею право вытащить из себя свою порцию сумятицы, не дающей покоя: — Раз уж мы начали, буду честен: это мне нужно задавать тебе эти вопросы, Тэхён. Например, про твоего профессора. Мысли о нём сводят меня с ума. Я хочу знать, сколько вы встречались, почему ты не остался с ним и почему, если ты утверждаешь, что он тебе теперь только друг, он продолжает слать тебе свои фотографии и писать недвусмысленные сообщения. — Выдохнув, осознаю смысл последнего предложения и спешу уточнить: — Я не рылся, просто видел на экране оповещений.       Тэхён очень спокойно уточняет:       — Что ты имеешь в виду под двусмысленностью?       Ох уж этот его деловой подход!       — Когда человек присылает тебе своё фото и пишет, что он на нём горячий.       На меня смотрят озадаченно несколько изнывающе долгих секунд.       Потом, слава богу, комментируют:       — Это было не его фото. Он присылает мне фотографии своих новых партнёров, комментируя в таком вот духе. Горячие и умные — так он определяет свой типаж.       Какой прекрасный пример концепции «остаться друзьями». Мои, блять, аплодисменты.       — Вот как. — Я хмыкаю. Немного кипячусь. Не немного опускаюсь до сарказма: — И сколько вы провстречались после того, как он понял, что ты вписываешься в эти лаконичные характеристики?       Мягкость в глазах Тэхёна сбивает с меня всю спесь.       Он говорит:       — Мы не встречались.       А я прожимаю эту ноту снова и снова:       — Но вы спали?       — Да. Пару раз. Потом я перестал пить таблетки, и секс потерял для нас актуальность.       Я выхватываю слова прямо из воздуха, цепляясь за них мёртвой хваткой:       — Какие таблетки?       Тэхён прикрывает глаза, выдыхая. Весь его вид, не скрывая, кричит о том, что он не хотел поднимать эту тему и проговорился совершенно случайно.       Я же планировал задать этот вопрос в любом случае, потому что с того момента, как Минхо рассказал, что нашел в сумке брата какие-то препараты, не было ни дня, чтобы я про это не вспоминал.       — Ты не обязан отвечать сейчас. — Я поглаживаю его ладонь, смягчая тон. — Но, если можно, я хотел бы рано или поздно поговорить с тобой об этом.       Тэхён вздыхает немного сокрушённо и переводит взгляд куда-то в центр моей вздымающейся груди:       — В Лондоне я принимал один препарат. Мне его посоветовала однокурсница. Ничего особенно запрещённого, это были сильные рецептурные обезболивающие с коротким эффектом маленькой эйфории, которая потом превращалась в глубокий сон без сновидений. Я принимал их не по назначению, немного ими увлекся и какое-то время был от них зависим. Они притупляли эмоции и чуть дырявили память в нужных для меня местах. Я пытался забыть тебя, отключая части себя, и прошло полгода, прежде чем стало понятно, что я делаю не то, что нужно. — Он говорит без излишней эмоциональности или сожалений. Просто ровно и слишком отчётливо меланхолично. Я держу его ладонь в своей и не прерывая слушаю, потому что это всё, что я могу сделать теперь, когда он, слава богу, рассказывает об этом в прошедшем времени. — За те полгода я делал странные вещи, не соображая в полной мере. Не анализируя. Просто что-то творил. Роберт вёл у нас лекции, я тебе об этом говорил. Он увидел меня на них до того, как я начал принимать. Я ему понравился. Я не первый студент, которого он присмотрел, у него есть схема, и он по ней подкатил и ко мне. Я всё понял и отказал. А потом, когда начал пить эти таблетки, мы с ним случайно пересеклись в баре, я уже был под химией, так что вёл себя иначе. Проще. Он попробовал подцепить меня ещё раз, и на этот раз ему это легко удалось. Через несколько недель я напился и таблеток, и водки, был в слюни и всё ему рассказал про тебя и про таблетки эти, про всё. — Поднимая глаза, Тэхён придаёт им все самые умеренные тона того, что называют благодарностью и почтением: — Вместе с ним я смог перестать их пить, он начал учить меня играть на гитаре, чтобы я мог отвлекаться на что-то, посоветовал пойти поучиться готовить, раз мне это нравится, стал мне хорошим другом. И когда я говорю друг, я именно это имею в виду.       Я очень благодарен Роберту.       Честное слово.       А я ещё полон пороков, поэтому не закрываю вовремя рот:       — У нас с тобой тоже с дружбы начиналось.       Губы Тэхёна трогает лёгкая невесомая улыбка:       — Для нас дружба изначально была лишь ступенью, с остальными это всегда есть и будет вершина лестницы. В этом вся разница.       Блеск в его глазах сводит меня с ума. Вкупе со значением слов это заклинание, от которого у меня всё переворачивается в груди.       — Значит…. Ты не был в него влюблен?       — Нет.       — Ни на одну секунду?       — У тебя нет причин для ревности. Вообще. Поверь.       Я цепляюсь, настораживаясь, вскидываясь, вставая внутри на дыбы:       — Значит, секунда всё-таки была?       А Тэхён лишь улыбается совсем по-доброму.       — Когда ты вот такой, «шипучка» подходит больше, чем заяц. — Нежность в его тоне сбивает во мне градус, осаживает, слишком очевидно разглаживая вздыбленную шерсть. — Не было такой секунды, Чонгук. Роберт занятный человек, но все мои мысли были заняты тобой. Мы с ним переспали несколько раз, а потом даже не думали в эту сторону.       Я снова сдуваюсь, только сейчас осознавая, с какой требовательностью сжимал эти секунды чужие пальцы.       — Почему?       — Без таблеток мне не хотелось.       — А ему?       — Ему тоже.       Я морщусь, не понимая. Тэхён прекрасно это считывает:       — Я объясню. У него две яркие ипостаси. С одной стороны, он уважаемый профессор, их местная знаменитость, зарекомендовавшая себя к тридцати пяти годам во всех этих академических кругах. Вместе со всем этим, по другую сторону, Роб лютый гедонист и сексоголик. У него немерено хобби. Секс — одно из них. Он не заводит отношений, обожает красивых людей, клеит их всегда и везде, честно обговаривает условия, а потом устраивает себе секс-марафоны. Для всех этих похождений у него есть правила. Он не спит с теми, кто в отношениях, с теми, кто под кайфом, и теми, кто безответно влюблен и с радостью поменял бы его на объект этой влюбленности. Когда я рассказал ему о тебе, то сразу же исключил себя из списка его потенциальных секс партнёров. Он слишком себя любит, чтобы допустить, чтобы кто-то, с кем он спит, представлял на его месте кого-то другого.       Чужая колоритная биография не производит на меня никакого эффекта.       Но вот смысл заключительной фразы задевает сразу все струны, проходя по мне вибрациями.       — А ты представлял.       Мне хотелось спросить.       Но получается утверждение на самой низкой тональности.       Тэхён вдыхает её медленно. А потом просто кивает. Соглашается. Завершает свой ход:       — Я повторяю, Чонгук: тебе не стоит ревновать. Вообще.       Я решаю поднять все карты, которые не дают мне покоя:       — И даже к тому болтуну, который не умеет ни пить, ни водить машину?       — Бонсу?       В голову по-детски приходит только матерная рифма. Её я сдерживаю, роняя только:       — Да.       — Ты подслушивал тогда, так что знаешь, что с ним я был только один раз. И даже не по своей инициативе.       Это окатывает ледяной водой, срываясь напряжённым:       — Что это значит?       — Не то, что ты подумал. Просто Бонсу был идеей Роберта. Я уже сказал, что он сексоголик. У него много партнёров одновременно, и все они знают об этом аспекте. Однажды Роб позвал меня к себе в гости, и, когда я пришел, там был Бонсу, мне его представили и почти сразу дали понять, что пригласили для секса втроем. А я вообще-то понятия не имел об этом, но во мне было сразу две таблетки, так что я позволил себя уговорить. Так что технически я никогда не был с Бонсу один на один.       Я прекращаю поглаживать чужие пальцы, очень медленно перепроверяя семантику всего услышанного.       Под конец анализа у меня поднимаются брови.       Вместе с ними к горлу подскакивает спесивая бесполезная ревность.       — Секс втроем, Тэхён? — Мой голос неблагородно ощетинен этим дурным чувством. Осознание неправильности выбора тона и реакции прилетает мгновенно, когда я вижу смену теней на лице напротив, когда чувствую, что ладонь в моей руке теряет давление и как будто бы замирает в уязвимой беззащитности. Я сразу же спешу исправиться, объяснить: — Прости. Меня это злит. Ужасно, если честно. Но в контексте ревности, Тэхён, а не по причине неодобрения… формата. — Я сглатываю, пытливо рассматривая его лицо, пытаясь найти там ответы раньше, чем несмело и боязливо задаю вопрос: — Тебе… это понравилось? Я просто хочу понимать, потому что мы с….       — Не объясняй. Я понимаю, для чего ты хочешь знать. — Его голос пасмурный и затишный. — Нет, Чонгук, не понравилось. Как сказал Роб: это на любителя. В тот раз посреди процесса я сказал, что мне надо выпить, ушёл и больше в спальню не вернулся. Я сидел на кухне и представлял, что бы со мной было, если бы вместо Бонсу или Роберта в комнате был бы ты, пока я слоняюсь по квартире не в настроении. Я понял, что не справился бы с таким ни за что на свете. Не когда дело касается тебя. Это ужасное ощущение — понимать, что ты был бы не против делить меня с кем-то, или самого себя, или продолжать кого-то трахать, пока я где-то за стеной. — Он всматривается в меня с пронзительной глубиной скрытой мнительности: — Я не знаю, пробовал ли ты когда-то секс втроем, но надеюсь, что ты никогда мне такое не предложишь.       Взрывная волна полнейшего возмущения хлещет меня по обеим щекам и скандально повышает голос:       — Чёрта с два, блять, я такое предложу! У меня крыша поедет от ревности, Тэхён, о чём тут вообще разговаривать?       Он выдыхает с облегчением, мечась глазами между моими.       — Это хорошо. — Его голос почти шепчущий и безоружный: — Потому что у меня тоже. Поехала бы крыша.       У него всё чаще вздымается грудь. По виску скатывается серебристая прядь, задевая ресницы — тени от них обворожительно красят нижние веки росчерками туши.       Он невыразимо прекрасен, но удивительнее всего — глаза. То, как они искрятся. Как заполняются фантастическими лунными кратерами и космическими бликами излагаемого чувства. Из-за него — такого ясного, нагого и столь прямолинейного — у меня всё внутри сжимается до тремора в мышцах.       Не в силах всё это вынести, я на выдохе еле-еле хриплю:       — Господи… Не могу поверить, что ты снова смотришь на меня, как раньше.       Его взгляд становится влажным и безнадёжно отчаянным, пугая и щемя мне сердце.       — Прости, что всё так вышло. — С голосом всё ещё хуже. Он для меня как надрывная молитва из содрогающейся глубины. — Прости за всё, что я сделал не так, заяц. Начиная с того самого дня. Я… Я правда не…       Он сглатывает, вздыхает, чуть захлёбываясь в эмоциях, и я спешу коснуться губами его щеки, прижимаясь и шепча в неё:       — Тшшш. Всё хорошо. Я знаю. Я всё знаю. — Он мотает головой, словно не согласен, тяжко дышит и хватается за мою футболку на груди, сжёвывая её в пальцах. — Я сейчас немного поумничаю, но это нужно, чтобы ты осознал, что я в состоянии понять, через что тебе пришлось пройти и как непросто это всё было. — Он сопит, а я коротко целую его в щёку снова и снова, прикрыв глаза и тихонько выражая мысль. — Дядя Сун мне как-то сказал, что родители — самое первое и самое сложное испытание в жизни человека. Их влияние на личность неизмеримо, и многие люди всю свою жизнь не способны сопротивляться напутствиям тех, кто их вырастил, даже если они считают иначе. Мы всегда стараемся угодить им хоть в чём-то. Я и сам такой. Неудивительно, что тебе нужно было время, Тэхён. Удивительно то, что тебе его потребовалось так мало. — Он горько несогласно усмехается, выдыхая мне в щёку тёплым облаком щекотки. Вблизи от него пахнет сокрушительной нежностью и моим выстраданным взъерошенным счастьем. — Для того, чтобы противостоять такому человеку, как Кенсу, нужно немерено сил, воли и храбрости, Тэхён. Ты должен знать, что я очень горжусь тобой. И тем, что ты приехал ко мне. Тем, что нашел в себе смелость предстать передо мной и моей мамой. Тем, что до этого пошёл к моему отцу, желая попробовать изменить хоть что-то. — Я накрываю его затылок рукой, окунаясь пальцами в волосы, и прижимаю ещё ближе к себе, смещаясь поцелуями к скуле. — Ты не заслуживаешь той боли, которую в себе вырастил, всего того, через что тебе пришлось пройти. Мне очень жаль. Чертовски жаль, Тэхён, что с нами всё так вышло, но я не виню тебя ни в чём. Совсем. Я просто хочу тебе счастья. Хочу, чтобы ты разрешил себе быть счастливым. Потому что ты заслуживаешь счастья. Много-много, родной, просто запредельное количество…       Он съёживается, содрогаясь, а потом льнёт и шепчет с утробным, рокочущим придыханием:       — Ты невозможен…       Из меня рвётся мягкая усмешка:       — Я?       — Ты.       И клянусь Блю, за всю свою историю человечество не знало более исчерпывающе лаконичного диалога, чем вот этот.       Я не собираюсь спорить:       — Как тебе будет угодно.       — Я скучал по тебе каждый божий день…       Его голос дрожит.       — Я думал о тебе безостановочно все годы до твоего приезда и каждый из тех, что ты живёшь здесь.       Мой, кажется, тоже.       — Я делал то же самое.       Я смещаюсь губами к его уху и целую под ним.       — Безостановочно?       Он выдыхает:       — Безостановочно.       И где-то здесь я окончательно теряю способность держать себя в руках.       Потребность сделать больше, попросить глубже, взять ещё и ещё — весь этот шар отчаянной жажды ширится в груди, начиная давить изнутри, будто ещё немного — и я взорвусь к чёртовой матери, не справившись с потоком чувств.       Их просто немерено, ими кишит каждая часть моего тела, заклиная его действовать.       И оно действует. Я действую. Нападаю, наваливаясь, валя на спину и узурпируя, влетаю губами в чужие на скоростях истошного гула пульса и сразу же беру жадный беспокойный ритм, толкая язык, вылизывая и урча, как чертовски довольный кот, как бесстыдник, наглухо лишённый терпения или такта.       Тэхён подо мной горячий и мягкий, его отзывчивость поощряет, очень коварно пьянит и расходится молниями от подвижного языка во все стороны напряжённого тела, подсвечивая отсеки так резко и быстро, что, ступающий до этого в потёмках, я слепну, щурясь, и на пару секунд сдаюсь сокрушительной дезориентации.       В этот момент мне приходится разорвать поцелуй и слегка отстраниться. Мне приходится зажмуриться и уткнуться носом в тёплую щёку, чтобы справиться с тем, как много всего и сразу происходит у меня внутри.       Я, кажется, задыхаюсь. Мне приходится дышать ртом, и я дышу, сглатывая, чтобы смочить пересохшее горло, на моих губах разбухает и цветёт вкус Тэхёна, на них всё ещё его слюна, а я совершенно точно уже возбуждён и раскрашен во все самые пёстрые краски, которые только существуют в спектре физической интерпретации любви.       Мне хватило одного поцелуя и всей этой бури внутри, чтобы затвердеть и встать на дыбы изнутри, натянувшись сотнями струн и теперь хрустя в собственных ушах, как чёртовы полоски скотча при попытке порвать его голыми руками.       А потом мир вдруг фокусируется и перестает рябить за закрытыми веками — так Тэхён касается ладонью моего лица.       Она у него как веер в душной комнате, как камин в студёную зиму, как прохладная вода в адскую жару. Она у него — это заживляющая мазь с анестетиком, вживляемая тысячами нанотермитов, разбегающихся у меня под кожей, точно зная, что делать.       Тэхён тоже немного задыхается. Его волосы щекочут мне лоб и веки, я вдыхаю его близость, а потом искрюсь, чувствуя, как он проводит большим пальцем по моей нижней губе. Она влажная. Его пальцы как кипяток с мороза. Хорошо и больно одновременно. Моё сердце обдаёт грудь обжигающе искрящимся сиропом. Это невыносимо. Меня обволакивает, шатает, знобит. Чувство неверия и очумелого счастья бьёт прямо по вискам, кружа голову, я от него задыхаюсь, и вместе с тем всё это штормовое ликование толкает острыми локтями страх потери, упущений, внезапных катастроф, готовых начать дробить кулаками в двери. Я должен был догадаться, что это будет неизбежно — держать его в руках и страшно бояться, что мир снаружи посчитает, что я этого не заслуживаю, и обрушит на нашу крышу военный дрон, чтобы я без раздумий закрыл собой своё обнажённое счастье и меня разорвало на тысячи кусков, расплескав на стены абстрактные символы добровольного самопожертвования.       — Что тебя беспокоит?       Его голос вязко-хрустящий. Он всё замечает, я открываю глаза и поднимаю их беспрекословно, потому что чувствую, как он настораживается, что вот сейчас, прыгая зрачками по моим, он ищет причины в себе, и, конечно, успешно их изобретает, потому что следом Тэхён сглатывает и неуверенно хочет убрать руку от моего лица. К счастью, природа состряпала меня сообразительным и расторопным — я успеваю перехватить, поймать его пальцы своими, поднести ко рту и прижаться к ним губами.       Я не знаю, как ответить на его вопрос коротко. Не знаю, как описать, что обилие эмоций гремит даже у меня в ушах, оглушая как те шебутные консервные банки, которые привязывают к машинам новобрачных где-то далеко отсюда.       — Всё. — Я тихо признаюсь, выдыхая в его пальцы. — Меня беспокоит всё. Что я хочу тебя как шальной. Что я боюсь того, насколько окрылённым сейчас себя чувствую. Что теперь, когда я так счастлив, на нас свалится самолет. Что утром я проснусь и не увижу нигде твоих вещей. Что утром проснёшься ты и решишь, что всё это тебе на самом деле не нужно. Что ты поймешь, что теперь свободен и можешь отправиться куда угодно, не позвав меня с собой.       Его глаза — огонь, зажжённый под прозрачной рябью воды. Они уязвимо мерцают, и они же сурово бранят.       — Я позову. — Точно таким же выходит его тон. Утопая в нём, прикасаюсь мокрым поцелуем к его пальцам, пока он глядит упрямо в самую суть меня: — И, если ты позовёшь меня, я отправлюсь без раздумий.       — Куда угодно?       — Куда угодно.       Я не могу успокоиться:       — А если не позову? Просто дашь уйти?       — Дам. Но всё равно отправлюсь за тобой. — Я готов поклясться, что эти хлёсткие неторопливые слова отражаются искрами кузнечного молота где-то на дне его зрачков, поджигая меня, как сухой беспомощный фитиль. — Снова. И снова. И снова. Я ни в чём в этом мире не уверен, Чонгук, кроме того, что хочу всю жизнь слышать, как ты смеёшься. — Его свободная рука оказывается под подолом моей футболки, сокращая мгновенно мышцы и разнося повсюду тонну разрядов подкожного тока. — Как сопишь. Храпишь. Пускаешь слюни на подушку. Шлёпаешь стопами по полу. Пропалываешь землю. Пререкаешься со своей бабушкой. Пыхтишь, когда развязываются шнурки на твоих кроссовках. Стонешь. — Ладонь ползёт по животу к груди, к той части, где вовсю визжит и бесится сердце. — Хочу слышать, как ты стонешь от удовольствия рядом со мной. И говоришь, что счастлив. Вот как сейчас. Я не могу себя простить, но, когда ты это говоришь, я на некоторое время прощаю себе то, насколько счастлив я сам, просто потому что ты всё ещё можешь смотреть на меня так.       Я не спрашиваю как.       Это понятно даже рыбкам в аквариуме Дюмы, которых в этой комнате нет в помине.       Я, наверно, совсем уже свихнулся, раз думаю о рыбах, пытаясь не превратиться в лужу бурлящей сумасшедшей благодати. Да как, господи боже, можно остаться в здравом уме, слыша, как он говорит то, что говорит, слыша, сколько в этом кричащей истины на кончике каждого звука, на изгибе каждого выдоха? Да я грезил об этом каждый божий день, сводя себя с ума и изнемогая в отчаянии, а теперь… теперь Тэхён признаётся мне в любви вот так, снова и снова, этими своими глазами, прикосновениями, откровенностью и даже тем, как, чёрт возьми, дышит, и мне кажется, я действительно могу обезуметь, или начать бредить, или что ещё хуже — стану необузданно маниакальным, растеряв какие-либо тормоза.       Именно поэтому я экстренно пытаюсь ещё раз повторить про себя всё, что только что услышал, и, выудив детали, тут же возмущённо тявкаю:       — Я не пускаю слюни! И не храплю!       — Пускаешь, заяц. И храпишь.       Он гладит мою грудь, перемещаясь вдоль солнечного сплетения. Отдача сыплется по торсу к поясу брюк, устремляясь топливной дорожкой к пороховым бочкам паха.       — Тэхён.       Это выходит очень-очень пронзительным рычанием.       Даже чёртовы рыбки на первом этаже однозначно чувствуют, что я всеми силами пытаюсь предупредить.       Тэхён же лишь спускается ладонью к низу живота, ровно и бесстрастно интересуясь:       — Что?       — Ты понимаешь, что делаешь?       — С пятнадцати лет.       Я не могу не усмехнуться.       В пятнадцать я поцеловал его первый раз.       В пятнадцать он пришёл ко мне и сказал, что принадлежит мне.       В пятнадцать мы выбрали друг друга, озвучив это вслух.       — Тогда ты точно знаешь, что я хочу с тобой сделать. И если ты продолжишь в том же духе, мы окажемся в ужасном положении, заяц, потому что никто из нас не озаботился элементарной подготовкой, потому что я спал, а ты готовил ужин.       Его глаза горят в нетерпении, но вместе с тем в них вдруг не пойми откуда появляется что-то, странно похожее на нерешительную… робость?       — Не хочу, чтобы ты думал, будто я рассчитывал на это и имел достаточно стрессоустойчивости после нашего тяжёлого разговора, чтобы бежать в душ и готовить себя для тебя. Я просто… — Тэхён спотыкается, смачивает губы и переводит взгляд к моему пострадавшему виску, убирая руку из-под футболки: — Перед тем, как подняться сюда, ты попросил заняться сексом, а я немного нервничал, поэтому предложил отложить, а потом в ванной подумал, что мне не стоило этого делать, я имею в виду, откладывать, потому что ты этого хочешь, и я тоже этого хочу, и мне не нужно бороться с собой, ведь в этом нет никако…       — Тэхён, господи боже мой! — Он частит, наслаивает, а я хватаю смысл, выдыхаю несдержанно: — Ты хочешь сказать, что подготовился? — И смотрю на него, наверно, как безумный. Он поднимает глаза, врезается в мои. И кивает. Он, чёрт возьми, кивает, весь распятый и невероятно соблазнительный настолько, что у меня пылают уши. — Ох, блять. — Я жмурюсь, вдыхая воздух со свистом. — Так, и… — сглатываю, пытаюсь удержать ускользающее здравомыслие, — и мы оба этого хотим, и нет никакого смысла этому сопротивляться, это ты пытаешься сказать?       Он смотрит на меня, не моргая:       — Если коротко, то да.       Ох, чёрт.       Чёрт меня подери.       — И… я могу тебя взять прямо сейчас? Правильно я понял?       — Правильно…       — А если я… — Я хриплю, накаляясь и дребезжа. — Можно мне быть немного… шальным? Чуть-чуть?       — Можно, заяц. Конечно, можно.       Его улыбка изумительнее волшебства северных сияний.       А я…       Я как чёртова спичка, которая, прогорая, уже начинает обжигать держащие её пальцы.       Как я потом вскакиваю, отыскиваю в комоде защиту и лубрикант, успевшие, кажется, запылиться, и насколько сноровисто падаю обратно на матрас, объяснять нет смысла.       Потому что, глядя на меня с подушки, Тэхён ласково усмехается, комментируя:       — Ты сейчас был почти, как Барри Аллен.       Я говорю только:       — Hell yes.       А потом сажусь на пятки и из меня вроде бы вырывается рык, пока стягиваю с Тэхёна футболку, отбрасывая её куда-то в бездну. Очень многое стирается, оставляя только эти два на два метра под нами и вокруг нас.       Мне позволяют поддеть пояс спортивных штанов и стащить их на бёдра, оголяя налившийся кровью член, мгновенно приваливающийся к животу. И этот живот опять делает со мной что-то невероятное, поджигая огнём и кутая в мягкость нежности одновременно, требуя секунды на любование, на осмысление, на то, чтобы я разрешил себе захлебнуться восторгом этой вседозволенности.       Стягивая штаны до конца, я не могу перестать разглядывать пупок, очерченность вен и влажный блеск самого гребня этой чёртовой волны.       Сглатывая и пытаясь дышать, я опускаю обе ладони на его живот, побуждая мышцы под пальцами отзывчиво сокращаться. Тэхён громко сопит, его грудь взымается и опускается краткими вспышками, ускоряясь снова и снова. Кожа под моими пальцами сладко-тёплая, пока я к ней прикасаюсь, под сердцем что-то мягко жужжит, как сахарная вата, собираясь в пухлый круглый массив, способный удержаться на тонком скелете. Нити растопленного сахара собираются в комок, и меня ведёт настолько, что мерещится запах патоки. Я втягиваю носом, упиваясь иллюзиями, а потом склоняюсь над дрожащим животом и облизываю кольцо трогательно зарубцевавшейся кожи пупка.       Тэхён дёргается и сопит, я слышу, как его приподнятая до этого голова с глухим хрустящим звуком падает затылком обратно на подушку.       Кожа его живота солоноватая и терпкая, я вылизываю её по контуру пупка, беспардонно засовывая в него язык, может быть, в течение трёх оборотов солнца вокруг Земли, и меня в любом случае уже не остановить, потому что следом я переключаюсь на обжигающе горячую твёрдость члена, облизывая головку, подхватывая ладонями длину, ощупывая её пальцами с давлением, достаточным для того, чтобы Тэхёна подо мной начало трясти.       Я поднимаю глаза, наблюдая исподлобья, как он втягивает воздух через округлённые губы и задирает подбородок, напрягаясь мышцами шеи. Всё в нём сводит меня с ума, побуждая ублажать и заглатывать, дразнить языком щели и чувствительные участки, слизывать секрет, втягивать щёки, нырять к лобковым волосам и усугублять ритм до энергично размашистого, ощущая, как избыток слюны пачкает пальцы, которыми я мну основание.       У меня в ушах стоит гул, в паху — зуд и треск кострищ, из-за которых могли бы сгореть восемь километров воображаемых лесных массивов.       Предсемя сочится из меня, отяжеляя сыростью, но всё это ничего не значит по сравнению с тем, каким афродизиаком действуют на меня мокрые стоны, рвущиеся с губ Тэхёна коротким сиплым поскуливанием.       Откровенные, ясные, такие, чёрт возьми, искренние, что мне буквально становится больно от того, каким необъятным вознаграждением всё это рушится на мою пострадавшую голову.       Принимая его в себя особенно глубоко, я чувствую покалывание в глазах, чувствую, как тело подо мной движется, будто экстренно стремясь уйти от подобной пытки.       Тэхён мучительно ахает, тут же раздаваясь надо мной надрывными нотами:       — Чонгук, господи! Я сейчас кончу… если ты не прекратишь…       Не поднимая глаз, я просто решаю не играть с огнём. Выпускаю член, двигаюсь выше, жадными глотками пожирая мягкий живот, ощутимые рёбра и линию солнечного сплетения, оставляю влажные дорожки тонкой слюны кривыми зигзагообразными тропами, подбираясь к ребристой мягкости сосков.       Я погружаю их в рот, щекочу кончиком языка, напрягаю челюсть — Тэхён раскрашивает пространство тягучими звонкими нотами, тонущими в хрустящей хрипоте его горячего нутра. Это ломает меня и впрыскивается адреналином, руки, которыми я ненасытно облапываю его тело, дрожат и потеют в душераздирающем нервном срыве. Как и сердце, и колени, и даже отчаявшийся член, чудом не прожигающий дыру в моих натянутых брюках.       Потом я чувствую, что меня тянут за плечи вверх отчаянными движениями ладоней, я вскидываю голову, ловлю просящий кричащий взгляд и даю его хозяину всё, чего он требует — обрушиваюсь и целую в губы, оттягиваю нижнюю, посасывая и зализывая, вплетаюсь языком в рот и мычу от его жара и влажности. Тэхён отдаётся целиком, дрожит и тянется, вжимает в себя руками, подбирается мне под футболку, подползает под ткань брюк на ягодицах, обхватывает бёдрами и сопит, сопит, елозит и лапает меня в ответ, наверняка, оставляя пятна, которыми я буду потом любоваться.       В начале следующего мгновения у меня простреливает внизу живота с оглушительной силой — я не сразу осознаю, что Тэхён пролез ладонью между нашими телами и нащупал через ткань мой изнывающий член.       Я мгновенно распахиваю глаза, чуть отстраняюсь, нависая над его лицом, и в тот же миг застываю, чтобы вобрать ошеломительную красоту человека, который делает с моим нутром чёрт знает что с самого момента встречи. Чёрное серебро его волос рассыпано лохматыми обворожительными лентами по подушке, вискам и ушам. Глаза, в которые с раннего детства влюблены мои собственные, мерцают, собирая все кроткие источники облепившего нас света. Глазурь луны, шепотка рассеянного желтка с тумбы, целый Млечный Путь личной галактики спиралевидным круговоротом.       Тэхён учащенно дышит ртом, почти не моргая, смотрит на меня, как будто я больше, чем кости и приклеенная к ним душа, он смотрит так, что не нужно спрашивать: я вижу, что мы задыхаемся от любви в равной степени. И это лучшее, что я чувствовал за всю свою жизнь. За множество своих жизней.       — Не изводи себя, заяц… — Его ладонь мягко и медленно потирает мой пах, пока голос — тончайшая хриплая рябь нагретой воды — обволакивает меня лаской.       Баночка с лубрикантом нащупывается мной вслепую с третьего раза.       Сев на пятки между его раздвинутых ног, я выливаю на пальцы достаточно густой смазки, и, не теряя ни секунды, снова ложусь на Тэхёна сверху, на этот раз перенося вес на левый локоть.       Другой рукой я опускаюсь к его ягодицам, прикасаясь к жаркому ребристому кольцу мышц. Я растягивал его сотню раз за последние годы, но никогда так, как действительно того желал — делая это на ощупь, вслепую, потому что больше всего на свете мне хочется смотреть Тэхёну в глаза, считывая все его эмоции. Он задерживает дыхание, принимая в себя постепенно, неотрывно смотря мне в глаза, мечась по ним и чуть приоткрывая губы, чтобы следом медленно через них выдохнуть. Внутри него туго и горячо, у меня от ощущений пересыхает в горле, я продолжаю массировать стенки, плотно сжимая губы в необузданной смеси похабного блаженства и сладкого любования трогательной дрожью его ресниц.       Добавляя второй палец, я позволяю себе больше давления и вольности, сгибаю и сдавливаю, одновременно целуя Тэхёна в щёки. Потом в подбородок, нос, в каждую из скул. Его пальцы вплетаются мне в волосы на затылке, требуют атаковать рот, и я слушаюсь, целую мокро и глубоко, ощущаю, как Тэхён сжимает мне пряди, чувствую, как мурашки осыпаются шипами от места его прикосновений вниз по позвонкам до самой поясницы.       В этот самый момент я нащупываю точку удовольствия внутри его одуряющей тесноты, прижимаю упругую кнопку пальцами — и Тэхён звонко вскрикивает, вздёргивая подбородок и подпрыгивая головой на подушке. Я продолжаю мять и двигать рукой между его подрагивающих ног, любуясь подвижным кадыком, приоткрытыми губами и собирая короткие мычания, рвущиеся из него на каждый верный манёвр моих увлажнённых пальцев.       Своими Тэхён держится за мой локоть и продолжает сжимать волосы на затылке, сотрясаясь и пытаясь держать глаза открытыми.       Врезаясь ими в мои, он сипит:       — Хватит, всё. Всё. Накрой собой и войди в меня, Чонгук. Пожалуйста. Давай.       От его тона у меня сводит живот судорогой.       Кто я, блять, такой, чтобы не повиноваться?       Кто я, чёрт возьми, такой, чтобы не оглохнуть напрочь от истошного воя пульса в ушах?       Я покидаю его нутро, поднимаюсь на ноги чёртовой пружиной, снимаю с себя футболку, стягиваю брюки, наспех сдирая с пяток, и скидываю всё это в пустоту. Под горящим вожделенным взглядом Тэхёна опускаюсь на колени, снова не глядя нащупываю пузырёк и презерватив, натягиваю и смазываю гелем член, едва не шипя от того, каким болезненным и раскалённым он ощущается. Тэхён сглатывает, учащённо дышит, с его губ рвано стекают раскрашенные искрами слова:       — Ты… великолепен. Постоянно хотел сказать тебе об этом.       К сожалению, я уже не в силах что-либо ответить. Что-то внутри совсем отрубается пробками, натягивая похоть ноющими жилами под слоем кожи моих бёдер.       Я перехватываю Тэхёна под коленками и двигаю к себе, заставляя сползти с подушки. Он душераздирающе податлив, пока я перехватываю его за талию, подкидывая его таз чуть выше, и пока развожу ему ноги, молчаливым требованием ладоней призывая задрать колени и держать их согнутыми.       Я вхожу в него медленно.       Учитывая, как давно у нас не было секса, получается, что всё-таки вторгаюсь. Тэхён сумасшедше тугой и плотный, у меня от него мурашки, у него от меня — влага в уголках глаз. Я знаю, что сейчас дарю лишь дискомфорт, но мы проходили через это множество раз, и мне известно, что с минуты на минуту всё встанет на свои места.       Держась на вытянутых руках, я сцеловываю неприятные ощущения с глаз, трусь носом в щёки и ласково лижу его губы, пока толкаю таз вперёд до полного прикосновения к бёдрам и ягодицам.       Там я благоразумно замираю, ожидая его разрешения и готовности.       Всё это время мы целуемся.       Всё это время моё сердце срывает голос и лопается клапанами. Внизу живота жжёт капающим воском и бурлит густым растопленным золотом.       Я целую Тэхёну шею, облизываю ушную раковину и изнываю внутри него роем пульсаций.       Тэхён целует мой подбородок по всей линии, поднимается к скулам, массируя загривок, и тихо говорит:       — Можешь двигаться.       И я… делаю, что велено.       Выпрямляюсь на руках и двигаю тазом.       Слегка назад. До упора вперед.       Искры перед глазами идут рябью.       Чуть назад. До глухого шлепка вперёд.       Снова и снова.       Неторопливо назад, порывистым толчком вперёд.       Снова и… снова.       Наслаждение внутри кипит в крови настолько невыносимо, что мне приходится стиснуть зубы.       Тэхён дышит ртом и распахивает глаза, медленно раскачиваясь от моих манипуляций.       Его взгляд уже другой.       Осоловелый и манящий. Поджигающий во мне весь хворост самообладания.       Я держу себя в руках до тех пор, пока он не начинает… звучать. Пока его лёгкие не переходят на красивый редчайший язык — сначала осторожно и на пробу первыми страницами букваря, потом короткими слогами, и наконец венцом каждого моего толчка — гулким коротким постаныванием на выдохе.       Это становится последней инстанцией благоразумия.       После неё меня окончательно кроет.       После неё я слетаю с терпеливых платформ, обрушиваюсь на Тэхёна сверху и соприкасаюсь кожей, видя перед глазами только вспышки болезненной истомы.       Моих толчков становится очень много.       Моих толчков с лихвой хватает для того, чтобы чёртов матрас под нами начал постепенно елозить по полу.       Пока я вбиваюсь, Тэхён откровенно стонет, с силой сжимая мне лопатки, но мне этого недостаточно, мне этого мало, мне нужно доставить ему столько же удовольствия, сколько получаю сам, нужно найти правильный угол, и я бьюсь о его ягодицы опять и опять, пока наконец не попадаю в комок нервов и не слышу долгожданный результат — отзывчивый протяжный крик, взлетающую к потолку визгливую гласную и сразу за ней удушливый, спотыкающийся шёпот, в котором мое имя сплетается с упоминанием господа, тая в горячих углях учащённого дыхания.       По моему телу колючей ошпаренной волной проходит замыкание. Я сохраняю угол проникновения и долблюсь в него, срываясь с цепи, зарываясь Тэхёну в шею, и как дурной зверь кусаю, зализывая и сопя.       Он перестаёт держать колени поднятыми и обхватывает ногами мои бёдра, сжимая до тесного влажного трения. Его член зажат между нашими животами, истекая и пульсируя, весь он горячий и влажный, мы оба очень взмокшие и клейкие, кожа липнет разводами пота, скользит тающим льдом, делая шлепки бёдер о ягодицы похабно звонкими. Внутри Тэхёна невыносимо хорошо, я люблю его порывисто и взахлёб, собственное тело кажется лихорадочно изнывающим, но я не притормаживаю ни на секунду, я просто вбиваюсь, разнося бесконечный рой хлопков, вторгаюсь, беру и беру, тараня любимого человека, как какой-то бессовестный захватчик, дурея от его пронзительных утробных вскриков, от того, какой он наконец отзывчивый, пылкий и полный жизни, с какой требовательной лаской его руки шарят по моей спине и скатываются к ягодицам. Я хочу его, даже пока беру, я задыхаюсь от того, как люблю его, и, не в силах держать это в себе, шепчу ему, что люблю его, бормочу раз за разом рвано и тяжело, потому что мне не хватает объёма лёгких. В ответ он сильнее сжимает мои бёдра и вплетается пальцами в загривок, но ничего не говорит, потому что захлёбывается стонами, мыча и немного хныча, я ничего больше не слышу, кроме звуков, которые мы производим, а ещё я не железный и чувствую, что не смогу продержаться даже пять минут, отдаваясь в настолько бурном темпе. Впереди у нас вся жизнь, я стараюсь кричать это про себя, чтобы не бояться закончить, чтобы не страшиться снов и пробуждений, и поэтому заставляю себя приподняться, снова оперевшись на руки, и дать понять, что меня не хватит надолго.       У Тэхёна раскрыты губы, горящие румяные щёки и увлажнённая потом линия растрёпанных волос. От моих толчков его подбрасывает на матрасе, он слегка выгибается и вонзается в меня глазами с разбега.       В момент, когда это происходит, я висну гильотиной на смолистых рядах его густых ресниц. Блики взрывной алмазной крошки дрожат на дне его зрачков, поражая меня какой-то немыслимой вероломной атакой. Она пересекает меня вдоль и поперек, оставаясь ноющей болью в груди, от которой надламываются брови.       Восхищение, любовь и страсть оборачиваются внутри меня в один клубок, вытесняя из меня неконтролируемое жалобное мычание.       Я выдыхаю с надломом:       — Я тебя, блять, люблю. Люблю, слышишь? Я за тебя под колёса лягу и буду смирно ждать.       Я целую его с грязной развязной жадностью, кусаю подбородок, а потом порывисто выравниваюсь, вставая на колени и настойчиво сжимая пальцами его бока.       Слегка поднимаю над матрасом и… совсем слетаю с катушек, насаживая его на себя и вбиваясь навстречу слишком отчаянно и неряшливо.       Тэхён обхватывает мои запястья пальцами, вскидывает подбородок и мучительно протяжно выстанывает:       — Госпо-ди Бо-о-же, Чон—гук…       На слогах его голос троит, как голос — у лопастей вентилятора, а я кое-как процеживаю сквозь сжатые зубы и ноющую челюсть:       — Я бы делал… это с тобой… целую, блять… вечность.       Тэхён мычит короткими резвыми нотами, жмурится и сипит:       — Чон—гук, я… сейчас…       — Давай, заяц, — и рычу, вбиваясь в него до жалящего покалывания кожи на бёдрах.       Она чешется и болит, влажные шлепки звенят у меня в ушах, всё так гармонично опошляя, влага собирается разводами под пальцами, я замечаю, как с моего лица Тэхёну на грудь приземляется капля пота, весь его живот испачкан разводами предсемени и пота, он стонет в голос, подходя к пику, я — очевидно тоже, раз начинаю издавать эти хриплые сдавленные стоны. Совсем не щадя, я добиваю себя, опуская глаза, чтобы посмотреть, как плотно и беспорядочно проникаю в любимое тело, как двигаюсь в нём, как растягиваю тонкое кольцо кожи, ставшее теперь почти алым. Это пошло, влажно, похабно, но мне сносит башню не это. Меня добивает сиплый протяжный крик, с которым Тэхён кончает, сотрясаясь всем телом, разбрызгивая густые капли по бешено вздымающемуся животу.       Внизу моего в тот же момент лопается накалившееся стекло несостоявшихся ёлочных игрушек.       Я закатываю глаза, разливаясь стоном, и на мгновение слепну, видя перед собой лишь калейдоскоп цветных пятен. Губы беспрерывно чертыхаются, сердце долбит изнутри наковальней, отстреливая в уши, я валюсь на Тэхёна сверху, рвано качая бёдрами в последних дозах утоляемой жажды, сразу же зарываясь ему во взмокшую шею.       Тэхён подо мной тяжело и часто дышит. Я чуть смещаюсь, чтобы не придавливать весом, целую его в шрам над ключицей, потом в плечо и обессилено дышу до тех пор, пока этот укромный участок не превращается в жаровню. Влажную, мокрую и маслянистую, как измазанные в подсолнечном масле пальцы.       От Тэхёна пахнет потом, солью, гелем для душа, сексом и моим персональным раем.       Я чувствую его поглаживающую ладонь в своих волосах, ощущаю, как он прикасается губами к моему уху, и думаю, что, если он вдруг встанет и выйдет из комнаты, я не переживу.       Это странно и дико, но я понимаю, что сейчас решаются две вещи. Сохранность моего сердца и продолжительность моей жизни.       Вот так просто. Роковой случай. Весь я не в своих руках.       Я всё ещё внутри. Я не могу сдвинуться.       Сглатываю, смачивая пересохшее горло, чувствую пульс в ушах и жмурюсь до разноцветных пятен, стараясь не сжимать его талию слишком сильно. Пальцы влажные, сползают, кожа где-то внизу зудяще пощипывает, сердце подо мной глухо пробивается к моему учащённым ритмом барабанов, которые знаменуют смену целой эпохи. Эпохи глупого несчастья, прилипавшего к моим босым ступням.       Мне очень жарко, влаги в таком избытке, что сначала кажется, будто по моему плечу скатывается пот, из-за него там же пощипывает, будто из-за попавшей на царапину соли, а потом я понимаю, что Тэхён задерживает дыхание — то приходит в движение грудной клеткой, то замирает рваными паузами, настораживая и поглощая весь мой фокус одним этим фактом.       Догадка стискивает горло, побуждая немедленно поднять вес на локти и вынырнуть из чужой парниковой оранжереи.       У Тэхёна раскраснелась кожа, окончательно взмокли волосы, весь он выглядит, как искушение никогда-никогда не покидать этой комнаты, этой постели и лежать годами внутри него, всматриваясь в проекции разных галактик, выведенных на его роговице.       Сейчас мерцающей и влажной, пускающей по моей коже разряды тока будоражить кровь и поднимать дыбом волосы на затылке.       — Что такое?..       Я спрашиваю сипло и беспокойно.       Тэхён мотает головой.       Облизывает пересохшие губы.       Я собираюсь выйти из него, дать пространство, снять груз, но он хватается за мои плечи и давит их вниз:       — Нет, нет. — Его голос заметно хрипит. — Побудь внутри.       Я слушаюсь, пытаясь не напрягаться, всматриваюсь и дурею.       — Почему ты плачешь?       Тэхён пожимает плечами. Словно не знает. Не понимает сам.       Он выглядит катастрофически уязвимым, на дне его глаз жмётся по углам осторожная сберегающая нежность, и в пятнистой накидке из отпечатков моей страсти она вызывает душераздирающее желание упасть к чужим ногам и пообещать собрать с неба все чёртовы звёзды, набрать из них ванну и уложить Тэхёна в нее, чтобы он искупался и был избавлен навечно от всех бед, терзаний и шрамов беспощадного рока.       Когда его пальцы ласково обводят подушечками мои губы, я вдыхаю чуть рвано и собираюсь снова подать голос, узнать, как он себя чувствует, но не успеваю произнести даже первое слово, как в дверь на мансарду со всей дури вбивают кулак, заставляя нас двоих одновременно вздрогнуть и синхронно обернуться ко входу.       На мгновение — одно беспощадное и колючее — я думаю, что это тот самый рок в лице кого угодно гнусного, даже грёбаного Кенсу собственной персоной, или сотни его озлобленных клонов, явившихся придушить моё счастье, забив его в процессе ногами.       У меня успевает сжаться до боли сердце, а потом из коридора сквозь щели влетает разъярённый крик:       — Я, блять, надеюсь, вы закончили! — И принадлежит он, мать его, чёртовому Милки. — Не вздумайте повторять и заходить на второй круг! Тут тонкие стены, сукины вы дети! — За закрытой дверью его голос приглушен лишь немного, в остальном это озлобленные свирепые вопли скачущей на месте гориллы. — Если я ещё раз услышу, как вы трахаетесь, Чонгук, я повырываю все твои цветы, покарябаю твою машину и сожгу все ваши вещи, когда вас обоих не будет дома! Я клянусь богом! Вы, блять, тут не одни!       В конце он пинает дверь, на этот раз как будто уже ногой, снова обзывает нас очень непристойно, а потом наконец оставляет в покое, с грохотом удаляясь вниз по лестнице.       Я выдыхаю с шумом и потребностью на секунду зажмуриться. От облегчения каким-то образом даже начинают пульсировать кончики пальцев.       В масленом мраке закрытых век скрипучие подошвы совести отстукивают всего мгновение — я понимаю, что уже поздно, что завтра ребятам на работу, подозреваю, что мы разбудили добрую половину и, вероятно, влетели камнями отзвуков даже в окна дома Наны, если учесть, что наши собственные так и остались открытыми на проветривание. Я осознаю, что брачные игры тут никому в таких объемах не сдались, не забыл, что у нас был договор, что сюда никто не приводит пассий, а если приводит, то клянётся предками не устраивать порно-трафик с усилителями звука, бьющего по слуховым каналам даже предполагаемым кротам, поселенным где-нибудь в подполе. Чёрт, да я отличный сосед, который прекрасно понимает, что правила совместного проживания — не пустой звук, но, если Милки сейчас долбанет по двери повторно и вякнет что-то ещё, клянусь: я привяжу его к стулу на кухне, заклею рот скотчем и посажу пялиться на рыбок, рефлексируя и задаваясь экзистенциальными вопросами собственной морали.       Я на самом деле успеваю подумать даже о том, что, ежели все остальные целым отрядом явятся сейчас к нам под дверь, я привяжу их всех, рассажу рыцарями круглого стола и даже пообещаю посвятить в сэры-пэры, если они обдумают своё поведение и до них, чёрт возьми, дойдёт, что мне до́лжно дать несколько льгот, до черта́ и больше поблажек и простить наплевательское отношение к правилам, потому что я, господи боже, выстрадал их через такие, мать их, тернии и топи, что никому тут такого и не снилось. Если бы я был способен помнить о приличиях, это означало бы, что здравомыслия и уважения ко всем у меня больше, чем любви к Тэхёну, а это, говоря откровенно, даже звучит нелепо, здраво мыслю я и без того до неприличия часто, а вот держу в руках самое дорогое, наконец прикасаясь к нему и выдыхая в губы, — впервые за несправедливо много времени. Мне не стыдно, это просто данность: мир может подождать в очереди, скроля ленту тик-тока, потому что я только что занимался любовью, и, если кто-то не осведомлён, что во Вселенной нет ничего, настолько же привилегированного, как она, это вот даже близко не мои проблемы.       У меня, получается, их вообще больше нет.       Проблем.       Только мелкие неурядицы и прочая дребедень, о которой нечего и переживать.       Куда важнее собрать с лица Тэхёна плоды жадного любования и ощутить, как по-прежнему умопомрачительно жарко и тесно внутри его гостеприимного тела.       Я тянусь одной рукой к его лицу, стираю слёзы с щёк, разглаживаю нервно взмокшие брови, задеваю нечаянно ресницы, они щекочут мне пальцы, и я из-за этой крохотной детали совсем-совсем сдаю, как самый хрупкий лирический герой, у которого от избытка чувств начинают ощутимо подрагивать руки.       — Всё нормально? — Почему-то я почти шепчу. — Тебе же было хорошо?       Тэхён цепляется за мои плечи и смотрит кричаще пронзительно.       — Мне было потрясающе. — Его голос тихий, но тяжёлый. — Сумасшедше потрясающе, Чонгук.       У меня всё приятно сдавливает в районе солнечного сплетения.       — Ты сумасшедше потрясающий, Тэхён.       Меня распирает от желания делать ему комплименты, кричать о том, что я на седьмом, чёрт возьми, небе от счастья, в эйфории, неге, восторге, и ему придется тоже заклеить мне рот скотчем, потому что я рискую разразиться комплиментарными визгами, как минимум, до утра, прерваться на глоток воды и продолжить с места, на котором закончу.       Но в итоге мне не дают даже начать. Уже качают головой, размыкают губы, готовые возразить, обмакнуть мгновение в бочку самобичевания — я вижу по глазам, по ряби лица, по надломленным бровям, чувствую по слегка сжимающимся пальцам на своей коже, и поэтому склоняюсь ближе, задеваю губами его — искусанные и цветущие буйным малиновым цветом, чтобы выдохнуть в чужое горло:       — Тш-ш-ш. — Мягко потребовать: — Не спорь.       А после поцеловать медленно-медленно. Тягуче вязко, мокро-влажно, распирающе глубоко — так, что в процессе у меня опять простреливает внизу живота и я бессознательно нащупываю рукой тэхёново бедро, сжимая и ненароком пачкая пальцы в подсыхающих выделениях.       Из-за концентрации ощущений бессознательно опять вдавливаю Тэхёна в матрас, вжимаясь бедрами, а это, пожалуй, уже перебор для его чувствительных мышц ниже пояса, посему мне в горло влетает сдавленное мычание, я его глотаю, отвожу таз и заставляю себя отсоединиться везде и сразу, садясь на пятки и осторожно покидая чужое нутро.       Тэхён смотрит на меня из-под прикрытых век, пока вслепую трёт щёки ребром ладони и слегка качает согнутыми в коленях ногами, касаясь моих бёдер.       Я ничего не могу с собой поделать, рассматривая его с жадностью очарованного безумца, у которого, готов поспорить, пылают глаза, пока спускаются с его лица по крепкой шее с подвижным кадыком к очерченному размаху ключиц, возле одной из которых всё ещё ютится шрам, родом из нашей общей истории.       «Мало ли что ты против, это мое дело — защищать тебя, выбери себе другое».       Нам было едва-едва двенадцать.-       Сейчас почти по двадцать пять. Мы чертовски много пережили, предостаточно о себе поняли, но, наверное, это вот кредо стоило бы пересмотреть и подправить. Всё-таки годы показали, что защищать, оберегать и пытаться любыми способами уберечь, оказалось всё-таки прерогативой, как ни крути, общей, и это, конечно, говорит о нас больше, чем эти хаотичные брызги страсти, покрывающие вздымающийся живот, которого я касаюсь пальцами, кружа подушечками вокруг пупка. По коже Тэхёна из-за этого вверх и вниз разбредается точечный парад гусиных лапок, которые я прослеживаю до вставших бордово-розовых сосков.       — Ты так чудесно стонешь. Ты такой красивый. — Наверное, я бормочу. У меня в горле хлюпающий сироп, стекающий густыми каплями по пищеводу. — В тебе так восхитительно, Тэхён, я просто дурею. — Поднимая глаза, сталкиваюсь с искристыми орбитами его пронзительных и мокрых. Не в силах выдержать их сбивающую с ног откровенность, я облизываю губы и почему-то сам от самой макушки до пят покрываюсь мурашками. — Я с ума по тебе схожу. Мне не верится, что всё это взаправду.       А потом я оставляю поцелуй на чужой коленке и сбегаю от потенциальной тишины, отталкиваясь от матраса.       Поднявшись, избавляюсь от презерватива, скидывая в маленькую урну под столом, шлёпаю босыми ногами, собирая с разных концов столешницы пачку влажных салфеток и початую бутылку воды. Воздух в комнате липнет к коже чужеродным налётом, усиливая желание скорее вернуться к Тэхёну и закутаться в него, как в нагретое паром махровое полотенце, отказываясь высовывать нос и отвлекаться на прочие раздражители.       Когда опускаюсь коленями на матрас, Тэхён всё ещё лежит в том же положении, но приподнимается на локте, принимая из моих рук бутылку воды. Пока он пьёт, я наблюдаю за сокращениями адамова яблока и до хруста сжимаю в руках бедную пачку салфеток. Потом мне передают воду, я осушаю до дна и одновременно успеваю отвести свободную ладонь, когда Тэхён тянется взять из неё салфетки.       Отбросив бутылку, я делаю всё сам.       Открываю пачку, подбираюсь к чужому животу, стираю сперму, вытираю ещё раз медленно и нежно, а Тэхён сопит и смотрит, я чувствую взгляд щекочущей кистью на кончике носа, щёлкаю пластиковой крышкой пачки, откладываю ее с использованными комками салфеток подальше и завершающим этапом опускаюсь антибактериальными поцелуями по коже живота, вдыхая с неё ненавязчивый лимонный запах.       — Готово. — Ловлю исподлобья проникновенный взгляд, позволяя себе тихую улыбку: — Всё ещё не могу поверить, что мне можно прикасаться к тебе, не опасаясь, что ты откусишь мне ухо.       Тэхён в ответ не улыбается.       Он всё ещё подпирает себя локтем и смотрит на меня из-под взмокших прядей, запорошивших лоб, неотрывно и катастрофически радикально, так, что я замираю, не понимая, чего ожидать и нужно ли начинать переживать.       — Чонгук.       Он звучит так, как будто сейчас достанет ножницы и перережет линию моей судьбы.       Я из-за этого медленно выпрямляюсь, застывая скульптурой между его ног.       — Я не имею права говорить это. — Тэхён не моргает. Его тон — как строгая воля умирающих. — Но ты — смысл моей жизни.       Я прикрываю глаза, выдыхая.       Пройдет ещё немало времени, прежде чем я перестану вздрагивать от любого шороха. Это издержки. Они у каждого из нас индивидуальные, и с ними пока что можно только смириться.       — Имеешь. — Я протестую. — И это обоюдно. Я чувствую, что живу, только когда знаю, что ты рядом. Так было всегда.       Тэхён сжимает ладонь в кулак, не отрывая от меня взгляда.       Он говорит с надломом:       — Я боюсь оступиться. Ужасно боюсь снова причинить тебе боль.       Что-то в его тоне расходится колючей щекоткой у меня в груди. Тревожный спазм окатывает влажную кожу морозным оцеплением домыслов:       — Ты ведь сейчас не подводишь к чему-то?       Получается тише, чем я планировал. Получается настороженно.       Тэхён мечется по моим глазам переполненными звёздами своих:       — Подвожу? К чему?       Он не понимает.       А я сглатываю, надеясь, что просто излишне паранойю.       — Просто скажи, что я ошибаюсь. Что это был не просто утешающий подарок с твоей стороны, и ты не готовишься сказать мне что-то, что меня уничтожит.       — Боже мой, конечно, нет. Нет. — Он частит, я выдыхаю. Мне только что спасли жизнь, сердце, голову и все чёртовы планеты Млечного пути. — Утешающий подарок с моей стороны? — Тэхён тем временем хмурится. Ищет что-то в моих глазах, и, кажется, находит, сокрушённо вздыхая. — Ты не понимаешь, да?       — Не понимаю. Объясни.       — Ты забрал меня к себе. Впустил в свой дом, подпустил к своим друзьям, к своей семье. — Он тянет руку к моему лицу и ласково зачёсывает свисающие пряди чёлки мне за ухо. — Дал мне возможность не бояться засыпать и желание просыпаться по утрам. Ты по какой-то причине всё ещё продолжаешь меня любить. — Большой палец душераздирающе нежно проводит по моей щеке, пока глаза напротив сверкают весом того, что хотят донести слова: — Всё это — твои подарки мне, Чонгук. Твои поступки по отношению ко мне. Как и этот секс.       Я млею от прикосновений, но остаюсь предельно настойчивым:       — Я не со всем согласен.       Мне дарят улыбку, сотканную нитками ласковой грусти сочетаться и контрастировать идеальными полюсами:       — Само собой.       Договорив, он мягко опускается обратно на подушки, продолжая смотреть на меня из-под опущенных век. В комнате всё тот же полумрак, жёлтое пятно светильника касается Тэхёна остатками широкого диаметра, выделяя правую половину лица, затемняя цвет волос, кожи и глаз. Его грудь вздымается, подвижные мышцы мягкого живота всё ещё пахнут лимонными салфетками, оставшимися отдушкой и на моих пальцах. Я сижу между его расставленных ног, пресекая любое личное пространство, чувствую исходящий жар, внешние сквозняки и мои внутренние бурные потасовки.       Я смотрю на него и думаю о том, что совершенно точно люблю себя всецело и полностью, но при этом на самого себя я никогда бы не смотрел так, как смотрю на него. Не держал бы в руках так, как намерен держать его не одну эту быстротечную жизнь.       Сам себе я верен не настолько, насколько предан ему. Себя подвести я могу. Его — ни за что. В этом так много откровенно безоружного и безукоризненно преданного. В этом кошмарное полчище незаурядной философии и вместе с тем целые составы житейской обыденности.       Дядя Сун как-то сказал, что на самом деле люди любят очень и очень редко. Любят в целом, в частности и в любых смыслах. Большую часть времени они либо притворяются, подстраиваясь, либо принимают за любовь то, что ей не является. Или вовсе не придают значения, просто проживая жизнь так, как у них получается. Мало кто по-настоящему любит себя, или своих родителей, или друзей, партнера, даже питомца или на худой конец свой дом, работу или магазин у дома, в который постоянно ходят. Так всё устроено. «Любить — это сложно и, к счастью, дано не всем. Ничего в этом страшного, единственное, что беспрекословно важно иметь в этой жизни, Чонгук, это лишь доброту, остальное — всё-таки по возможности. А тебя, понимаешь, угораздило уметь любить и, вместе с тем, ещё и быть слишком добрым. Посему тебя по жизни шатает и трясёт, как самолет в зоне турбулентности. Это судьба всех, наделённых двумя дарами за раз. Я тебя, конечно, обучу, как быть спокойнее, но основная наша задача, дружок, всё-таки принять себя такого с распростёртыми объятиями и сделать это своей суперсилой. Справишься, как считаешь?».       Справлюсь, дядя Сун.       Мне бы только ещё немного помочь.       Желательно прямо сейчас:       — Мне очень важно кое-что уточнить.       Тэхён не ждёт ни секунды:       — Уточняй.       Я ныряю на глубину и формирую первый вопрос:       — Могу я считать тебя своим?       Тэхён, очевидно, считывает мой тон, и вид, и надрывную торжественность, которую я не берусь ничем маскировать. Он смотрит мне в глаза, пока снова поднимается — на этот раз выпрямляя спину и садясь ровно, по-прежнему ограждая меня от мира надёжной баррикадой своих ног.       Оказавшись вплотную, так, что между нашими лицами остаётся меньше тридцати сантиметров, мне отвечают:       — Я твой и есть.       И, слава богам, звучат внушительнее, чем все в мире церковные колокола, выражающие торжество духовенства.       — Я имею в виду, окончательно, Тэхён. Как раньше. — Я благодарен до дрожи в груди, но, чтобы справиться, чтобы обзавестись суперсилой, мне нужно больше. — Чтобы я перестал бояться, что ты уйдёшь или уедешь без предупреждения.       Он шумно вдыхает и надломленно выдыхает. Мечется глазами по моему лицу и находит горячими ладонями мои запястья на коленях, мягко окольцовывая:       — Мне ужасно жаль, слышишь? Я знаю, что это было подло. Ты просил так не поступать. Не уезжать, не поставив тебя в известность. Я просто не знал, как оставить тебя, как сделать всё правильно, я измучился, и мне стыдно, Чонгук, очень стыдно, не думай, что то решение далось мне легко, хорошо? Всё время я только и видел перед глазами твоё лицо. То, как ты просишь, чтобы я не уходил, не попрощавшись. — Он качает головой, горько усмехаясь глубоко-глубоко в себя. — Будто я умею с тобой прощаться. Будто мне это вообще под силу. — Его пальцы оглаживают мои кисти бархатными щекочущими лентами. — Мне ужасно жаль, что я заставил тебя так много переживать. Я никогда не хотел причинять тебе боль, я не пы…       — Я знаю. — И перехватываю его руки, отбирая инициативу. — Я прощаю. И прошу. Если что-то не дай бог случится, если тот же Кенсу снова придумает очередную угрозу, не скрывай это от меня. Ничего от меня не скрывай. — Слегка трясу его за ладони, пытаясь вложить смысл в каждое слово, показать, что это жизненно важная просьба, аварийная, чрезвычайная и не терпящая отклонений ни на одну чёртову координату. — Я хочу, чтобы ты понимал, что значит ответить мне да. Это железно осознавать, что, попытавшись пожертвовать собой, ты пожертвуешь и мной, что, спасая меня ценой себя, ты всё равно уничтожишь обоих. Я не смогу жить, каждый раз ложась спать с мыслями о том, а не сговорился ли ты с моей мамой, чтобы сбежать от меня, пока я сплю. Мне нужно знать, что ты не оставишь меня ни при каких обстоятельствах. Что осознаёшь, что со мной будет, если ты это сделаешь, даже отталкиваясь от великих помыслов или романтических идей самопожертвования. Мне будет неважно, почему ты ушел. Я буду видеть только отсутствие. Только уход. Мне нужно, чтобы ты это понял. Очень нужно, Тэхён. — Под конец у меня немного проседает голос. Как часть плота, от груза уходящая под воду. — Ты меня услышал?       Глаза напротив — котлованы боли, вины и сожалений.       А потом вдруг поверх них всех, оттесняя и сдавливая, мелькает… решительность.       У меня из-за неё не в порядке сердце.       Тэхён облизывает губы, не отрывая от меня взгляда:       — Услышал.       — Пообещай, что не будешь ничего скрывать, как хотел сделать в этот раз. Для меня это очень серьёзно, Тэхён. Я мог проснуться и не найти тебя абсолютно нигде.       — Я обещаю, что такое никогда больше не повторится.       Он звучит тихой клятвой человека, добровольно переступившего порог исповедальни.       Я благодарен, но не в силах затормозить:       — Мне было больно. Очень больно. Я не пытаюсь устыдить, я говорю для того, чтобы ты понял, как мало тебе нужно сделать, чтобы уничтожить меня. Я весь в твоей власти даже сейчас. Если ты скажешь мне нет, мне кажется, я сойду с ума от горя.       Тэхён коротко мотает головой, поспешно подрывается ещё ближе, влетая в меня запахами тепла и фруктов, накрывает мои губы своими отчаянным порывом, замирает на секунды, а потом так же стремительно отстраняется, захватывая моё лицо в ладони:       — Да. — Его глаза мерцают, раскрашивая ночь немыми залпами фейерверков. — Я говорю тебе да. Тысячу раз да. Чёртов миллиард, если тысячи тебе недостаточно.       Я чувствую, как предательски щиплет глаза, пока рот всё никак не уймется:       — И я могу прекратить ждать, что тебя у меня уведут?       Тэхён неожиданно влажно фыркает, зачёсывая пальцами мои снова напавшие на лицо волосы:       — Как будто это кому-то под силу.       — И, если кто-то спросит, я могу представить тебя своей парой? — Вслепую нащупываю место нашей общей татуировки в парнике чужого лобка, не зная, как сдержать в себе потребность трогать и ощущать везде и сразу. — Чтобы все вокруг знали, что мы не просто соперники, соседи или друзья, чтобы все были в курсе, что мы знаем друг друга с детства, что начали встречаться, когда нам было по пятнадцать, что, расставшись на время, всё равно сошлись снова, что я за тебя убью, а ты убьешь за меня, что я тебя трахаю, а ты трахаешь меня, и всё это по такой блядски сильной любви, что никому такая не снилась?       — Да, Чонгук. — Он кивает, ослепляя выразительностью взгляда и неоспоримостью тона. — На всё. Всё, что ты только захочешь, любовь моя.       Я сделан не из титана и не снабжен достаточной бронёй.       А если она-таки есть, слова Тэхёна всё равно по температуре выше, чем в любой кузнице, так что немудрено, что сейчас все мои доспехи стекают расплавленными подтёками, оставляя на щеке зудящий мокрый след.       Это не страшно, это не отвлекает, это дает ещё больше сил:       — И, если появится кто-то новый, и ему приглянется Ментос или Сильвер, кто-то рядом сможет спокойно сказать: не теряй время, дружище, эти двое видят только друг друга и собираются умереть в один день, и этот день — не сегодня?       — Да, Чонгук, сможет. — Тэхён льнет, сцеловывая слезу губами с моего подбородка. — Обязательно сможет. Непременно.       — Хорошо.       Это я шепчу, обхватывая Тэхёна за талию и подсаживая к себе на колени, чтобы повязать верёвками рук и прижать к себе намертво, уткнувшись носом в шрам на ключице.       Так я чувствую жар его паха, упругую мягкость члена, вжимающегося мне в живот, влажность кожи и бешеный ритм сердца, пульсирующего жилами в районе обнажённой шеи, в которую я опять зарываюсь, расцеловывая жадными захлёбывающимися мазками, вцепившись одной рукой в тёплый затылок и бормоча совсем уж необузданно и распято:       — Спасибо, что вернулся, что остался, спасибо, что ты у меня есть, пожалуйста, никогда меня не покидай, никогда никуда не пропадай, будь всегда рядом, правой рукой в бизнесе, второй тарелкой за семейным ужином, кем только захочешь, только будь…       Тэхён сжимает меня бёдрами, рвано выдыхает, а потом я чувствую его руки на своей голове, покорно даю отвести себя от его шеи, чтобы с налёту наткнуться на губы, остервенело атакующие мои. Поцелуй становится грязным, пенящимся, излишне мокрым и чавкающим. У меня из-за него всё опять к чёртовой матери твердеет и раскаляется, у Тэхёна мгновенно тоже, он пачкает мне живот, терзая рот резкими оборотами рычащих движков, снося мне напрочь крышу, я лапаю его и хочу опрокинуть на спину, чтобы хоть что-то сделать с тем, из-за чего нас трясет, но мне не дают, отрываются, наспех стирая ладонью слюну с моего подбородка, соскальзывают, забирают с пола очередной презерватив, рвут зубами, сплёвают кусочек фольги, раскатывают резинку по моему члену заметно подрагивающими пальцами и уже собираются снова на меня залезть, совершенно, мать его, себя не щадя, но я мальчик сноровистый — торможу за талию, рычу одно конкретное слово, дожидаюсь, когда мне впихнут в ладонь пузырек, лью на член, на пальцы, тороплюсь и дёргаюсь, мы оба торопимся и мельтешим, как два идиота, урвавшие возможность передёрнуть где-то в школьной, мать её, кладовке, выпросившись с урока каждый под своим предлогом.       Тэхён едва даёт смазать его, сразу же седлает и, заведя руку за спину, вводит в себя мой дурной и вопиюще разбухший от этой сносящей крышу вседозволенности член. Вводит одним махом, погружает до основания, вжимаясь мне в бёдра мягкостью пятой точки, и сразу же, конечно, жмурится, вскидывая голову, отвлекая меня от убийственного ощущения обжигающей плотности.       — Больно? — Я держу его за талию, стараясь приподнять и немного выйти, но он сопротивляется, распахивает глаза, врезаясь в меня осоловелым взглядом сверху вниз:       — Ни одной секунды.       Его глаза горят. Так, как они горели раньше. У него дикого, ничего не стесняющегося, откровенного и во всем честного со мной.       У меня из-за этого простреливает в груди, а внизу болезненно жжется вплеснутой канистрой керосина.       Дальше всё смазано, быстро и неряшливо. Дальше у меня кричат от боли икры и мышцы бёдер, но мне начхать так же, как и на строптивого Милки и правила совместного проживания, потому что Тэхён на мне не то скачет, не то ползает, пытаясь отталкиваться от моих же плеч, а я держу своё крепко, вероятно, до отметин, и вбиваюсь навстречу, не меняя позы и не пытаясь облегчить общие потуги, хотя вполне себе мог бы, но мы излишне торопимся, не пытаемся попасть в ритм и сделать всё красиво, мы просто отчаянно жмёмся друг к другу, смазано вылизываем друг другу рты, щёки, уши и шеи, пыхтим, сопим и стонем, ударяясь грудью и, наверное, царапая спины, пока бурно и болезненно остро не кончаем одновременно, мыча друг другу в губы и сотрясаясь в треморе, больше напоминающем нервную лихорадку.       Потом мы тяжело дышим, отходя, и первое, что слетает у нас с губ спустя минуты передышки, это парное единомоментное:       — Милки нас убьет.       Мы оба хрипим, и оба после тихонько смеёмся, опадая на матрас и, улёгшись боком, смотрим друг на друга без слов, наверное, три сотни лет, пока остывают тела, простыни и начинают возмездно пощипывать истерзанные губы.       В начале четвёртого века Тэхён тихо спрашивает:       — Как твой висок?       Я искренне отзываюсь:       — Не знаю. Я напрочь про него забыл.       — Надо обработать и сменить пластырь.       Я потираюсь ступнёй о его икры, протестуя:       — Может, ну его? Не хочу сейчас двигаться.       — Надо, заяц.       Я несогласно мычу, придвигаясь, и ребячливо упираюсь лбом Тэхёну в грудь.       Таким образом отвоёвываю себе ещё целых десять минут простоя, в конце которых меня-таки поднимают, заставляют привести себя в порядок, обтирают, впихивают одежду, а после ведут на кухню в сумраке спящего дома, чтобы потом включить там свет и выбить из меня весь воздух.       При свете шея и не скрытые футболкой участки рук Тэхёна буквально заляпаны отпечатками моих рук, губ и несдержанных поползновений. Малиново-бордовые кляксы усеивают его кожу, как далматинцев — пятна, и я успеваю почувствовать вину и не на шутку испугаться того, что сотворил, даже этого не ощутив в полной мере.       Тэхён же спокойно достаёт из шкафа аптечку и оборачивается, ловя мой взгляд. Ему видно, куда он направлен, он всё прекрасно понимает, легко меня считывая, поэтому пересекает кухню, подходит вплотную и говорит:       — У тебя всё то же самое.       Я перевожу взгляд себе на руки, сразу же выхватывая доказательства чужих слов.       Бормочу:       — Я не чувствую.       — Аналогично. — Тэхён проводит носом по моей щеке, выдыхая: — Мне нравится всё, что ты мне даёшь. Как и раньше. Ничего не изменилось.       Я перехватываю его талию и невесомо провожу пальцами по отметинам на чужой шее.       Время опять останавливается, разбредаясь по щелям отсыпаться.       Вдыхая запах близости с кожи, я безоружно признаюсь:       — Я опять тебя хочу. Это дурдом.       Тэхён усмехается мне в щёку:       — У меня уже бёдра липнут друг к другу. Надо помыться.       — Предлагаешь сходить в душ?       — Предлагаю.       Я трусь щекой о его горячую и мягкую, канюча и жалуясь:       — Мне нельзя голову мыть. Врач сказал.       — Я тебе помою. Аккуратно. Ничего не заденем. Потом обработаем и сменим пластырь.       Ещё чуть-чуть — и я замурчу от счастья.       — А потом спать?       Тэхён тихо шепчет:       — Можно.       — Ты хочешь?       — Сейчас нет.       — А чего хочешь?       Тэхён чуть отодвигается, ловя мой взгляд:       — Давай по-другому, заяц. — Он смотрит мягко. Смотрит, ничего не скрывая, заводя свободную ладонь к моему затылку и массируя пальцами. — Чего хочешь ты?       Тебя. Мира на земле. Да счастья со здоровьем всем без исключения.       А ещё, конечно:       — Чтобы ты помыл мне волосы, помог обработать висок, а потом разрешил взять тебя ещё раз. — Спускаюсь ладонями к пояснице, соскальзываю ниже, осторожно оглаживая ягодицы: — Или ты меня, учитывая, что я уже здорово тебя истерзал.       Тэхён опаляет мне губы тёплым выдохом:       — Истерзал ты меня, когда я увидел у тебя в постели голую Имоджин, Чонгук, а там, наверху, ты меня не терзал. Ты возвращал меня к жизни. Как бы пафосно это ни звучало. Я всё ещё не думаю, что заслуживаю всё это, но, если хочешь правду, слушай. — Вплетаясь пальцами всё выше над моими позвонками, он говорит мне прямо в губы, переходя на шёпот и заколдовывая меня хрипотой сорванного голоса. — Я бы лежал под тобой безвылазно до следующей недели.       Я сглатываю, мирясь с потрескивающими поленьями в паху:       — Почему только до следующей?       — Ты просил взять тебя сзади. — Тэхён прижимается к моим губам коротким поцелуем. — Неделю потерпишь?       Что сделать?       — Нет.       Я достаточно натерпелся.       Мы оба, на самом деле.       Так что всем жителям этого дома хорошо бы обзавестись стальными нервами и, возможно, хорошим набором средств индивидуальной защиты органов слуха.       — Тогда до того, как все уйдут на работу?       Я киваю, захватывая его верхнюю губу своими.       Нехотя отпускаю, забираясь ладонью под футболку и нащупывая большим пальцем пупок:       — Принимается.       Тэхён смещается губами к моей щеке и тихо шепчет, почти наваливаясь на меня всем весом:       — Спасибо.       — За что?       — За всё, Чонгук.       Он словно задыхается. Я смещаю руки ему на спину и держу крепко-крепко, готовый закрывать его от всех ветров, невзгод и испытаний.       Может быть, так бы мы и стояли, пока не начало светать, но Тэхён вдруг легонько кусает меня за щёку, берёт себя в руки и отстраняется, говоря:       — Пойдем в ванную, пока все не проснулись.       И я, конечно, покорно иду по пятам.       Потом раздеваюсь, готовясь залезть в ванну, чтобы Тэхёну было проще орудовать лейкой, и в момент, пока он настраивает воду, а я стою голышом, разглядывая отметины на теле в зеркале, дверь открывается, впуская внутрь взлохмаченного сонного Милки.       Секунду льётся только вода.       На второй у Чимина вытягивается лицо и натурально дёргается глаз.       Спустя ещё три он свирепеет, кажется, даже лопающимися капиллярами глаз, и истерично взвизгивает:       — Да Вы, блять, издеваетесь?!       А потом вылетает пулей в коридор и хлопает дверью с такой силой, что предположительно будит таким образом даже тех самых кротов, что арендуют подпол.       Остаток ночи нас, к счастью, больше никто не прерывает.       Даже, когда я снова вбиваюсь в Тэхёна, а он чертыхается и стонет, и в процессе мы каким-то образом умудряемся сползти за пределы матраса и задеть горшок с Джеммой.       Правда, утром посреди завтрака, пока все остальные издеваются и дразнят нас, буквально тыча пальцами в шеи, Чимин один единственный сидит с угрюмым лицом и демонстративно на полной громкости смотрит видеоролик с говорящим названием «как починить дверной замок круглой ручки-защёлки с ключом и фиксатором».       От него исходят тяжёлые струны враждебности, каждая из которых немного прекращает опасно вибрировать только тогда, когда Тэхён примирительно укладывает перед Чимином ключи от Мазды со словами «компенсация за сегодняшнюю ночь».       Тот щурится, глядит исподлобья, пыхтит и мнётся, скрестив руки на груди и угрюмо зыркая на каждого из нас по очереди из-под надвинутого на лоб капюшона серого худи.       Он сидит так целую минуту.       А потом за него берёт слово Дюма.       Сгребает брелок и суёт ворчуну в карман на животе, тут же отмахиваясь:       — Да хер бы с ним, с этим неженкой! Мне вы вот нисколько не мешали. Я прислушивался, пытаясь по голосам понять, кто кого чпокает, но ни хрена не разобрал, у вас тональности одинаковые какие-то, расскажите доброму дяде Чанёлю, по ком сегодня всю ночь звенели колокольчики, а?       На фоне мужской голос из динамиков продолжает рассказывать, как чинить межкомнатные двери.       Нана воет протяжно отчаянное:       — Господи…       Минджэ, наверняка из добрых побуждений стараясь сместить чужой фокус, именно в этот момент решает доложить Дюме, что вчера мы с Тэхёном бурно мирились на этом самом столе и чуть не разбили его драгоценный аквариум.       У Чанёля из-за этого буквально отвисает челюсть.       Несколько секунд он просто смотрит на золотое трио рыб, вальяжно снующих в искусственном водоёме, а потом придвигает его к себе, раскидав чужие тарелки, и, уткнувшись носом в стекло, задушевно спрашивает:       — Значит, вы, крохи мои меньшие, были свидетелями непотребств? — Его глаза через прозрачное стекло из-за водных искажений становятся размерами с тэхёновы черничные маффины. — Так дайте же знак отцу-батюшке, кто из этих двоих альфа, а кто омега?       У Минджэ понуро опускаются плечи.       Нана с хлопком прикладывается ладонью ко лбу.       Милки, до этого притворяющийся обиженной душой тонкого нежного склада, вдруг взрывается несдержанным гоготом, едва не опрокидываясь со стула.       Глицин успевает схватиться за его плечо и толкнуть к столу, возвращая задирающиеся передние ножки обратно на пол.       Мы с Тэхёном переглядываемся.       Тысячи дней боли и недосказанностей стираются его улыбкой. Ласковой, светлой, влюблённой.       Он смотрит мне в глаза поверх своей кружки.       Его глаза сверкают. В них очень много всего. Я выцепляю главное: бесспорную любовь и укоренившееся чувство вины, которое ещё можно оспорить.       Я этим займусь.       Уже начал, если точно, пару часов назад созвонившись с дядей Суном и обрисовав тому ситуацию. Дядя Сун сказал, что моя бабуля уже молвила словечко, и что это прекрасно, что мы тут все такие предприимчивые и вовлечённые, но главным при всём при этом всё равно остаётся лишь личная готовность самого Тэхёна.       И вот эту готовность я вижу тоже. В верхнем ряду его ресниц и под нижним веком. На кончике носа и в уголке губ.       Губ, к которым я несдержанно прижимаюсь своими, когда Тэхён опускает кружку и тихо спрашивает «что такое?», заметив мой задумчивый взгляд.       Минджэ свистит.       Чимин за спиной вопит, что засудит нас к чёртовой матери.       Тэхён улыбается в поцелуй, а я вспоминаю первое правило перевёрнутого стакана и концепции титанового нимба, изобретённой специально для меня. Дядя Сун как-то изложил его тремя словами, процитировав, как сам заявил, персонажа какой-то русской пьесы.       Он тогда посмотрел на меня поверх очков и совершенно серьёзно уточнил:       — А судьи, Чонгук, кто?       Я тогда, само собой, не исцелился, внезапно и бесповоротно прозрев.       Но для начала впервые задумался:       А действительно — кто?