Титановый нимб

      Я понял, что плачу, гораздо раньше заключительной страницы.       Все они теперь во влажных пулевых отверстиях из слёз.       Боль внутри меня кто-то назовёт солидарной. Я бы вместе с тем определил её оглушающей. Из-за неё в ушах гул и шорох механизмов, о которых я ничего не знаю. Мне кажется, будто всё это время — время, которое я провёл на скелетах лежащих мертвецами букв — я был заперт в клетке на дне аквариума. Очень большого и запредельно глубокого, где каждая из стен сделана из стекла, чтобы каждый прохожий мог увидеть, как я барахтаюсь в агонии сожалений.       Сейчас меня уже выпустили, но страх погружения пульсирует паникой на уровне адамового яблока, и там вместе с тем немного дерёт наждачкой, как если бы я проглотил режущие бритвы угрызений совести, и они так бы и застряли лезвиями блендера у меня в горле.       Из-за слез аналогия с водным бассейном даже не кажется пафосной метафорой. Пелена перед глазами объёмная и кусачая, я смаргиваю, а она липнет бесперебойным пластырем, заставляя стол перед диваном левитировать в пространстве.       Белые листы в моих руках обжигают пальцы ледяными железными поручнями выведенного из строя фуникулера.       Правда хуже любой заснеженной пустоты.       Правда в том, что я недооценил масштаб чужой катастрофы. Знал, что она велика, но не подозревал, что настолько. Мне не следует себя винить или упрекать, потому что это никуда не приведет, но в этом-то и проблема: когда-то мне не следовало мстить отчуждением, но именно это я и сделал.       Жизнь очень забавная штука, которую сложно предсказать. Не порви я тогда точно такой же конверт, были бы у меня стопроцентные гарантии того, что Тэхён за эти три года убаюкал бы в себе значительно больше терзаний?       Виноват ли я во всём или только в некоторой части этих мучений?       Может быть, всё просто так устроено: если у нас есть совесть, мы обречены травиться собственными ошибками, пока они не начнут покрывать сознание трупными пятнами? И если так, то затем, пожалуй, и существует это лекарство — умение признать свою ошибку и просить за неё прощения от чистого сердца. Но дело всё в том, что это лекарство сыграет роль противоядия, только если те, перед кем мы несем вину, выслушав, скажут, что прощают нас и принимают извинения.       Именно так мне и следовало поступить. Но я выбрал искусственно тянуть почти три года, потому что не хотел отпускать своего обидчика. Я хотел, чтобы он во мне нуждался. Я тряс противоядием перед его лицом, пока он сдавал с каждым месяцем от концентрации яда, производя его внутри самого себя.       Дядя Сун всегда говорит, что всем в мире очень важно уметь прощать, принимая чужие извинения. Он всегда подчеркивает, что имеет в виду именно извинения, а не непременное принятие с распростёртыми объятиями, потому что это не может быть одинаково для всех: иногда нужно лишь простить, отпуская, а не возвращать в свою жизнь на прежнее место, потому что мы растём, полируя самоуважение, а значит имеем все основания желать чистоты там, где до этого уже наследили.       Как-то раз он сказал, что, вместе с тем, никто из обиженных не обязан непременно принимать извинения обидчиков, если они того не желают, но тогда им следует быть готовыми к тому, что сила совести этих обидчиков может быть достаточно губительной, чтобы в конце концов планомерно их уничтожить.       Этот разговор произошёл до того, как Тэхён приехал на остров, а потому я запретил себе думать о нём в этом ключе, выбрав вариант, при котором он не раскаивается, чтобы не рождать в себе новый повод для переживаний или сочувствия.       В этом, пожалуй, и состояло главное упущение.       Я не уточнил у дяди Суна, должны ли мы спасать обидчиков, когда они приходят за спасением. Не озвучил то, что крутилось тогда на языке. Не спросил, может ли такое быть, что, когда мы отказываемся кого-то простить и отпустить чужой грех, мы тем самым отказываем им в исцелении, а значит подсознательно считаем, что те, кто нанес нам обиду, не заслуживают быть здоровыми?       Головная боль на какое-то время становится нестерпимой.       Я встаю и вслепую пытаюсь стереть слёзы краем свитшота, царапая кожу грубой тканью.       Солнце всё так же беспечно разрезает гостиную кривыми трапециями через окна. После подъёма давление перескакивает, прочищая уши, и я могу услышать звуки перемещения по кухне, шуршание полиэтиленового пакета и журчание воды в раковине.       Я иду на звуки, будто совсем незрячий. Пространство впервые кажется мне шквально неспокойным, как палуба сырого чужеродного корабля.       На кухне по-прежнему не горит свет. Из освещения, как и в гостиной, только лужи солнца на потёртом временем полу.       Тэхён стоит спиной ко входу, чуть горбясь и опираясь ладонями в края столешницы.       Справа в раковине течёт вода, но он будто забыл об этом, застыв без движения всё с теми же кофейно-молочными тенями на открытых участках кожи.       На кухонных столешницах разбросаны продукты, которых там не было полчаса назад.       Я снова протираю глаза свободной от листов рукой, чтобы лучше разглядеть гору овощей, пачку муки и большой пакет креветок, который мы покупали с ним лично.       Мой человек изо всех сил пытается.       Сейчас — занимать руки.       Мой человек считает себя крошечным кунжутным семечком, и в этом целые сады дикорастущей иронии.       Лично для меня он больше Млечного Пути, и это только моя безответственность, что ему это невдомёк.       Три года назад он писал мне, что скучает.       Писал мне, что продолжает любить, обо всем так надломленно сожалея.       Я чувствую себя виноватым, глупым, сочувствующим и дурным.       Я сожалею, и я напуган.       Мне страшно пытаться гадать, всего ли касаются чужие слова о том, что «письмо актуально для него каждый божий день», сказанные мне ранее. Я должен спросить, мне нужно понять, и я пытаюсь протереть лицо снова и снова, выдыхая через рот, пока моё всё так и стоит спиной, олицетворяя всем собой оранжевый уровень опасности, после которого следует только критический красный.       Листы у меня в ладони расходятся веером. Их очень много, и все они — самый ценный материальный объект, который я когда-либо держал в руках.       У моего человека, оказывается, нет ни отца, ни матери. У него нет родных, нет знаний о родословной, нет даже бабушки, которая занималась бы йогой или делала бы расклады таро.       Мой человек не происходит ни на треть от такого ужасного выродка, каким является Ким Кенсу. Бездушной скотины, оказавшейся способной гнобить приёмного сына, посылать взрослых мужчин совершать над ним любое на их вкус насилие и с ехидным паскудством шантажировать информацией о местонахождении его родни, на каждом этапе издеваясь и мучая ребёнка, стратегически взращенного несчастной зависимой сиротой.       В какой-то циничной степени мне страшно приятен факт того, что ни Кенсу, ни его жена не приходятся Тэхёну настоящими родителями. И дело даже не в том, что они его не заслуживают. Будь я прозорливее, давно бы догадался, что не может кто-то, столь омерзительный, произвести на свет существо, настолько изумительное во всех своих проявлениях — от внешности до внутренней ауры. Я неоднократно утверждал, что Тэхён всегда казался мне происходящим от царей или императоров, умеренная монаршесть до сих пор опоясывает его всего, как тога — сенаторов в Древнем Риме, и было верхом глупости считать, что к этому имеет хоть какое-то отношение властолюбивый ублюдок, возвышающийся над другими.       Но, кто бы всё-таки ни имел это самое отношение, мне это совершенно не важно. Будь Тэхён хоть плодом генной инженерии, для меня нет и не будет никого лучше и дороже него во всём этом разномастном мире.       Мире, который сужен и продолжает сужаться до размера этих плеч и длины этого шага — короткого, невесомого, немного резкого, с которым Тэхён приходит в движение, будто вспоминая, что так нужно.       Он тянется к смесителю, останавливая поток воды, снимает с подставки у стены большую зелёную разделочную доску.       Его движения неестественны и заторможены. Моих и вовсе совсем нет. Я просто стою на пороге и как мышь в колесе вращаю гремящую оборотами мысль.       Я мог спасти нас обоих три чёртовых года назад.       Мог бы уберечь его и защитить.       Мне нужно было только выслушать. Или прочесть. Или сделать и то, и другое.       Но я не сделал ничего.       А он… он предсказал моё поведение прямо на первой странице послания, прочитав меня даже спустя столько времени, словно мы ни на день не расставались.       Он тоже видит сны. Сны, скребущие когтями прошлого. Должен ли я удивляться, что мы оба переживаем исковерканный вариант воспоминания в одной и той же локации с непрерывными звуками стрельбы? Готов поклясться, что в его голове это тоже корейские Эрик с Диланом, и, возможно, они не доходят по итогу до туалета в его версии, потому что добираются туда в моей, а они, эти версии, существуют как параллельные вселенные, перекрещиваясь силой наших болезненных сожалений.       В этом есть отвратительно жестокая романтика. В том, как мы одинаково бились в одни и те же двери, а выбивая их, находили за ними всё, кроме друг друга.       — Мне невыносимо жаль.       Мой голос похож на продырявленный, хлюпающий влагой шланг.       Тэхён сначала замирает, как пойманный вор, застигнутый врасплох внезапно нагрянувшими хозяевами.       И оборачивается точно так же — медленно, я готов поклясться, что в каждом движении его тела прослеживается трагическая покорность судьбе, будто он готовится увидеть наставленное на него ружье, уже снятое с предохранителя.       Но дело в том, что я безоружен.       Всё, что у меня есть, это горящая на языке бесполезность:       — С тех пор, как ты приехал, я мог каждый день говорить, что простил тебя и нуждаюсь в тебе, но вместо этого строил из себя обиженку, укрепляя твоё чувство вины. — Выражение его лица испещрено тоской, горечью и тревожной растерянностью. Пронзительные глаза мечутся по моим, наверняка, красным и воспаленным. — Прости меня. Прости за все глупости, которые делали тебе только больнее.       Он стекает взглядом по моей руке до самой ладони с веером страниц. Застывает там на целые секунды, звенящие у меня в ушах.       Его руки висят по швам, пока плечи выпрямлены, а спина прямая, будто его вот-вот привяжут к столбу и начнут зачитывать обвинения.       И, возвращаясь к моим глазам, звучит он точно так же:       — Я это заслужил.       Из меня на эту гильотину из двух слов сама по себе рвется резкость опадающего лезвия:       — Я категорически не согласен.       Для него это, наверное, не имеет никакого смысла, но в ответ мне ничего не противопоставляют. В ответ Тэхён продолжает смотреть в той же безысходной повинности, готовый к казни и давно смирившийся с тем, что она неизбежна.       Я помню, как пугала его мысль о том, что письмо попало ко мне в руки, как он напрягся, подумав, что я его прочел. Чего он боялся тогда? Чего боится сейчас? Не может же быть, чтобы его беспокоила моя реакция на известия о его безродности. Раньше, до моей встречи с Минхо, он, вероятно, опасался, что из письма я узнаю про истинную причину ареста отца и, согласно логике Тэхёна, получу еще больше оснований с новой силой его возненавидеть.       Но чего он страшится сейчас, рассматривая меня так, будто где-то на оголенных частях моих рук, шеи или лица должны с минуты на минуту проступить карающие руны, призванные ослеплять любого предателя, который взглянет на них хоть один раз?       Я смотрю на него неотрывно. Мне думается, что поглощающе мягко, благодарно, виновато и сумасшедше влюбленно. Он это видит, растерянность в нем пухнет, стекая за края напряжённого подбородка, и он делает шаг назад, будто в попытке сбежать, но сразу же натыкается поясницей на столешницу и тормозит, выдыхая.       В это мгновение кто-то сдёргивает с его лица что-то едва уловимое, резким пролетом стрелы, и уже после я наконец понимаю, отчего ему так страшно.       Уже очень давно ни перед кем Тэхён не представал настолько обнаженным, впервые за многие годы одуряюще честным, с вывернутой наизнанку душой, такой, как есть: ранимый, жутко мнительный, обиженный жестокостью других, всегда ужасно восприимчивый и пытающийся научиться казаться чёрствым, потому что это то, чего от него требовали больше всего.       Я мог бы сказать, что всё хорошо. Что всё в порядке, что он может ничего не бояться, что его обнаженность для меня не мишень и не слабость, она для меня, бьющегося в досаде из-за его баррикад, ни что иное как благословение.       Я думаю, у меня ещё будет время изложить эту мысль тысячу раз, а пока мне хочется, чтобы он понял, что письмо, которого он так опасался, абсолютно ничего не меняет, оно просто есть, часть его, часть меня, фрагмент нашей истории, нынешняя ценность, которая станет будущим реликтом.       Как, впрочем, и мы, потому что я ни за что и никогда не сдамся.       Мой шаг неторопливый, но твердокаменный. Я пересекаю кухню, легко нахожу нужную страницу, кладя её сверху остальных, и опускаю всю стопку на стол, развернув написанным к наблюдателю.       — Ты сказал, что для тебя содержимое этого письма актуально до сих пор. Все его части?       Тэхён не кивает. Его ответ выражается только губами и не терпящим возражений тоном:       — Да.       Зато киваю я. Просто для себя. Чтобы было время облизать губы и придвинуть листы ближе к его краю стола.       Моя заминка — свидетельство беспокойства. Я ведь не железный и тоже до невозможного напуган по-своему.       Указывая пальцем на одно конкретное короткое предложение, я задаю единственно важный вопрос:       — И эта?       Тэхён опускает глаза, чуть наклоняет голову вперёд, ловит буквы, захватывает слова.       Их всего три. «Я люблю тебя».       Читать их страшно быстро. Осознавать — многим дольше.       Тэхён снова выпрямляется, вскидывая на меня взгляд.       Он беззащитный и вспыльчивый одновременно:       — Это то, что тебя сейчас интересует больше всего?       Я едва удерживаюсь от того, чтобы нервно фыркнуть. Если он думает, что единственный эгоист в нашей паре, то очень сильно ошибается:       — Это всё, что меня интересует в принципе.       Тэхён цепляется ладонями за края кухонной столешницы и сжимает губы. Несколько секунд он смотрит куда-то в самую суть, будто способен вывести меня на чистую воду каким-то приемом гипноза.       У меня в животе роится массивный гнус насекомых. Я учащаюсь дыханием, начинаю аварийно считывать звуки и запахи. Гул холодильника, пряная свежесть вымытых овощей, сырая отдушка раковины.       Когда по итогу Тэхён начинает говорить, у меня на нервах сжимается горло.       — Ты действительно не знаешь ответ?       Это не звучит с вызовом. Больше похоже на то, что он… сбит с толку? Если судить по взгляду и тону, он как будто действительно совсем не понимает, что со мной делает.       — Если бы я его знал, всё изначально было бы иначе.       Его брови слегка надламываются. Он прижимает локти ближе к талии, дёрганным бессознательным движением пытаясь потереть ухо о плечо:       — Я писал тебе, звал тебя, спал с тобой снова и снова, я цеплялся за тебя во всём и везде. Как ты объяснял себе это?       Даже под осадой этой чеканной цепи пронзительных слов я не позволяю себе замешкаться:       — Сексуально направленной симпатией с твоей стороны. Я уже говорил, что считаю себя твоим проверенным надёжным вариантом.       — То есть, — он отзывается как-то совсем разочарованно и беззащитно, — всё это время ты правда считал, что я пишу тебе и зову только ради секса?       — Я считал, что это всё, что от нас осталось. Всё, что теперь можно. — Я тоже дёрганный. Шмыгаю носом, снова наспех протираю костяшками саднящую кожу под нижними веками. — Люди спят друг с другом без чувств на каждом шагу, руководствуясь только похотью.       — То, что мы с тобой делали, нельзя назвать даже этим словом.       Он говорит это почти обвинительно. Может быть, мне так просто кажется, но запущенная реакция, к сожалению, уже не обратима:       — Ты молчал, ты не издавал ни звука. — Я сжимаю кулаки, ощущая, каким лязгающим становится тон. Как мало нужно, чтобы от сожалений упасть к защите, а от защиты к болезненным фактам: — Я думал, что тебе со мной не нравится, но всё равно не мог не приезжать, не мог не садиться в твою машину, я боялся, что тогда ты просто перестанешь предлагать и исчезнешь из моей жизни.       — Мне и не нравилось. — Его тон грубеет зеркальным отражением моего. — Как может нравиться то, что я считал бесчувственным сексом, которым ты меня наказываешь?       — Ты думал, я специально? В наказание? — У меня от этой мысли что-то бухает прямо в желудок, сворачиваясь клубком и содрогаясь. — Господи, Тэхён, почему ты не остановил всё это, почему не сказал, что тебе не нравится? Я ведь… — мысль жалит метательным снарядом, истощая голос до хрипоты, — …я делал тебе больно?       — Боже, Чонгук, нет! — Это он почти выкрикивает, разжимая когтистую лапу, стискивающую мой хребет. — Конечно, нет. Я не знаю, как объяснить, то, что мы делали, мне не нравилось, но даже так… — он мечется, отворачивается, возвращается глазами снова, не касаясь моих, сползая взглядом по плечам, застывая на сгибе локтя, — даже так это было всё, ради чего я просыпался по утрам, понимаешь? — Он выдыхает, цепляется ладонями за края ещё сильнее. — Мы вели себя, словно два грязных кобеля, а я всё равно ждал этих встреч, ждал как бешеный, потому что другого способа прикоснуться к тебе не было. Каждый раз, когда мы расходились, меня тошнило от того, что я пытался тебя ощутить, что разрешал себе тобой дышать. Я думал, что ненавистен тебе, и всё равно не смог отказать, не смог себе запретить. Мне не нравилось, и всё равно мне было мало, я не мог тебе это сказать, ты прочел письмо, ты должен понимать, почему. Я не могу справиться с чувством вины, не могу справиться с другим чувством. — Он дребезжит, частит и задыхается. Я задыхаюсь тоже. Дыхание перехватывает и застревает, ударяя мне в голову. — И того, и другого так много, что иногда мне кажется, что они пытаются отравить друг друга прямо внутри меня. Ты думал, мне снятся кошмары о том, как двое ублюдков связывают мне руки и суют свои пенисы мне в рот? Нет, Чонгук, правда в том, что я спал так задолго до них. Ночами я — одна неподвижная уязвимая арена, я ненавижу это время, я настолько его ненавижу, что прибегал к плохим выборам, лишь бы только даже на самую малость облегчить себе этот ад. Когда ты отверг меня, я это принял, я знал, что так будет, и всё должно было быть понятно: ты поблизости, я просто смотрю, зная, что не заслуживаю даже этого, но я не рассчитал. Снова. Думал, что всё понял, что стал мудрее, повзрослел. — Он усмехается горько и болезненно. Я чувствую его угнетенность через стол, могу нащупать в воздухе плотным обугленным эспандером. Его глаза прикованы к моей руке, и мне правда кажется, что всё в них искрится и взрывается петардами в три раза ярче полуденного солнца за окном. — Я стал обращать внимание на твое окружение. На всех, с кем ты близок. Да на всех, кто крутился рядом с тобой. Я начал ревновать, даже зная, что не должен, просто не справился, начал злиться, скрипеть зубами, думать, с кем ты уезжаешь, кого обнимаешь, с кем проводишь время. Мне казалось, что чувство вины не позволит мне злиться на тебя, что я не лишен совести настолько, но нет. Я поставил на остатки своего благородства и снова проиграл. — Тэхён пожимает плечами в полном разочаровании, в надломленном самобичевании. А всё, чего я хочу, пока он режет себя словами, словно серпом по дикорастущей траве, это упасть перед ним на колени и прижаться щекой к тёплому животу. — Поэтому и начал рычать на тебя в ответ. Препираться, язвить, ломать эту чёртову комедию. Когда ты предложил секс во второй раз, я согласился из ревности. Подумал, что урву у других хотя бы это время. А после уже не смог остановиться сам. Когда после моего приезда от отца ты отказал мне, я чуть не сошел с ума. Подумал, что ты начал с кем-то отношения. Сидел в машине, пытался понять, что мне теперь делать. Как вообще существовать, видя тебя с кем-то, мне было так хреново, так…— он облизывает губы, наконец, отрывает взгляд от моей руки, падает им себе в ноги, отстраняет обе руки от столешницы и быстрым нервным движением вплетает в волосы, откидывая их назад. — Неважно, просто я был не в себе. Возможно, ты спас мне жизнь, когда всё-таки пришёл и сел в машину. Когда потом ты вышел из моей квартиры, я плакал, как ребенок. Знаешь, почему? — Его руки падают по швам. Глазами он влетает в мои, пробирая меня отчаянием и трещинами в позвонках. — От стыда за то, что позволил себе успокоиться, подумав, что, даже если у тебя кто-то теперь есть, ты всё равно только что трахал меня, изменяя этому человеку. И если изменять — значит не принадлежать полностью, значит, ты всё ещё ничей. — Рука снова дёргается, трёт плечо, пока глаза кричат на меня с возмущением: — Как я мог сказать тебе всё это? Как я вообще мог раскрыть свой рот и показать, что я всё ещё вот такой наглый и бессовестный, чтобы что-то от тебя требовать? Я думал, что выдаю себя абсолютно всем, а ты стоишь сейчас и спрашиваешь, есть ли у меня к тебе чувства? — Он отдёргивает руку, чуть склоняясь ко мне, чтобы надсадно припечатать к месту: — Да я только из них и состою, Чонгук. Я выучился водить на скоростях, только чтобы создать точки соприкосновения и иметь к тебе отношение хотя бы косвенно. Я же написал. Я здесь из-за тебя.       Значения слетаются ко мне из каждого угла этих трех лет, влетают гранитными камнями в лобовое стекло, гремя в моей голове камнепадом.       Воспоминания оглушают, жалят и толкают то в спину, то в грудь, словно я пустая пиньята, отлетающая в разные стороны под ударами сразу тысячи разноцветных бит.       Если когда-нибудь меня снова спросят, какой самый дорогой момент в моей жизни, я буду называть этот.       Миг, когда меня рассекает студёным потоком лавина осознания, согласно которому я просто слепой идиот.       В конце концов, у меня слабеют ноги, и я просто оседаю сдутой куклой на стоящий рядом стул, чудом не промахиваясь мимо, но неудачно задевая стол — аквариум Дюмы опасно сотрясается, с плеском гоняя воду по стеклянным стенкам.       Из всех прозренческих мыслей, что атакуют мою голову, опаляя болью висок, я почему-то вспоминаю слова Минхо про два месяца, связываю с только что оброненными словами про обучение вождению и… блею тихим шуршанием выдохов:       — И Астон Мартин…       — Да. — Тэхён не даёт мне договорить. Выдыхает со скоростью прогнозиста, глядя на меня сверху с какой-то отчаянной покорностью смертника. — И попросил машину у Минхо. Чтобы быть к тебе ближе. Чтобы видеть тебя как можно чаще.       Что-то запредельно громадное и обжигающе тёплое вырастает внутри меня, сдавливая грудь удушливо горячим счастьем.       Наверное, счастье — совсем не то слово.       Наверное, названия для такого и не существует.       Тэхён смотрит на меня так, будто всё ещё не понимает, что только что сделал.       Я не знаю, есть ли на самом деле бог. Если есть, не имею ни малейшего понятия, правда ли, что он сотворил землю за семь дней. Но если это не враки, только что Тэхён превзошел его в сто крат. Согласно моим ощущениям, то, что он сейчас сделал со мной, оглушив апофеозом невыносимого счастья, соразмерно космическому триумфу, каким встретило бы его человечество, создай он за один этот миг тысячи миров, не добавив туда ни смертей, ни болезней, ни насилия.       Слова, которые он только что произнёс, горят ужасно ярко, но ярче них то, что никак не озвучить.       Его взгляд.       Сейчас, впервые за очень долгое время, он смотрит на меня так, как не смотрел уже, кажется, тысячу лет.       И я… я узна́ю этот взгляд из миллиарда подтасованных.       Ничем не запорошенный, сбросивший все венецианские маски, всю дисциплину и весь грим.       Так он смотрел на меня раньше. Когда шептал глупости, когда выдумывал дурацкие фразы в общей душевой. Когда смотрел на меня с соседнего кресла в машине Минхо, пока я разрисовывал его руку цветами. Когда распахивал глаза сразу после поцелуев. Когда защищал меня от злословящего Йондо. Когда бросался скитлс и смеялся, стоило мне умудриться поймать драже ртом. Когда я потел на своих простынях от простуды, а он сидел рядом, убирая за уши мои промокшие волосы и читал мне журналы вслух.       Где-то очень глубоко и в то же время прямо на поверхности я не могу в это поверить.       Но вот я здесь.       Мы здесь.       На его плечах аварийно оранжевая футболка. Его волосы — смола и серебро. Он настоящий, он не отводит взгляда, он сказал то, что сказал.       И если я не сплю, не обманываюсь и не погиб на самом деле из-за не умеющего проигрывать дурака, то всё сказанное обобщённо означает лишь одно.       — Ты меня… — Мой голос как будто не мой. Чуть глухой, мятый, бьющийся в ознобе. — Ты меня любишь…       И это звучит как запрещённое мощное заклинание.       Я из-за него рвусь, как полиэтиленовый пакет под грудой непомерной ноши. Когда стеклянные банки лопаются звонким скрежетом необратимого рока. Когда фрукты разбегаются врассыпную по тротуару, самоубийцами бросаясь кому-нибудь под колёса.       — Я потратил столько сил, пытаясь этого не показывать, и каждый раз мне казалось, что ты всё уже понял. — Тэхён усмехается мокрой горечью. Качает головой, шмыгая носом. — Но вот он ты. Такой удивленный. Я подумал бы, что очень хорошо справился, но мы оба знаем, что дело не в этом. Ты просто балбес, который во всём ищет тайные смыслы, но с таким талантом промаргивает самые очевидные.       Можно подумать, будто всё сказанное — насмешливое пренебрежение, если читать эти слова с бумаги или не знать, что за ними стоит.       Мне же дана честь быть здесь и сейчас, слыша интонации и наблюдая его прямо перед собой.       Яркий пример ласкового зубоскальства, которым мы так часто обменивались друг с другом многие годы назад, оглушает, прибивая меня к месту.       Чужая нежная колкость запорошена тяжелым настом грусти, пока глаза — безутешные резервуары горечи — продолжают смотреть так, как смотрели, когда мы были еще крошечными почтовыми ящиками перед высокими небоскрёбами неопределённого будущего.       Когда он меня любил. Так, как никто больше не способен в этом чёртовом разношёрстом мире. Так, как умел только он один. Когда каждая молекула его взрослеющего тела вопила о силе его чувств, о выборе его сердца — бесстыдно, оглушающе, сбивая с ног — верещала подобно грёбаному корню мандрагоры, пока я сходил с ума от счастья, удостоенный такой чести — быть тем единственным, кто слышит этот рёв, пока все остальные родились в меховых наушниках невезения.       И чёрт возьми… Это ведь означает, что всё это время мы могли вместе завтракать, обедать и ужинать. Могли полуночничать, смотреть новые фильмы и пересматривать старые. Три года, вместо короткого обмена язвительных замечаний пару раз в неделю, мы могли говорить часами, философствуя или подтрунивая над всей этой шершаво-сучковатой жизнью. Вместо всей той чуши, что была между нами, мы всё это время могли быть друг у друга, сопереживать, поддерживать, смеяться и расстраиваться непременно вместе. Вместо трёхгодичных чёрствых встреч ради запихивания части себя друг в друга, просто чтобы сшиваться хоть как-то, мы, чёрт возьми, могли заниматься любовью. Могли трахаться, как кролики, так, как делали это раньше, пусть и не всегда умело, зато без исключений с чувствами, из-за которых под нами плавились вещи. Мы могли любить вслух, криками, стонами, чавканьем и чиханьем. Мы могли столько, блять, всего! В конце концов, сам я мог бы подарить Тэхёну семью, сделать частью своего дома, давным-давно познакомить с бабушкой, дядей Суном, а у того такой намётанный глаз, что он бы сходу увидел все сражения, которые тщательно прятали от меня, а значит, непременно захотел бы помочь — деликатно, без тарана, извилистыми тропами терпеливого уважения, а если дядя Сун видит цель, он обязательно идет к ней и всегда доходит, каким бы долгим ни оказался по итогу путь. Это значит, что мы потеряли три года попыток исцеления, просто потому что я был так обижен и напуган, что ни черта не разглядел. Он приехал ко мне, а я ничего не понял, отвергнув и порвав то единственное, что могло мне помочь разобраться. Да, он мог сказать вслух, но не мне судить за страх и трусость, со мной они сделали то же самое — растянули боль на годы, чтобы судьба устала смотреть на весь этот фарс и поступила со всем присущим ей жестоким радикализмом — подтасовала череду гнусных событий, чтобы в цепи их последствий мы, наконец, оказались вот здесь — на этой кухне, освещаемой только солнцем, перед лицом правды, которая каждый битый час всё это время мелькала перед нами таким же заметным объектом, как диски на зеркале заднего вида или этот круглый аквариум с подсветкой.       — В самую первую ночь, когда я ушёл от тебя, как мудак, я потом возвратился, но не смог зайти. — Моя исповедь на фоне его беспородная и хворая. Может быть, она даже совсем бесполезна, но я не могу молчать, не могу не задыхаться: — Чувствовал себя таким чмом. Так хотел сказать тебе, что сожалею. Признаться, что ждал тебя. Все эти годы ждал, не понимая, на что надеюсь. А когда ты появился, это так ошарашило меня, я так обосрался, Тэхён, испугавшись, что, получив моё прощение, ты уедешь. Я должен был просто попросить тебя не уезжать, но поступил как мразь.       — Ты поступил так, как чувствовал. Я не устану повторять, что заслужил это.       Он говорит это так просто. Будто кто-то спросил его возраст или место рождения.       А я ни с тоном, ни с сутью по-прежнему не согласен.       Я вздыхаю, приваливаясь к спинке стула:       — Да, это я уже слышал.       И не только слышал.       Я об этом только что читал.       Куча страниц исповеди и самобичевания. Целые абзацы, пропитанные готовностью выносить кару столетиями. И да, у нас будут эти столетия, но я не хочу, чтобы он проводил их подобным образом.       Я всегда считал, что мне повезло, что его выбор пал на меня. Я благодарил судьбу, что она подкинула нам друг друга совсем крохами.       Я люблю её дар всю свою чёртову жизнь, я грызся за него с самим собой, бился за него с ним самим, я просил, умолял, настаивал, сотрясал. Я был и остаюсь готовым делать это ещё множество тех самых столетий, приноровившись выжидать, потому что в этом нет ничего такого: иногда самоуважение — это верность своему выбору, что бы он за собой ни нёс.       И сейчас, узнавая вот так о том, что мне не нужно тратить годы, завоёвывая любовь, я прекрасно осведомлён, что не в том положении, чтобы расслабляться.       Тэхён залатал в один заход все мои раны и ушибы, снёс глыбы переживаний и опасений, но он ничего не сотворил со своими собственными, а значит впереди ещё баснословно много работы, которая ни на грамм меня не огорчает и давно нисколько не страшит.       Просто с ликованием от осознания внутри меня мешается жгучая досадливая боль упущений. Из-за неё хочется переключиться на что-то физическое и приложиться лбом об стол не менее десяти раз. А ещё я вкупе с этим немного злюсь — просто где-то на самой глубине, откуда доносится решительное утробное рычание, оно опаляет живот и ударяет в голову занозами обещаний. Я не уйду с этой кухни, пока Тэхён не достанется мне. Пока он не поймет, что это контрольная точка, после которой ничего не может продолжаться с тем же кошмарным дурным привкусом.       Именно поэтому я настраиваю себя на очередную битву, вдыхая и выдыхая, примеряясь и перебирая в голове слова, будто здравомыслящий, эмоционально сдержанный тактик.       На самом деле весь я иду рябью, словно разорванное кабельное, от того, как сильно приходится сопротивляться почти звериному желанию, которое очень сложно контролировать. На самом деле у меня внутри всё скребет и визжит от жажды наброситься на человека, с которым меня разделяет один никчёмный стол и три крохотные грёбаные рыбки.       Я просто, блять, дурею от осознания, что он меня любит, что я ему нужен, что он меня, чёрт возьми, ревнует, и что всё то, что мне постоянно хотелось сделать с ним и для него, всё это время было дозволительно и желанно, хоть он, очевидно, тоже сопротивлялся, всё на свете себе запрещая.       Так что видят боги, и эти рыбки, и нерасторопное солнце, ползающее на полу, что я совершаю немыслимые усилия, чтобы не сорваться. Потому что человек впереди огорожен острогами, и мне всё равно, что, решившись его коснуться, я порежусь о колючую проволоку, но не всё равно, что её наличие причинит боль и ему самому.       Поэтому я захлопываю всю восторженность и неслыханную тягу, всю бурю даже этой нелепой похоти, оставляя их на потом, на попозже, и начинаю пытаться пройти всю полосу препятствий поэтапно.       — Я думал, ты так жёстко пресекаешь мои попытки нас вернуть, потому что не чувствуешь ко мне того же, что раньше. Но сейчас… — Я мог бы выдать себе медаль за трезвый рассудительный тон, за то, каким владеющим собой, оказывается, могу быть. — Выходит, ты меня отталкиваешь, только потому что считаешь, будто не заслужил ничего из того, чего тебе по-настоящему хочется?       — Так и есть. — Мне сообщают тихим хрипом, с абсолютно безотлагательным движением подбородка. — Я тебя не заслужил. Я не знаю, как донести это до тебя.       Я мычу и даже киваю. Будто экзаменатор, оценивающий лаконичность чужого ответа, намекая, что в нём ни одного правильного слова.       — Ты до меня уже всё донес. Теперь моя очередь. — Я сцепляю ладони в кулак и укладываю их к животу, незаметно прижимая внутри себя запертую клокочущую бурю нетерпения. — Откуда происходит это твое блистательное умозаключение, я хотя бы могу понять. Чего не могу, так это почему ты так уверен, будто я обманываюсь, думая, что тоже по-прежнему тебя люблю? Что в моем поведении заставило тебя убедить себя в том, что… Как ты сказал тогда моей маме? Что я всё себе придумал? Придумал, что хочу тебя обратно?       Мне кажется, что я слышу его оборонительное сопение.       — Потому что нечто подобное только там и может существовать. — Он отрезает, сжимая пальцами локти. — В воображении.       Я приподнимаю бровь:       — Моём или твоём?       Тэхён отворачивает голову, сжимая губы. Строгий профиль царапает остротой, но для камикадзе, привыкшего к колючей проволоке, это не больше щекотки:       — Чего ты молчишь? — Я обвожу взглядом линию шеи, тонкие пальцы, вздымающиеся плечи. Жду секунду. Две. Три. А потом просто действую по наитию. Без сценария или обдумывания. Просто из глубины своего истосковавшегося нутра. — Ты всегда говорил, что я во всём ищу тайные смыслы и у меня богатое воображение, но не мог бы ты, пожалуйста, пояснить, когда, по-твоему, оно стало настолько богатым, чтобы я смог выдумать себе всё это? Под этим, Тэхён, я имею в виду всю ту противоречивую тоску внутри, с которой я живу с тех пор, как сел в такси и увидел тебя в окно. Всю эту блядскую ревность к каждому подходящему к тебе человеку. Всё необъятное желание до конца своей жизни чувствовать, как ты лежишь рядом на соседней подушке. — Он не смотрит, но я всё равно касаюсь груди своим кулаком, сжимая излишне сильно. — То, как у меня теплеет здесь, когда я просыпаюсь и знаю, что ты внизу занимаешься тем, что тебе нравится, и я спущусь и увижу тебя в одной из твоих бандан. Или причину, почему я до сих пор храню ту, что ты обронил в клубе. Может, я тогда выдумал и то, что до твоего переезда в этот дом жил всё время только поездками в клуб и на трек, потому что это был единственный способ тебя увидеть, а как только ты перебрался сюда, я забил хер и на клуб, и на трек? Может быть, я придумал себе и готовность задушить Кенсу за всё, что он с тобой сотворил? Неужели ты действительно считаешь, что я поехал к Минхо умолять сказать мне, что делать, потому что просто тебя жалею? Или повез к маме с бабушкой, моим любимым женщинам, потому что вожу туда без разбора всех, кто вызывает у меня жалость? Или может мне из жалости положено по-звериному ревновать тебя ко всем этим ебучим профессорам и мужикам в оксфордах, которые были с тобой, пока меня не было? Которые приезжают, приглашают тебя трахаться, а я прячусь за стеной, сгорая от сучьей злости, и надеюсь, что ты скажешь нет? — Я шумно вдыхаю, отлепляясь от спинки и перекладывая кулак на столешницу. Она почти отрезвляюще холодит кожу. Я просто, черт возьми, обязан оставаться пронзительно вкрадчивым. На этом этапе никак нельзя показывать, что во мне вопит сиреной штормовое предупреждение. Что я грохочу раскатами от одних только представлений его в чужих загребущих руках. — Или, может, по-твоему, это нормально хотеть целоваться с тем, кого тебе жалко? Целоваться так, чтобы у него обязательно встал, потому что только так он слегка опускает свои ограждения и отдаётся мне на несколько жалких минут, которые мне потом снятся? — Он прикрывает глаза. Мои ничего не упускают: я отслеживаю, как его пальцы ползут с локтей выше к плечам, задевая рукава футболки и почти вгрызаясь в кожу. — Такая у тебя логика? Что это обычная симптоматика жалости, когда я дрочу на тебя каждый раз как малолетка и постоянно хочу так, что болит низ живота? Просто мне так совсем не кажется, Тэхён. Мне кажется, что это всё-таки что-то другое, нет? Может быть, это значит, что я люблю тебя всю свою блядскую жизнь как дурной, несмотря на то что ты считаешь, будто лучше меня разбираешься в моих чувствах?       Мне сложно сказать, кто из нас двоих сопит громче.       Я чувствую, что снова потею под кофтой, что саднит чертов висок и немеют напряженные плечи.       Тэхён впереди стоит неподвижно в звенящей тишине, обрушившейся, как гора снега с покатой крыши.       Я вижу, что он сглатывает, вижу, как двигается его кадык, как он жмурится и начинает чуть покачиваться, будто чайник, который совсем скоро начнет греметь, исходя паром.       Я так сильно хочу его обнять. Я хочу, чтобы он вцепился в меня так, будто готовится прыгать из самолета, а я единственная альтернатива парашюту, которая у него есть.       Когда он распахивает глаза и поворачивается ко мне, они кажутся мне больными и искромсанными несчастьем настолько, что в первые несколько секунд мой организм бессознательно реагирует оглушительным порывом подскочить с места и сгрести его в охапку.       — Как ты можешь вот так просто?.. — Его голос сипит и рвётся на окончаниях слов. Я не сразу понимаю, что он имеет в виду, огорошенный и осипший. — Неужели тебе не приходит в голову, что я опять всё испорчу? Что от меня теперь всегда можно ждать подлянки, трусости? Откуда ты знаешь, что там впереди в жизни? Где гарантии, что при следующей хуйне я не подожму хвост? Как ты можешь хотеть вот это? — Он отпускает свои плечи, вцепляется правой рукой в футболку на груди и остервенело тянет до хруста ткани, сотрясая ее, сотрясаясь весь сам, становясь таким звонким, таким надломленным, с ног до головы истошным. — Любовь, которую в любой момент может перекрыть какой-нибудь блядский страх? Ты хочешь себе такую любовь?       Я велю себе не поддаваться.       Я заклинаю себя орудовать только выдержкой и аргументами:       — В письме ты сказал, что скорее подохнешь сам.       — А ещё я написал, что мои обещания ничего не стоят. — Он выплёвывает с готовностью, с осуждающим самого себя торжеством. Его глаза впиваются в мои, переливаясь разломами и подрывающимися водопадами. — Я любил тебя больше всего на свете, но всё равно смог причинить тебе столько боли. Я боюсь себя, я не понимаю, чего от себя ждать, я столько лет считал себя белоснежным, я мог бы стреляться с людьми на пистолетах, вздумай они назвать меня запятнанным, я мог поставить на себя свою же жизнь — так я был уверен, что меня нельзя сбить с пути, когда дело касается тебя, Чонгук, но мы оба знаем, чем всё закончилось. — Он отпускает футболку, дёргает рукой, резко и отчаянно вскидывая её в мою сторону с брошенной усмешкой, тут же стираемой без остатка: — Как ты можешь верить мне? В меня? Как ты можешь продолжать тянуться? Ты сказал, что готов поехать со мной в Японию, чтобы я не был один. Как ты можешь жертвовать собой вот так ради такого ненадежного человека, который однажды пожертвовал тобой?       Под конец кажется, что он хрипнет.       Под конец он порывисто подносит ладонь к лицу и наспех трёт кожу лба и над верхней губой. Волосы на его голове растрёпаны и разбиты на пряди, дёргающиеся на каждом резком движении нервного тела.       Я продолжаю сидеть за этим столом переговоров и впервые за это время понимаю, что чужая неспособность быть привычно дисциплинированным, держать лицо, контролировать интонации — всё это связано только со мной. Происходит из-за меня и передо мной. Он пытается со мной бороться. Он старается отвоевать свою вину, старается сопротивляться моему напору. Раньше, замечая его нарастающую экспрессивность, я так или иначе тормозил, думая, что его чувства ко мне изменились и мне никак нельзя переходить в насильственную настойчивость. Теперь же всё иначе. Теперь он сказал, что любит, и тем самым стёр все те границы, которые я устанавливал себе раньше.       Как я и сказал: я не уйду с этой кухни, пока не выиграю у чужого самоистязания и не отберу у него Тэхёна.       — Во-первых, это не жертва, а посвящение. Я готов посвятить себя тебе, а не отдать в жертву. Это разное. А во-вторых, может быть, раз уж мы оба сделали выводы из ошибок, пора уже отпустить прошлое к чёрту, Тэхён? — Мое спокойствие раздроблено, но мне ещё удается хвататься за крошащиеся куски. — Сейчас. Сейчас ты бы не пожертвовал собой ради меня?       Он тут же вспыхивает экспрессивным возмущением:       — Боже, Чонгук! Это совершенно не соразмерный вопрос. Ты — другое дело, ты заслуживаешь любой жертвы, ты вообще не понимаешь до конца, что ты такое, кто ты такой. Ради тебя можно пожертвовать и этим миром, и всеми другими, если они есть. Но в этом-то и дело. Мой ответ: да, Чонгук, я бы пожертвовал собой ради тебя. Но откуда ты можешь знать, что в ответственный момент из белоснежного я не превращусь в одно сплошное пятно, сам того не заметив?       Его повышенный тон отскакивает от углов в самую мою суть.       Но я всё ещё сдержан и рационален:       — Ты прав. Нет никакой гарантии. Поэтому просто позволь другим делать их выбор. Позволь мне делать свой.       Напротив сокрушённо выдыхают.       Я продолжаю твёрдо и безапелляционно:       — Потому что я выбираю тебя.       Акцентирую:       — Опять.       Повторяю:       — И опять.       Подчеркиваю:       — И опять.       Тэхён задирает голову и вплетает пальцы в волосы в уже привычном мне беспорядочном жесте.       Отчаянно падая руками к бёдрам, несколько секунд он продолжает смотреть куда-то в потолок, пока не начинает медленно набирать в лёгкие воздух.       Молчание оседает на кожу зудом ожидания.       Я знаю, что где-то внутри этой головы сейчас составляются новые аргументы, собирается орда несогласия и десятки гарнизонов вооруженного упрямства.       Я знаю наверняка, и мой лучший метод — идти ва-банк, атакуя первым:       — Тогда в гараже. Зачем ты вышел из ванной комнаты?       Тэхён фыркает куда-то всё в тот же потолок, почти сразу же опуская голову и посылая мне полный высокомерной уверенности взгляд:       — Это херовый пример, Чонгук. Я точно знал, что могу исправить ситуацию и уберечь нас всех.       Он, блять, «точно знал»!       Какая несусветная глупость!       Я не знаю, почему, успешно находя силы быть сдержанным и образцовым все минуты вплоть до этой, сейчас и именно на этих его словах внутрь меня будто влетает пушечное ядро, оставляя в корпусе распотрошённую дыру. Я не имею ни малейшего понятия, почему всем остальным снарядам этого не удавалось. Всё, что я знаю наверняка, это то, что ощущаю молекулярно, как из меня через образовавшуюся пробоину за один чёртов миг утекает весь пресловутый контроль.       — Ни хера ты не мог знать наверняка. — К сожалению, это я не произношу. Это я гаркаю, сверкая глазами. — Эти ублюдки могли не просто запугивать, они могли действительно оказаться латентными геями и желать ебаться больше наживы. Ты вышел и автоматически подставил себя под удар. Показал себя, внеся свою задницу в список доступных, при том, что всего полтора месяца назад прошёл через ебаный ад и должен был забиться в угол в той треклятой ванной и сидеть тихо как мышка, радуясь, что тебя не заметили. — Лицо Тэхёна реагирует стальной самозащитой, обрастая бронёй даже в участке над переносицей. Я буквально вижу, как идут рябью чужие желваки. — Но ты вышел. Ты. Ебучая мечта любого латентного аморального педрилы. Блядский Аполлон. Выплыл из укрытия к пятерым сильным вооружённым мужчинам, до этого пострадав от двух таких же, чтобы что? Чтобы уповать на то, что деньги их заинтересуют больше, чем возможность нагнуть такого, как ты? Ты же боялся. Я видел твои руки. Чувствовал, как ты был напряжен. Тебе было страшно. Так какого чёрта ты переборол этот страх и вышел из ванной? Ну же, Тэхён, объясни мне. Ты сказал Чимину, что там была твоя семья. Кто? Кого тебе так хотелось защитить, что ты переступил через страх повторения ада, Тэхён? Кого ты назвал своей семьей?       Закончив, я со свистом вдыхаю, потому что истратил в порыве весь кислород, на последних словах скатившись в надрывное требование.       Тэхён задирает подбородок и скрещивает руки на груди:       — У тебя явно нет проблем с самооценкой.       Это невыносимое существо звучит так, будто читает мне выговор, хотя я прекрасно знаю, что он всего-навсего пытается отвести фокус и зарыться в панцирь бесполезных упрёков.       Я не думал, что именно этому суждено стать последней каплей, не оставляющей мне ни единых дроблений образцовой сдержанности.       Штормовое предупреждение за секунду становится бессмысленным. Это всё равно, что кричать «пожар!», когда зевак целый чёртов двор, а здание пылает больше, чем наполовину.       Я даже не в состоянии обдумать, когда медленно поднимаюсь на ноги, со скрипом отталкивая стул и грузно впечатывая ладони в столешницу, чтобы хоть за что-то цепляться своим тянущимся ко дну судном:       — У меня есть проблемы с моей блядской парой. — Я склоняю голову к плечу, на мгновение стискивая зубы, чтобы не повышать голос. Только он всё равно подскакивает, клокочет в горле, устремляясь вверх, как ебучая кола с ментосом: — Она мне трахает мозг какой-то хуйней уже не первый день. А мозг у меня не для этого, Тэхён, для этого у меня задница, и я бы очень хотел, чтобы ты прекратил омываться чувством вины и начал лучше ориентироваться в том, что принадлежит тебе уже двадцать пять ебучих лет. Я могу набросать инструкцию, если надо. Допустим, смотри, — я чеканю, как озлобленный автоматон, вскидывая руку и указывая двумя оттопыренными пальцами на свои глаза, — это глаза, в них нужно смотреть, потому что они типа зеркало души, а я хочу видеть твою, и ты заебал постоянно её от меня прятать. — Я соединяю указательный и средний пальцы, опуская их ниже глаз: — Это нос, я им дышу по большей части именно тобой, и пока ты, блять, не разрешаешь себе подпускать меня близко, ты лишаешь меня кислорода, если вдруг ты ещё этого не понял.       Чем больше я говорю, тем шире расходятся трещины на боевой гримасе чужого лица.       Тэхён скачет глазами между моих, пока меня бьёт шаровыми молниями какой-то чокнутой радикальности.       Пока, продолжая опираться на левую руку, коротким движением правой я тычу теперь уже в свои пересохшие губы:       — Это, очевидно, рот, Тэхён. Ты можешь положить в него еду, можешь засунуть свой язык, пальцы или член. Тут всё зависит от ситуации.       Меня несёт, я не в состоянии остановиться, накрывая кадык ладонью:       — Это шея, шея — важная часть, потому что на ней держится голова, это значит, что у тебя получается трахать мне мозг, только благодаря шее, так что шею можешь благодарно расцеловывать.       Отпустив горло, вскидываю над столом пустую ладонь:       — Это руки, руки многофункциональные, — шевеля пальцами, продолжаю дуреть: — эта часть лучше грёбаного инспектора Гаджета, они применимы во многих сферах жизни, можешь распоряжаться, как нравится.       Тэхён учащенно дышит и сглатывает. Чем больше я продолжаю, тем сильнее дребезжу, физически нуждаясь в резких движения. Возможно, именно поэтому, опустив руку, я с неоправданной злой силой шлёпаю себя по бедру, продолжая биться в лихорадке своих бредовых нотаций:       — Это ноги, Тэхён, с ними поуважительнее: благодаря им, я могу до тебя доехать, дойти и добежать.       Отвожу руку назад и оставляю точно такой же шлепок ниже спины:       — Это задница, с ней, надеюсь, мы разобрались.       Возвращаю руку вперёд и накрываю ладонью член поверх джинсов, отслеживая, как глаза Тэхёна опускаются раз за разом ко всем указанным местам, которые я акцентирую:       — Тут у меня член. У него лично для тебя дохуя программ, выбирай любую.       Взмывая рукой выше и тыча указательным пальцем себе в здоровый висок, я почти слышу, как в моей голове со свистом отлетают в череп расшатанные болты опечатанной вменяемости:       — Вот эта зона — как протокол 3D Secure: не сообщаете код никому, даже сотрудникам банка, Тэхён, это сугубо конфиденциально, доступ был, есть и будет только у тебя.       Ладонь опускается к груди, ложась в районе бешено колотящегося органа:       — Это сердце. Здесь те же настройки. С ним не надо никаких манипуляций. Просто бери и больше не разбивай, оно repaired, так что второго падения не переживет.       Напоследок я не глядя обвожу рукой свой бюст от плеч до пояса ломаным кривым овалом:       — Всё остальное — туловище, тут куча полезных составляющих, но у них два генеральных директора, один в головном офисе, другой, — я дважды хлопаю себя строго над сердцем, — ближе к сотрудникам. Если вспомнить, что первого ты систематически ебёшь, а вторым владеешь, получается, ты мой главный акционер.       Словоизвержение обрывается звенящей тишиной, ударяя мне в голову чем-то тяжёлым.       Я почти аварийно снова укладываю правую руку на стол к левой и горблюсь под весом эмоций, скачущих по моему хребту. Пока я соплю и гляжу на Тэхёна исподлобья, пытаясь отдышаться, его глаза кажутся мне зеркалами, отражающими фейерверки, запущенные кем-то за моей спиной.       Прядь волос сползает ему на висок, задевая ресницы, заставляя проморгаться, и в эту секунду, вынужденный прийти в движение, он сглатывает, вбирает воздух, готовится что-то сказать, но как будто не решается, стопорится, облизывает губы и качает головой, прижимая сложенные руки ближе к груди.       Когда он наконец говорит:       — У тебя по-прежнему течёт крыша, Чонгук…       Это получается слабо, сипло и очень тихо, словно он не говорил до этой секунды три тысячи лет.       — И дальше что? — А я ещё в кураже радикальности. Во мне баржи революционной тоски. Я вскидываю подбородок, нападая грубой чушью: — Тазиком моим будешь?       Около трёх вечностей не происходит ничего.       Только гудит холодильник и жужжит буром пульс в ушах и пострадавшем виске.       Меня накрывает отчаянной усталостью, осыпаясь тонной песка в ноги, а потом я забываю про всё, теряя связь с любой из собственных частей.       Потому что брови Тэхёна надламываются. По его лицу проходит зыбь, расплёскивая трещины от алмазного глянца глаз до уголков губ, опускающихся вниз дёрганным тиком, пожирая собой всю мою спесь.       Холодная когтистая рука вгрызается мне в желудок, когда из самых дорогих мне глаз одновременно скатываются две слезы. Беззвучными скоростными трассами, пересекающими мою грудь надвое.       Воздух взрывается дымовой шашкой в лёгких. В эту секунду Тэхён порывисто сгибается, оседает на корточки, накрывая лицо ладонями, утопая в них, сотрясаясь плечами, выдирая из меня с корнями все острые металлические штыри, на которых держалась моя воинственная дерзость.       Паника с резкостью наёмного убийцы перерезает горло всему, что извергало моё нутро минутами раньше: заносчивым амбициям, радикальной претенциозности, такой, сука, артистичной язвительности.       За секунду наблюдения с меня сходит сто слоёв кожи, выворачивая наизнанку.       В следующую я уже подрываюсь к нему, оседаю рядом чёртовым вихрем сожалений, таким, блять, стремительным, что поток воздуха, принёсший меня, шевелит пряди на чужой опущенной голове.       — Тэхён, я н…       — Ты такой чудик, господи, какой же ты чудик… — Мой голос дрожит, его — шепчущий и мокрый — тоже, и я сглатываю, теряясь в интонациях, боясь протянуть руки, не зная, куда их деть. — Что я могу? Это выше моих сил… — Он бормочет в свои ладони, мотает головой, съезжая опорными локтями с коленей, шмыгает носом, — это просто невозможно…       — Тэхён, пос…       — Я ничего не могу поделать… — он вплетает пальцы в волосы, сжимая у основания, — ничего не могу сделать с тем, как невыносимо сильно тебя люблю, я просто, блять, задыхаюсь…       Его слова мятые, рваные и дрожащие, но они ударяют в меня с разбега, проходят аварийным швом по всем котлованам лёгких, возвращая возможность дышать.       И я вдыхаю.       Что-то взрывается в груди, разлетаясь под рёбрами тёплым мягким пухом. Контраст такой разительный, что становится больно. Я сбиваюсь, пошатываясь, успеваю упереться одним коленом в пол, чтобы не свалиться.       Тэхён продолжает сотрясаться. Сжимая в пальцах волосы, он в конце концов оседает на пол, слегка гремя дверцей шкафа, и подтягивает колени ближе к животу. Он плачет судорожно, но беззвучно, изредка шмыгая носом, и я знаю, что таким бурям просто нужно дать время отгреметь, выйти наружу до самого последнего раската, поэтому тянусь вперед, сгребаю его за плечи и склоняю к себе — мне не сопротивляются, утыкаются плечом в грудь, прислоняются ухом к ключицам. Я обнимаю его руками и укладываю подбородок на шёлк растрепанных волос, с готовностью перенимая чужую дрожь.       Тэхён в моих руках горячий и влажный. Я понимаю, что он тоже потел, его до сих пор, как и меня, лихорадит. От него пахнет фруктами шампуня, яркостью боли и самыми красивыми цветами, которые распускаются только в фантастических фильмах, чтобы подарить кому-то вечную молодость или излечить от смертельных болезней.       Пока я его держу, меня распирает отвагой идеалистов: мне хочется показать всему миру, что я готов защищать своё до самого последнего вдоха — любыми способами, которые только могут понадобиться. Я могу застрелить его обидчиков, отсидеть за него в тюрьме, пойти на самые радикальные меры и никогда о них не пожалеть. Такое ошарашивает с особой силой, когда тебе вот так отчаянно признаются в любви, за которую ты был готов бороться столетиями. Когда я думаю о том, сколько всего упустил, сжигая себя тоской утерянных чувств и боясь больше никогда не значить даже половины того, что значил когда-то, у меня сжимается в груди от страха проснуться через час или три, обнаружив, что этот разговор мне только приснился, и теперь я вынужден столкнуться с привычной реальностью, где ко мне так не льнут, разбив всю наледь и обнажив себя настоящего до самого последнего оголённого нерва.       В этом порыве я прижимаю Тэхёна ещё ближе к себе, прикасаясь губами к волосам, вдыхаю запах, чувствую, как и он в ответ подается ещё ближе, теснее, вспышки слияния жалят мне сердце — я прикрываю глаза и начинаю слегка раскачивать нас, покорно растворяясь в минутах.       Я не знаю, сколько их проходит, но мне и не важно.       Тэхён, сорвавшись из-за чего-то одного, теперь, очевидно, плачет из-за всего сразу. Так, как это делают те, кто слишком долго пытался казаться твёрдым, каждое утро накладывая этот каменный грим, чтобы, даже оставаясь наедине с собой и смотрясь в зеркало, они сами верили в собственную невозмутимость.       Я понимаю о нём очень многое, но даже так ясно как день, что всё намного-намного сложнее. В мире таких, как Кенсу, среди людей, измеряющих пульс счётчиком банкнот, страшно тяжело жить, если ты родился с сердцем. Это мало кто знает, выбирая отмечать только привилегии, когда как они порой всё равно что аспирин при огнестрельном ранении.       Тоже самое говорить «успокойся, всё позади» человеку, пережившему сексуальное насилие. Дядя Сун говорил мне, что, столкнувшись с таким, люди часто сходят с ума, и что это огромный труд — остаться в себе и не рассыпаться психотропными пилюлями, прячущимися под кроватями и плинтусами.       Наслушавшись историй о чужой подобной доле, я когда-то рванул защищать бедных девушек, стремящихся попасть на пьяные вечеринки Хилера, и мне потребовалось немало времени, чтобы понять, что не всё на свете лежит на моих плечах и что не каждый человек, выходящий за порог зоны безопасности, непременно является моим подопечным. Мне пришлось переступать через себя и бороться с синдромом спасателя, чтобы осознать простую истину: испокон веков на этой планете воюют, поглощая друг друга, даже дождевые капли на стёклах, я знаю страны, в которых в жилые окна простых домов влетают сбитые дроны, доказывая ту самую истину: чтобы погибнуть или пострадать, к сожалению, необязательно даже выходить из зелёной зоны безопасности.       Посему я делаю только то, что в моих силах: берегу себя, оберегаю тех, кто мне дорог, и не отказываю никому со стороны, кто приходит просить о помощи. Это всё в масштабах и идеале, это всё — о соотношении большого мира и обманчиво крошечных нас на его фоне, у меня полным-полно времени обсудить это с самим собой и поделиться с Тэхёном. Но сейчас и навсегда он — всё равно что святые мощи для пилигримов: я готов сбить ноги в кровь, следуя за ним через весь земной шар, и потому, конечно, мне известно, что, открывая глаза по утрам, он, наверняка, часто поначалу пребывает в той гостиной с коралловыми шторами, кожаным диваном и обманчиво мягким ворсом ковра. Я знаю, что ему тяжело по самым разным причинам, и прежде всего мира для меня идёт моя семья, частью которой он с рождения является, а потому нет ничего странного в том, что, пока мы сидим на полу, я думаю про все на свете способы, которыми можно было бы вернуть ему веру в себя и облегчить боль.       А ещё я, конечно, хорошо помню о том, что какую-то её часть в его жизнь привнёс собственноручно. Действиями или словами.       Постепенно Тэхён перестаёт сотрясаться, опадая в моих руках так, будто из него вынули горячие спицы.       Когда я чувствую, что он начинает глубже дышать, то укладываюсь щекой на его макушку и негромко говорю:       — Ты помнишь, что Тринити говорила Нео, а ты мне тогда в машине Минхо?       Солнце, оказывается, уже заползло на другую половину кухни, почти задевая стол.       Тэхён говорит не сразу.       Сначала я слышу только вдохи и выдохи.       А потом тихий слабый ответ:       — Конечно, помню.       — Повтори для меня, пожалуйста.       Он сглатывает. Шмыгает носом.       Глубоко вдыхает:       — «Я пойду за тобой куда угодно и всё за тебя отдам».       Прошло так много времени, а в моей голове он так и сидит на соседнем сиденье в машине и смотрит на меня сквозь тяжёлые веки, говоря это, всеми силами борясь с убийственной сонливостью.       Я улыбаюсь воспоминанию.       Я улыбаюсь настоящему:       — Ты точно так и сделал. Так что это неправда, что твои обещания ничего не стоят.       Он на это фыркает, снова так по-детски трогательно шмыгая носом.       — Ты же не думал, что это будет просто? — Я несдержанно снова зарываюсь носом ему в волосы. — Вот просто и не было.       — Ты идеализируешь меня даже в этом. — Его голос мокрый, осипший, но всё такой же упрямо меланхоличный. — Я этого не заслуживаю. Так нельзя.       Я мычу, смещая вспотевшую руку ему на плечо, чтобы сделать то, что очень хотелось: спускаться вниз к локтю и подниматься вверх под рукав в медленном поглаживании.       — Дальше ты скажешь: найди девушку, Чонгук, заведи с ней детишек?       Тэхён молчаливо мотает головой, из-за чего мне приходится немного отстраниться от его волос.       — Не скажешь?       Он снова качает головой.       — Неужели. Почему нет?       — Потому что я эгоист.       Я несдержанный влюблённый дурачок, поэтому целую его в голову, продолжая поглаживать пальцами под рукавом футболки:       — Неправильный ответ.       Он тихо бурчит:       — Неправильная постановка вопроса.       — Так исправь.       Тэхён приходит в движение, отстраняясь.       Контакт теряется ощущением сдёрнутого пальто на ветреной улице.       Выбравшись из моих объятий, он прислоняется спиной к кухонному шкафу и, припав к нему затылком, поднимает на меня взгляд из-под слипшихся влажных ресниц:       — Я такого не скажу, потому что рано или поздно ты найдёшь и женишься и без моих наставлений.       Его заплаканные глаза мерцают, вбирая отблики пробравшегося на кухню солнца. Чёрно-серебристые пряди в районе роста волос слегка прилипли ко лбу. Чуть опухшие щёки заметно покраснели, как и кончик носа — трогательный и сейчас немного вздёрнутый. Из прежнего только всё тот же похоронный тон скорбящего упрямца.       В ответ на него я закидываю руку на колено, опираясь и склоняясь ближе:       — И у тебя здесь, — протянув свободную руку, я касаюсь ладонью его груди, возвращая себе хоть какой-то физический контакт, — ничего не начнёт щипать? Что это она сидит за столом напротив, а не ты. Что это её я защищаю от всего мира, а не тебя. Что моя кровать пахнет ею, а не тобой. Что это её я ночами держу за бедра, пока трахаю, вместо тебя. Ничего здесь не завертится? Хоть немного, Тэхён?       На меня смотрят неотрывно. Пронзительные глаза вопят панихидой беспросветности:       — Нечему будет вертеться, Чонгук. — Он очень шумно дышит, сопя. Будто внутри себя его снова и снова заставляют выходить на арену сражаться против львов и гладиаторов. — От меня мало что останется, когда ты встретишь и полюбишь кого-то. Я боюсь этого, несмотря на то что каждый раз говорил себе, что так и должно быть. Что так будет правильно. Я не стану тебе лгать: я не вынесу это с достоинством, но это не твои проблемы. Они только мои.       Он разглядывает моё лицо с подавляемой тоской и горечью, упрямясь совершенно во всём.       Я разглядываю его в ответ целую минуту, впитывая блеск заплаканных глаз и влажные завитки волос у висков. Мой собственный затих и не встревает, прекрасно зная, что мне совсем не до него.       Пока я смотрю, то думаю о прошлом, о том дне на берегу реки, о скитлс, первом поцелуе, первом сексе, о том, как просто Тэхён открывал в себе умение любить и как не боялся выражать свои чувства. В этом водовороте памяти мне на мгновение кажется, что я могу с точностью воспроизвести в голове запах геля для душа, за которым Тэхён подходил, используя как повод прошептать мне что-нибудь непристойное на ухо.       Да, когда-то давно с Тэхёном было очень легко. Теперь с ним ужасно сложно. Я не считаю это упущениями, дурными поворотами или трудностями. Я не против, чтобы он менялся в понятном ему одному темпе, не против, чтобы оставался бесперебойно не изменчивым, мне важно только, чтобы он меня любил и чтобы у меня всегда была возможность оставаться рядом, наблюдая из первого ряда, аплодируя, утешая или комфортно безмолвствуя — неважно, главное, никогда не отводя взгляда и зная, что из всех соглядатаев, заполонивших этот огромный зал, он будет снова и снова, на любом акте, посреди репетиций и даже перед финальным занавесом, искать только мои глаза.       Поэтому я неотрывно смотрю в его влажные и пронзительные, набирая в грудь побольше воздуха:       — А знаешь что. — Чуть кряхчу, грузно перемещаясь на задницу, и усаживаюсь по-турецки. — А я ведь уже встретил кое-кого. Три года назад. Увидел в фойе гостиницы возле аквариума. В солидном костюме, с уложенной прической и страшно виноватым видом. Красивый невыносимо. — Тэхён шумно вдыхает, сияя мерцающей влагой чёрных зрачков. Я утыкаюсь локтем в колено, подпирая подбородок кулаком, и любуясь им беспардонно и нагло, намертво прикованный взглядом. — У нас не очень заладилось, хоть мы и без конца занимались сексом. Нам не доставало разговоров. Мне не хватало смелости сказать ему, что я дышу им и всё ему прощаю. А ему не хватало мягкости к себе, чтобы остановить весь этот дурдом. И на самом деле он очень хороший. Я не знаю никого лучше него. Он очень храбрый и ранимый, но всегда держится чуть сурово, чтобы не показывать, насколько легко задеть его за живое. — Тэхён прикрывает глаза и слегка отворачивается, сжимая ладони на животе в кулаки. Я и не думаю останавливаться. С каждым сказанным словом внутри меня распространяется убаюкивающее мягкое тепло. Вся эта речь льётся с такой простосердечной нежностью, что в процессе сам себе я кажусь совсем-совсем безоружным и уязвимым. — У него было трудное детство. Его мама умерла, когда он ещё был у неё в животе. Он потом пролежал на искусственном жизнеобеспечении восемь с половиной недель, борясь за жизнь, и я думаю, что это первый раз, когда он сдержал первую часть нашей своеобразной клятвы. «Пойду за тобой куда угодно». Ведь мы, наверняка, договорились родиться вместе, но в его случае произошло страшное обстоятельство, и ему из-за него, может, и не суждено было здесь остаться. Но он знал, что я буду его ждать. Поэтому изо всех сил старался отвоевать дыхание у трубок и стерильных боксов, чтобы сдержать данное мне обещание. Он умеет сдерживать обещания, поэтому не мог не прийти. Уже дважды. Он всегда приходит, когда я его жду. — По щеке Тэхёна опять медленно и тихо скатывается к подбородку слеза. Из-за неё у меня сжимается горло. — Но теперь я хотел бы, чтобы он больше никуда не уходил. Потому что я люблю его больше жизни. Я не могу без него даже мечтать. Мне так хочется разрисовать цветами его руки. Мне хочется засыпать с ним и просыпаться до конца своих дней. Я очень хочу завести вместе с ним кошку, потому что он всегда об этом мечтал. Я хочу, чтобы он смеялся. И чтобы ничего не боялся, кроме сломанных фуникулеров. — Я смотрю, как он плачет, и дрожу изнутри вместе с ним. Вдыхаю, выдыхаю, оглушаясь пульсом в ушах и проседая голосом от захлёстывающих эмоций. — Я очень хочу, чтобы он хорошо и спокойно спал. И чтобы говорил мне, что он меня любит, без страха, чтобы при любой удобной возможности лез ко мне целоваться. Чтобы мы занимались сексом по любви, а не из сожалений. Я хочу смотреть, как он готовит, хочу сажать цветы, зная, что смогу похвастаться ему тем, как красиво они зацвели. Я хочу его навсегда. Как хотел и раньше, будучи маленькой пигалицей в пубертате, и после, повзрослев достаточно, чтобы различать, где простая привязанность, а где сильная любовь. Твоё право продолжать сражаться с собой и дальше, только это всё равно не изменит того, что ты — это всё, что мне нужно, и всё, чего я хочу. Поэтому я буду сражаться тоже. Пока ты мне не сдашься. Кажется, я это уже говорил.       Закончив, сглатываю, ощущая подкатывающий к горлу комок. Он пушистый и бьется малыми разрядами тока, из-за него щекотно в носу и покалывает в глазах. Я смаргиваю, но это не помогает.       Солнце касается левого плеча Тэхёна, делая оранжевый кофейно-огненным. Его щека блестит от влаги, пока он жмурится и тяжело учащённо дышит, запирая звуки в груди.       Выдыхая, кажется, с самого дна лёгких, он будто сдувается.       Шмыгает носом.       Поворачивает голову устало, с уловимым в тишине шелестом волос по дверце шкафчика позади.       Сплетаясь с моими, его глаза кажутся мне отражением потолка обсерватории, на который смотришь из глубины озера через плотный покров воды.       Весь заплаканный, раскрасневшийся хаотичными пятнами, растрёпанный и ломкий, он всё равно остается самым прекрасным творением, которым может похвастаться наша Вселенная, если вдруг их много и иногда они проводят ежегодную или вековую выставку своих произведений искусства.       — Я тебе счастья хочу. — Его голос миролюбивый, но вместе с тем и обречённый. — Как ты не поймёшь….       Он смотрит оглушительно безоружно, так, будто потратил часы, умоляя не приговаривать его к гильотине, а я всё равно махнул рукой и отдал приказ палачу.       — Не хочешь ты мне счастья. — Я поднимаю руку, прикасаясь к его горячему подбородку. Впитывая влагу подушечками пальцев, несерьёзно ворчу: — Если б хотел, сказал бы «да, Чонгук, я твой, бери меня прямо здесь». А ты всё трещишь не по делу.       Он снова шмыгает носом, отзываясь тихой критикой:       — Вот прямо здесь?       Я остаюсь олицетворением прямодушия:       — Где хочешь, там и возьму.       Тэхён качает головой с беззлобной укоризной. Его взгляд мягкий и доверительный, в нем ничего больше не осталось из напускного: ни наледи, ни пелены, ни бесстрастности. Он настоящий, раскрывшийся и истерзанный этой наготой настолько, что в его глазах то и дело проскальзывает смиренная растерянность, будто ему совсем непонятно, какими теперь должны быть его шаги или их направление.       Мы продолжаем смотреть друг на друга, пока моя ладонь окунается в парильню его волос за правым ухом, а большой палец рисует невидимыми чернилами по мокрой щеке.       Вспышка в груди похожа на лопнувший лавовый шар. Его содержимое шипит и плавит всё, на что попадает, пока к моей руке льнут, медленно и осторожно накрывая своей ладонью.       У Тэхёна влажные холодные пальцы. Они наощупь ползут между моих, ощупывая ямки и бугорки. Со всех точек сопричастности ко мне по венам впрыскивается чувство беспрекословной правильности: я там, где моё место, там, где всегда знал, что должен быть, — рядом с человеком, с которым чувствую жизнь до самой её подкорки.       Сейчас этот человек снова прикрывает глаза, позволяя новой порции немых слёз скатиться к линии подбородка и остаться тёмными пятнами на футболке.       — Мне так жаль…       Он шепчет, с ощутимым отчаянием прижимая свою горячую ладонь к моей.       Я понимаю, что он обо всём сразу.       С самого начала общих ошибок.       — Я знаю, заяц, — большим пальцем успеваю собрать шуструю солёную ленту, оборвав её вектор, — я знаю.       Целую минуту мы молчим, просто соединяясь ладонями, и я безропотно выжидаю, никуда не спеша и во всём покоряясь.       — Когда я впервые услышал про своё усыновление, знаешь, о чём я подумал в первую очередь? — Он распахивает глаза, смотря на меня через слегка прикрытые веки. От меня не требуется ответа, поэтому он облизывает губы и убирает свою ладонь, лишая меня её ласковой тесноты. — Что мне лгали, говоря, что мы с тобой появились на свет в один день. Было так паршиво осознавать, что у меня отобрали даже это — ту последнюю точку соприкосновения, которую, мне казалось, невозможно отнять.       Я аккуратно убираю влажную прядь серебра за ухо и стекаю пальцами по его руке — от плеча к локтю до самого запястья в районе живота, чтобы обхватить несильно пальцами, упрямо требуя оставить мне хоть какой-то физический контакт.       — Когда твой настоящий день рождения?       — Двадцать седьмого июля.       Он звучит печально.       Я нескромно улыбаюсь:       — Я родился первым.       — Да. А я последовал за тобой. Видимо, в моём случае это уже тенденция.       Рассматривая мою улыбку, он немного светлеет. Обозримо становится спокойнее. Я поглаживаю его запястье и ловлю за хвост вспышку мысли, прокручивая в голове образы и находя подсказки. Это молниеносный процесс. Выводы складываются быстро и наполняют меня каким-то самодовольным восторгом, который, наверняка, отражается у меня на лице, если судить по тому, как изучающе сканируют меня чужие выразительные глаза.       — У дяди Суна в кабинете есть цветочный календарь. Я часто разглядывал его во время сеансов. Особенно июльские растения. — Я не могу сдержать улыбки и не передать её в голосе. — Цветком тех, кто родился девятого июля, считается плющелистная пеларгония. Я думал, это наше с тобой растение. Оно означает искреннюю любовь. У другого дня этого же месяца цветком тоже является герань. Только классическая, не плющ. Догадаешься, к какому дню она приурочена?       Тэхён скупо хмыкает:       — Хочешь сказать, что к двадцать седьмому июля?       Я легко пожимаю плечами:       — Хочу.       Он смотрит внимательно и неотрывно:       — Какое значение у классической герани?       — Истинная любовь.       Его взгляд проникает светом в самую суть меня.       Поэтому я, не сдерживаясь, добавляю:       — Это значит, что, как бы они ни крутили шестерёнки, у нас с тобой всё равно всегда будет что-то общее. Таков путь.       На пару секунд виснет лишь тишина.       Тэхён чуть хмурится:       — Ты сейчас… процитировал кредо мандалорцев?       Сдержать радостную улыбку у меня никак не выходит:       — Тоже смотрел?       Он согласно мычит, шмыгая носом:       — После новости о том, что я приёмный, я стал неравнодушен ко всем фильмам, в которых взрослые способны относится к попавшим к ним под опеку детям с заботой и уважением.       Он говорит это спокойно и тихо, скорее, с принятием, чем с болью.       Я действую искренне и по наитию:       — Хочешь, мы пересмотрим?       Взгляд сквозь прикрытые веки искристо тёплый:       — Хочу.       Я киваю, довольный, как нашкодивший щенок. Осторожно прощупываю дальше:       — Что ещё хочешь?       — Принять душ и умыться.       — Поесть?       — Нет. Есть я не хочу.       — Хорошо. — Он мягко высвобождается из моих пальцев, поднимая обе руки к лицу. — Я могу набрать тебе ванну, хочешь?       Мне отвечают безмолвно, просто качая головой, пока неторопливо вытирают ладонями остатки влаги с щёк.       — Как твоя голова?       Его вопрос такой неожиданный, что несколько секунд я не сразу понимаю, о чём речь.       — Болит. Но не критично.       — Вечером нужно будет обработать швы и сменить пластырь.       Он откашливается, пытаясь убрать из голоса излишнюю сиплость.       Я отвечаю безропотно:       — Как скажешь.       А потом он опирается руками об пол и начинает подниматься.       Мне приходится оперативно отодвинуться и последовать его примеру.       Когда мы снова становимся выше предметов, но по-прежнему меньше, чем солнце, Тэхён проходит к раковине, включает воду и моет руки.       Я стою как вкопанный там, где меня оставили, в полутора метрах, и наблюдаю за каждым действием: как вращается в ладонях мыло, как пенится, как смывается, как Тэхён подносит мокрые ладони к лицу, умываясь так, как это делают те, кому нужно смыть разводы боли или испуга, дав себе новый старт.       Выключив воду, он зачёсывает влажными пальцами волосы и, убирая их за уши, оборачивается ко мне через плечо:       — Ты голодный? Я мог бы раз…       — Всё хорошо. — Перебиваю сразу же. — Я не хочу есть. Тебе нужно отдохнуть.       — Тебе тоже.       — И мне. — Киваю в полнейшем согласии. Вдыхая решимость, выдыхаю со всей твёрдостью, на которую способен: — Прежде чем мы поднимемся наверх, я хочу, чтобы ты понимал, что этот разговор ещё не окончен.       Тэхён хватается за кухонное полотенце, задевая им пакет с креветками.       Вытирая руки, он незряче изучает процесс, опустив голову и не дай бог выстраивая новые стены.       — Чем ты хочешь, чтобы он закончился? — Повесив махровую ткань обратно, он все-таки поворачивается ко мне полностью и поднимает глаза. — «Я твой, бери меня прямо здесь»?       Подбородок чуть вздёрнут, слова звучат механически неправдоподобно, просто повторяясь по памяти.       Я говорю:       — Нет. Но мне приятно, что ты слушаешь.       Он молчит.       Я молчу тоже.       Полтора метра между нами трещат в моей голове слишком натянутой тетивой.       Мне нельзя допускать торможения. Нельзя позволять ему увиливать или переносить разговор, достигший таких планок.       Он спросил, как я хотел бы всё это закончить? Мне несложно ответить. Одно из основных правил ведения переговоров с этим человеком звучит предельно просто: будь максимально и обескураживающе честен.       — В письме ты написал, что никогда не станешь просить о том, о чём очень хотел бы умолять. Вот этим я хочу, чтобы закончились наши переговоры. Чтобы ты попросил о том, что всё это время в себе запираешь. Я выслушаю просьбу и дам тебе положительный ответ. — Листы всё ещё лежат на столе, приковывая к себе внимание. Я вручаю его с уважением, после возвращаясь обратно к глазам, пронизывающим меня ожиданием, смешанным из тревожной беззащитности и бездонной стойкости. — А потом мы будем целоваться.       Тэхён не моргает. С его лица на футболку теперь капают остатки воды. Я прослеживаю траекторию, отмечаю новые пятна, а потом вскидываю взгляд обратно:       — После, если ты разрешишь, я тебя раздену, оближу с ног до головы, а потом войду в тебя, глядя в глаза, и на этот раз всё будет так, как раньше — по любви, потому что ты любишь меня, а я люблю тебя, и мне всё ещё кажется, что это самое важное из всего того, что мы уже успели обсудить.       Он вдыхает, вслепую нащупывая рукой край кухонной столешницы, вцепляясь в неё пальцами. Я медленно спускаюсь по этому мосту до кисти, так же медленно поднимаясь обратно к искристой глубине глаз:       — Когда мы кончим, обязательно ещё немного поговорим, потому что у нас полным-полно тем для разговоров, а я устал каждый раз прикусывать себе язык, когда хочу рассказать тебе что-то или спросить твое мнение. Поговорив, я снова тебя возьму, потому что, если ты дашь зелёный свет, мне в принципе будет сложно остановиться, и, будь моя воля, Тэхён, я бы дал нам обоим немного поспать, а потом трахал бы тебя весь вечер и всю ночь, пока ты не сорвёшь голос. Подо мной или надо мной. Я бы остановился только под утро, потому что ты наверняка захочешь спуститься вниз, чтобы приготовить всем завтрак. После завтрака я бы снова немного поспал вместе, а потом попросил бы тебя взять меня сзади, как ты делал раньше, и чтобы в процессе обязательно кусал меня сюда, — задирая руку, прикасаюсь к месту на задней стороне шеи, где начинается линия роста волос, — потому что я с ума схожу по этому ощущению. Я могу спустить в штаны, просто представляя, как ты кусаешься и сопишь мне в загривок.       Опустив руку, я смело и твёрдо выдерживаю чужой пристальный взгляд.       Что-то в глазах напротив кипит и пенится.       Облизав губы, мне говорят прерывисто и очень низко:       — В этом расписании совсем нет места для просмотра «Мандалорца», Чонгук.       От изображений в голове, спроектированных тягучим колоритом собственных слов, у меня в костях вспыхивают настоящие костры одержимой жажды. В таком состоянии у меня, чёрт возьми, есть ответы на всё:       — Там три сезона, Тэхён. Мы могли бы чередовать: смотреть одну серию, потом заниматься любовью. Дальше вторая серия и за ней снова секс. Если мне не изменяет память, в каждом сезоне по восемь серий. Это двадцать четыре серии в общей сложности. То есть, двадцать четыре половых акта, которые мы с тобой заслужили. Для начала.       Последняя фраза получается совсем ни к чёрту. То есть слишком низкой, гортанной, утробной.       У Тэхёна движется кадык.       Я сглатываю тоже.       Солнце бьёт меня в спину горячим хлыстом, и весь я возбуждён, решителен и свихнут на голову, но всё равно продолжаю просто стоять, наблюдая, как напротив Тэхён сжимает чёртову столешницу и совершенно очевидно задыхается, вздымаясь грудью и излишне часто сглатывая.       — Прикажи мне.       Его голос кажется вдруг слишком громким для всей этой улицы, оглушая и рассекая меня звуковой волной.       — Что?..       — Прикажи мне тебя поцеловать.       Его тон корит, велит и умоляет одновременно.       Рука дёргается на столешнице, отстраняется резким порывом, пригвождаясь к бедру сжатым кулаком.       Его борьба была и остаётся утомительной, а я всегда надеялся, что рано или поздно все его аргументы закончатся.       Вот как сейчас.       Когда я почти вижу, как его сотрясает эта безвыходность, пока я позволяю себе её усугублять, добавляя к уравнениям свирепость физического зуда.       — Ни за что.       Мой ответ влетает в него, отражаясь в стиснутых зубах.       — Я могу дать тебе всё, что ты хочешь, Чонгук, но ты должен мне приказать.       Да, я это знаю.       Рассчитывал он или нет, я хорошо запомнил фразу про смену власти. Мне достаточно приказать — и в таком состоянии, уязвимый, раскрывшийся и околдованный — он будет моим в тот же миг, как я сделаю к нему шаг. Если бы я хотел его только в одном опошленном смысле, разовым триумфом, поглаживающим эго, во всём этом для кого-то и был бы смысл, но я желаю его всего, навсегда и по своей воле, а потому говорю веско и безапелляционно:       — Я возьму всё, что ты можешь мне дать, только если оно совпадает с тем, чего хочешь ты сам. Это должен быть твой выбор. Твоё решение.       У него надламываются брови, а голос звенит и колется:       — Я не могу так с тобой поступать по своей прихоти.       — Можешь. Я не отступлюсь от тебя никогда, я тебе доверяю. Но мне нужно, чтобы ты доверился себе тоже. Иначе никак. — Я позволяю себе лёгкую улыбку, только подчёркивающую серьёзность: — Таков путь, заяц.       Тэхён качает головой, сопя.       — Тогда ты должен потребовать какой-то цены. — Его тон грубеет. Он злится. Но ясно как день, что лишь на самого себя. — Поставь условие. Скажи: если ты снова превратишься в зомби и причинишь мне боль, не смей говорить «я предупреждал», лучше сразу убей себя, уничтожь, сбросься с к…       Слова глохнут, обрываясь — я делаю шаги быстро, в одно движение накрывая чужой рот ладонью.       Глаза Тэхёна вблизи щёлкают электричеством, опаляя мне ресницы.       — Так нельзя. Ты сжираешь себя заживо. — Я говорю на выдохе, другой рукой мягко накрывая его затылок. — От тебя ничего не останется, если ты продолжишь. Ты утечёшь сквозь пальцы. Я лишусь тебя, ты лишишься себя. Пожалуйста, Тэхён, позволь помочь тебе. — Его глаза мечутся между моими. Я сам перескакиваю, как шальной. Мольба отражается даже в движениях моей ладони, уговаривающе поглаживающей влажную густоту его волос на затылке. — Мне, дяде Суну, самому себе, кому угодно. Я мог бы приказать, но я умоляю. Пожалуйста. Прошу тебя.       Тэхён выдыхает мне на пальцы горячий воздух. От него всего исходит сбивающий с ног жар.       А потом он коротко кивает.       В опасениях и ожидании контратак я отнимаю ладонь от рта с неуверенной медлительностью.       — Это да?..       — Это да.       Раздумывая над словами бабушки, анализируя состояние Тэхёна самостоятельно до и после разговора с ней, я снова и снова приходил к мысли, что тот пошлёт меня к чёрту сразу же, если я заикнусь про психологов и терапию.       Поэтому сейчас, когда всё происходит совершенно не по сценарию, я теряюсь настолько, что даже проседаю голосом:       — Соглашаешься, потому что считаешь себя у меня в долгу?       — Соглашаюсь, потому что ты переживаешь. Я не хочу, чтобы ты переживал.       У меня немного перехватывает дыхание от такой несказанной простоты:       — Правда походишь к дяде Суну?       — Правда.       До меня доходит не сразу, хоть ответ всё время был прямо на поверхности.       Мама сказала тогда, что я мог бы вить из Тэхёна верёвки и легко сломать, если бы мне того захотелось. Он сам написал мне об этом в письме, использовав другие слова и приёмы.       «Ты можешь попросить что угодно, и я сделаю, не потребовав ничего взамен».       Этим листам на столе три года.       Все из них — и задолго до них в том числе — правило было неизменным: нужно было просто попросить…       Я мог бы отчитать себя снова за все эти упущенные месяцы, за глупость и слепоту, за то, каким дураком был, но сейчас важнее совсем другое. Если Тэхён готов походить на сеансы к дяде Суну, значит, ему однажды станет проще, легче и свободнее хоть сколько-то в любом случае, и тогда он сам сможет протянуть ко мне руку и захотеть не отпускать.       Это куда важнее упущений прошлого, которого уже не изменить.       — Тогда я подожду, пока тебе не станет легче и ты не наберёшься смелости, чтобы меня поцеловать. — И ещё раз ласково провожу ладонью по его волосам. Нежность к нему во мне неизмерима. Я мог бы заполнить ею все пять океанов, и после осталось бы ещё на три сотни немецких кружек с фестиваля Октоберфест. — Терпения мне хватит, я никуда не спешу. Ты только будь рядом и не целуй других. Так можно договориться?       Что-то пышно-буйное детонирует в глазах напротив, посылая по моей спине дождь из металлических царапающихся скоб.       Я так привык опасаться, что мгновенно искрюсь паникой, готовясь обороняться или контратаковать.       Но Тэхён качает головой, разбрасывая по вискам пряди и необъятно тяжело дышит.       — Когда и чем, — он произносит с надрывом, придыханием, почти удушьем, — я выслужился перед миром, что он разрешил мне встретиться на твоем пути?..       Его голос густеет и вибрирует. Весь он тоже почему-то содрогается, пока раскрашенные солнцем глаза мечутся по моим с аварийным отчаянием паникующего.       А потом что-то где-то раскалывается, в ту же секунду сшиваясь прочной титановой нитью. Это Тэхён подрывается с места, вскидывает руки, обхватывая ладонями моё наверняка бестолковое лицо и… прижимается своими губами к моим.       Он жмурится, я жмурюсь тоже. Он выдыхает через нос тёплый сумбурный выдох, у меня вслед получается точно такой же. Сначала мы как два паровоза, налетевшие друг на друга, замерев в осознании столкновения.       А потом я перестаю быть бестолковым.       Цепляюсь за него, почти вгрызаясь пальцами в талию, сковываю, облепляю, требовательным порывом толкая ближе к себе. Его губы сухие и горячие, кожа через ткань футболки точно такая же. От него пахнет сыростью, фруктами, парфюмом и сладкой ватой моего детского восторга. Из-за него электризуются мышцы и подсвечиваются изнутри кости, будто весь я в моменте становлюсь одной новогодней гирляндой, подключённой к питанию.       Налетев на меня грудью, Тэхён соскальзывает ладонями с лица, отчаянно перемещает руки на плечи, обхватывает, прижимается и двигает, чёрт возьми, своими раскалёнными губами, заставляя меня дуреть и дребезжать, как чертовски мощный генератор, от которого питается целый, мать его, торговый центр.       Его поцелуй растет оборотами, как прогрессирует скорость машины — постепенно, с давлением на педаль, с увеличивающимся рокотом движка, со стремительной сменой панорамных кадров за окном.       Он жадничает, он ведёт, он меняет угол, отрываясь всего на миллиметр, и я, конечно, отвечаю, как ужаленный, реагируя с отдачей самого резвого приклада.       Это длится дразнящее подобие вечности, а потом я снова чувствую ладони на своих щеках, понимаю, что Тэхён отстраняется, открываю глаза, становлюсь опять зрячим и анализирующим.       Воздух вокруг него, кажется, исходит волнами. Его мягкие пальцы оглаживают мне кожу, пока сам он сопит, сглатывает и смотрит, кажется, в самую потаённую часть моей сути.       — Прости меня. Прости. — Он шепчет и кричит одновременно. Его глаза бликуют бензиновыми пятнами, затягивая меня вяжущей топью. — Я так перед тобой виноват, я не должен даже к тебе прикасаться, и я пытался, милый, ты же знаешь, что я старался изо всех сил, но я совсем без тебя не могу, ничего и никак… — Он смещает ладони на шею, захватывает её бархатным корсетом рук. — Ты заслуживаешь только лучшего, и я буду лучше, я не обещаю тебе, я тебе в этом клянусь. Ты всё, что мне нужно, я люблю тебя, заяц, я тебя невыносимо сильно люблю… — Словно не в состоянии сдержаться, он с болезненным изломом прижимается к моим щекам мокрыми палящими губами и семенит короткими поцелуями вверх к непострадавшему виску, уху, по линии челюсти, хаотично, исступлённо и нежно, обращая весь мой скелет в желеобразное шаткое строение. — Вернись ко мне, будь со мной, поверь мне ещё один раз. Это то, что я хотел тебе сказать, когда приехал. То, что не посмел произнести. — Он задыхается, частит, рвёт окончания слов и нагромождает их друг на друга, будто время на исходе и у нас есть только эти жалкие мгновения, чтобы наконец объясниться. — Я говорю их тебе прямо сейчас, я эгоист, я дурной, но я никогда больше не причиню тебе вреда, я даю тебе слово, ты веришь? Ты мне веришь?       — Да, да, милый, верю. — Он снова смотрит мне прямо в глаза умоляюще и беззащитно, в моих всё колется и жжется, кусаясь током до щекотки в горле. Я поднимаю руку, чтобы успокаивающе погладить его подбородок, спуститься к шее, провести пальцами по бьющемуся пульсу. — И прощаю, я тебе всё прощаю, всё будет хорошо, слышишь? С нами всё будет хорошо.       Его глаза мокрые, покаянные и шальные. Я вижу в них ночное небо взрывающихся звезд.       Потом я не вижу ничего, потому что не способен держать глаза открытыми ни на секунду дольше. Потому что Тэхён снова атакует мои губы, посылая разряды куда-то к самым коленям, и я вдруг зачем-то вспоминаю, что не умывался, не чистил зубы, что я вообще побывал в аварии и, наверное, пахну больницей, и что Тэхён, по сути, точно такой же, и нам двоим на это совершенно и с высокой колокольни плевать, потому что всё, чего я хочу, это чтобы он не останавливался, пока я вот так покорно подставляюсь под его сбивающую с ног требовательность, шаря по спине жадными пальцами.       Они же едва не прогрызают дыры в его футболке, когда Тэхён проникает мне в рот языком. Горячая мокрая теснота действует, как выбитые пробки из-за перенапряжения: я рычу, мычу и хнычу — всё вместе без четкой осознанности, мне просто сносит крышу, мне даже не сразу удаётся понять, что меня мягкой настойчивостью куда-то толкают! Раскрыв слегка глаза, я ловлю взгляд других бешеных и подожжённых, давление с губ пропадет, отзываясь настоящей болью, но потом я упираюсь поясницей в стол, слышу, как от вторжения скулят ножки, осоловело вижу, как Тэхён что-то расторопно сдвигает у меня за спиной, а после мне уже не нужно разъяснений — я очень понятливый мальчик, я охренительно сообразительный и шустрый, сажусь на стол не глядя, всё, что в моём поле зрения, это Тэхён, красивый, истерзанный и желанный, я опять вцепляюсь в его тёплые бока, наваливая его на себя, обхватывая ногами, выпрямляюсь, чтобы не оставлять ни одного грёбаного сантиметра, и когда он меня целует — сразу с налета вторгаясь языком в рот — все мои внутренние органы вспыхивают заискрившейся проводкой.       Какое-то время я ничего не соображаю. Меня просто мнут, пожирают и не дают вздохнуть. Это всё, чего я хочу, всё, о чём только мог мечтать, проснувшись утром на больничной койке; я успел болезненно позабыть, каково это — быть предметом его откровенной жажды, ведущих движений, напористого тела, просто, блять, плавиться под этой массой любвеобильности, и сейчас у меня из-за этого совсем всё сбоит и выходит из строя, я чувствую его повсюду — мнущей ладонью в волосах на загривке, шарящей рукой под свитшотом, ласковыми зверствами языка во рту. Никому из нас не хватает воздуха, Тэхён отстраняется, чтобы сместиться к щеке, пожирающими движениями втянуть кожу, перебраться к уху, захватить ртом мочку, вырвать из меня скулящий стон и в ответ на него убрать руку с затылка и, сместив обе на поясницу, придвинуть к себе вплотную.       Совсем-совсем.       Впритык, наглухо, намертво.       От ощущения в паху у меня вспыхивают пятна под веками. Я мычу, выгибаюсь, задираю голову, когда Тэхён ныряет поцелуями к шее, обхватывает мне кадык и прикусывает кожу, наверняка, оставляя повсюду влажные беспутные отметины.       Он так близко, он повсюду, и я знаю, что мы оба чувствуем, его ладони под кофтой накрывают мои лопатки, сжимая пальцы, я ощущаю его внизу, он, конечно, ощущает меня тоже, этот омут такой мучительный, что всю мою голову заливает сальное неблагородное желание стянуть с себя брюки, лечь на чёртов стол животом и потребовать, чтобы Тэхён вошел в меня прямо здесь, прямо, блять, одним толчком, и чтобы я чувствовал тепло его голого торса на обожжённой пояснице, и чтобы он прибивал меня к этому столу, чтобы драл на нем и клялся в любви, пока не охрипнет.       — Тэхён… — я даже не думаю, когда зову. У меня пересохло в горле и болит до рези низ живота. — Тэхён. — Он мычит, откликаясь, в следующую же секунду поднимаясь по шее вверх и снова погружая мочку на кончик языка, побуждая меня тереться об него, сжимая ногами до одури. — Я понимаю, что мы… что нам не надо торопиться и… есть что… — он опять согласно мычит, целуя меня за ухом и с нажимом ощупывая позвонки сверху до самой поясничной впадины, пока я сглатываю и пытаюсь составлять слова, — есть, что обсудить, но можно… можно мы сначала займемся сексом? Пожалуйста… Я очень тебя хочу… Ты себе не представляешь…       — Представляю. — Его голос — низкий, густой и вкрадчивый — сжимает мои колени с новой силой. У меня в ушах бешено ревёт пульс. Губы Тэхёна прижимаются к моей шее, он учащённо дышит, покрывая её холодящей вуалью влажных выдохов. Слова сыплются мне за шиворот рваной хрипотой: — Только не здесь, хорошо?       — Само собой не здесь!       Скандальное восклицание Наны пересекается с резко включённым освещением и влетает мне в затылок хлыстом.       Тэхён поднимает голову и переводит колючий взгляд исподлобья мне за спину. Он выпрямляется, беря себя в руки, а я следую его примеру, оборачиваясь.       Крикунья стоит на входе в кухню, уперев руки в боки. На ней тот самый фартук, в котором она красила Тэхёну волосы, а в беспорядочный пучок волос вставлены какие-то ручки или карандаши.       Она смотрит на каждого из нас по отдельности, сверкая суровой мимикой и подсвеченными косметикой скулами.       За её спиной в дверях стоит Минджэ с ужасно глумящимся выражением якобы бесстрастного лица.       Вся моя несдержанность, пыл и зуд бухают куда-то к слабым коленям, пряча пунцовые щёки и чуть-чуть — самую малость — позволяя вспышке раздражения от нежданных гостей полоснуть меня по нутру.       — Хотел бы я увидеть реакцию Дюмы, если бы вы разбили в процессе его аквариум.       Минджэ паскудненько улыбается, пряча руки в карманы и приваливаясь плечом к косяку двери. На нем рабочая форма. Брюки со стрелками, заправленная белая рубашка с бейджем и логотипом компании. Он выглядит почти так же, как недавно на пороге ванной на Татуине. И даже вид у него снова такой, словно каждый день — это эпизод сериала, который он смотрит с неиссякаемым интересом, всегда готовый пересказать досконально всё, что было в прошлых сериях даже предыдущего сезона.       Я не сразу понимаю, о чем он, всё ещё слыша грохот пульса в ушах и ощущая его же в паху.       Поворачиваясь к Тэхёну, только тогда осознаю, что инстинктивно схватил его за запястье, очевидно, боясь, что он отстранится и я упаду в котлован образовавшегося расстояния.       Но он не сделал ни шага назад.       Он не делает его до сих пор.       Его ладонь держит меня за свитшот в районе живота такой же альтернативой крепёжного устройства. Мы смотрим друг на друга в осознании, анализе и изучении. Я вижу, как он пытается читать меня, моё состояние, мнение, реакцию — все последствия его слов и действий, посему я тороплюсь искренне ему улыбнуться глазами, губами, действиями: поглаживаю его запястье, уговаривая ни о чём не волноваться, не жалеть, не переосмысливать.       Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я передаю это невербально, всматриваясь в его распахнутые проницательные глаза, тянусь к нему и магничусь, вынужденный бороться и удерживать себя на расстоянии.       — Я с вами разговариваю!       Нана внезапно нарисовывается за спиной Тэхёна, хмуря брови и тут же взлетая ими к линии волос, стоит ей только опустить глаза на мою шею. Очевидно, там слишком много недвусмысленных отметин, компрометирующих нас даже сейчас.       — Слезь со стола, мы на нем едим, в конце концов! А это что? — Она шлёпает по полу, принося с собой сладкий запах духов. Шуршит чем-то и бормочет: — Бедные креветки уже все растаяли.       Тэхён отступает в сторону, отпуская мою одежду. Я вынужден освободить его запястье и спрыгнуть со стола, даже без проверки ощущая плотную выпуклость брюк и легко отмечая такую же у Тэхёна. В его случае всё совсем очевидно из-за тонкой ткани домашних штанов, в которых он сорвался вчера в больницу.       В попытке отвлечь внимание на себя я оборачиваюсь к лыбящемуся Минджэ:       — Ты почему не на работе?       Я всё ещё пытаюсь отдышаться, так что получается не очень. Хрипло, рвано и так, что сразу после мне приходится откашляться.       — У меня обеденный перерыв вообще-то. Мы пришли поесть.       — А. — Я всё ещё зол и недоволен вторжением, поэтому первым делом рвусь спросить, неужели дома у Наны нет кухни, но вовремя вспоминаю, что эта парочка стекается сюда уже целый месяц, привыкнув к стряпне Тэхёна.       Тэхёна, чей голос за моей спиной звучит сдержанно и ровно:       — Там остался пирог и то, что было на ужин вчера. Я не успел приготовить ничего нового.       — Так мы и не надеялись. — Минджэ даже не пытается скрыть свой насмешливый взгляд, изучающий нас по очереди. — Я за вчерашней пастой и прикатил из самого аэропорта.       Из меня вырывается ворчливое бурчание:       — А чего с собой сразу не взял?       — А у меня невеста есть. Я с ней обедаю. Всегда, между прочим, Ментос, это просто ты дальше своего Тэхёна и не осматриваешься, да?       И как же он собой доволен, боже мой, аж светится, как вытянутый торшер в накрахмаленном абажуре.       А я человек не гордый, так что признаю:       — Подъёб засчитан.       Мне подмигивают, а потом кивают, мельком взглянув на пластырь у виска:       — Ты как? Голова небось трещит?       На фоне Нана открывает холодильник, гремит банками в отсеках дверцы и что-то негромко говорит самой себе.       — Трещит.       — Но ты пьёшь лекарство литрами, не отходя от стола, правильно?       Он растягивает губы в почти полоумной улыбке, будто сам балдеет от своей же шутки.       — Да ты комик, Минджэ?       — Ага. И без пяти минут вуайерист.       Мне страшно хочется ответить, что я обо всём этом стендапе думаю, но передо мной внезапно появляется маленькая пиявка с карандашами в пучке и, ткнув меня в щёку пальцем, нагло поворачивает лицом к себе, чтобы привстать на носочки и осмотреть пострадавший висок взором задумчивого, видавшего виды эксперта.       Я, само собой, подыгрываю:       — Порядок, док?       Она на полном серьёзе хмыкает:       — Жить будешь.       И опустившись на полные стопы, выглядывает из-за моего плеча, чтобы поймать взгляд Тэхёна:       — Я это пока уберу обратно, да? — Она тычет пальцем в сторону выложенных продуктов. Ей в ответ, очевидно, кивают. Она деловито кивает тоже: — Славно. И можно тебя на минуточку. — Выпрямляясь, Нана поднимает на меня непоседливый взгляд: — А ты иди. Иди-иди. Он сейчас придёт. — Я немного стопорюсь, медлю, оборачиваюсь на Тэхёна, просто потому что не смотрел на него уже целую минуту, в то же время спрашивая разрешения, и он даёт мне понять глазами, что всё хорошо, что ни о чём не нужно волноваться, жалеть или переосмысливать. Нана воспринимает заминку иначе: — Да не возьму я его в плен! Не отниму, не запру, не украду! Даю слово скаута. Дуй к себе, единственный однолюб в вашей паре! И бла-бла-бла!       Последнее она пародийно шипит, разбрызгивая вокруг концентрированный беззлобный сарказм.       Я качаю головой, не реагируя, забираю со стола страницы письма и подхожу к Тэхёну, чтобы, приблизив лицо, тихо сказать:       — Я жду наверху, хорошо?       Он кивает, невесомо касаясь кулаком моего живота в знак успокоения.       Обходя стол, я наконец понимаю, о чём говорил Минджэ. Аквариум с рыбками сдвинут ближе к краю, и вода из него успела немного вылиться за края, расплескавшись по столу. К счастью, ни Карл, ни Дюна с Перси при этом не пострадали.       Освобождая дорогу, Минджэ бросает мне в самое ухо:       — Смотритесь огонь. Будь готов к тому, что Дюма замучает вас вопросом, кто снизу, а кто сверху. — Он беспечно пожимает плечами: — Предупреждаю, чтобы вы успели подготовиться.       Я фыркаю и выхожу в коридор, плетясь к лестнице пыльным мешком картошки, только сейчас ещё раз анализируя всё произошедшее. Поднимаясь медленно и вслепую, я касаюсь своих губ пальцами и понимаю, что они пылают. Я опять вспотевший, влажный, нервный и сотрясающийся в нужде. Это такая плохая идея — терять Тэхёна из виду в данный момент. Увеличение пространства с ним ощущается грузом с каждой чёртовой ступенькой, утяжеляя мне ноги.       Тормозя у двери на мансарду, я не могу её открыть и переступить порог. Без Тэхёна это кажется совсем неправильным, поэтому я сажусь на верхнюю ступеньку и пытаюсь прислушаться к тому, что происходит на первом этаже.       Само собой у меня ничего не выходит. В ушах по-прежнему гремит, я пытаюсь размеренно дышать и сбавлять градусы возбуждения — всех его видов, какие только открыло в себе человечество. Это чертовски сложно, потому что на губах горят отпечатки, а шея зудит, будто её хлестали крапивой, всего меня очень тянет просто прикоснуться и убедиться, что ничего не понарошку и мне действительно сказали то, что сказали, подарив неизмеримое, сбивающее с ног счастье.       Тэхён появляется бесшумно и осторожно. В основании пролёта посреди жёлтых теней от бра он кажется недостижимым изображением моей самой сокровенной мечты.       Когда его глаза сталкиваются с моими, по ощущению это сравнимо с тем, как я лечу кубарем вниз в зорб-шаре, не получая никаких увечий.       Тэхён держится за поручень, приближаясь неторопливо, и пристально всматривается в моё лицо, будто я могу вдруг показать клыки или загореться красными зрачками, атакуя его без предупреждения.       Может быть, я смотрю на него точно так же, всё ещё опасающийся неизвестно какого рока.       Через один пролет вечности Тэхён останавливается на две ступени ниже от меня, я смотрю на него, задирая голову, и поднимаюсь так же медленно, как он шёл, пока не нависаю над ним и между нашими лицами не остается считанных сантиметров.       Я касаюсь пальцами его ладони, всё ещё цепляющейся за парапет. Веду пальцами вверх до локтя, наблюдая в его глазах так жизненно необходимую мне отзывчивость:       — Что она тебе сказала?       Он переступает на ступень выше, рассматривая разные участки моего лица с такой нежностью, что у меня напрочь перехватывает дыхание. На фоне этого он передает чужие слова негромко и бесстрастно:       — «Я понятия не имею, что у вас когда-то произошло. Но я знаю Чонгука больше пяти лет и никогда не видела его таким, какой он из-за тебя. Рядом с тобой он цветет. Он нам всем очень дорог. Пожалуйста, не разбивай ему сердце».       Я вскидываю бровь, пытаясь представить суровое выражение маленькой пикси, талдычащей нечто подобное:       — Прям так и сказала?       — Слово в слово.       — Что ты на это ответил?       — «К сожалению, я уже разбил».       Я качаю головой, не в силах сдержать ни грусти, ни нежности в том, что говорю:       — Ты ужасный, невыносимый пессимист.       Тэхён поднимает руку и касается моего подбородка ласковой щекоткой пальцев:       — Я хуже.       — Само собой.       — Но ты почему-то в упор этого не видишь.       — Кто тебе такое сказал? — Его ладонь оборачивается тыльной стороной и мягким шелестом костяшек поднимается по щеке к скуле, поглаживая. Я едва сдерживаюсь от того, чтобы не зажмуриться от удовольствия. — Я вижу тебя всего. Просто меня всё увиденное устраивает.       А потом я его целую, потому что, чёрт возьми, могу себе это позволить.       Потому что меня не отталкивают и со мной не сражаются.       Мне в ту же секунду отвечают, обхватывая за талию сильными тёплыми руками.       Ощущение этого несравнимо ни с чем. Разве что немного с тем, как бурлящий котел искрящихся зелий заливается прямо в голову, излечивая от всех болезней и невзгод.       Это удивительное чувство. Сопричастность, надёжность, разрешение.       Я его целую, а он целует в ответ.       Будто мы снова далеко-далеко отсюда, в тех временах и отношениях, когда он мог затащить меня в кабинку школьного туалета и спросить тихо-тихо, буду ли я его правой рукой в бизнесе и второй тарелкой за семейным ужином.       Этот поцелуй, как и те школьные, длится недолго. Тэхён прекращает первым, а потом просто оплетает меня руками, обнимая и укладываясь щекой на моё плечо.       Я целую его куда-то в волосы и стискиваю в ответ, проводя пальцами по затылку. В его руках ощущается отчаянье и надрыв, хотя во всём остальном этого и не видно. Он с детства обучен неукоснительной сдержанности, и обычно часы рядом со мной были единственным временем, когда он разрешал себе быть настоящим.       — Ты всё ещё хочешь заняться сексом?       Его вопрос тонет где-то в ткани моей кофты.       Он спрашивает так серьезно и по-деловому, что у меня не получается сдержать улыбку в голосе:       — Хочу. Но мы никуда не торопимся, на самом деле. У нас впереди еще двадцать четыре серии «Мандалорца» как минимум.       Он усмехается почти неслышно. Я понимаю только по вибрациям из его груди, сейчас тесно связанной с моей.       — Тебе всё-таки нужен отдых. А уже потом всё остальное.       — Нам обоим нужен.       Он согласно мычит, опять посылая по мне табун пульсаций.       Я не хочу прекращать это мгновение, поэтому снова и снова тычусь губами ему в волосы. Поэтому гулко спрашиваю, растягивая время:       — Тебе нужно в ванную?       В ответ мне снова согласно мычат, поглаживая ладонью спину.       — Мне тоже. От меня небось несет больницей. — На это он только чуть елозит головой и бесшумно прижимается губами к моему плечу. — Я не предлагаю нам идти вместе, очевидно, чем это закончится. — Тэхён опять коротко хмыкает. Его близость размягчает мне даже кости, делая вареным и невесомым. — Тогда иди в нашу, а я схожу внизу. Только возвращайся быстрее, хорошо?       Он тихо говорит:       — Хорошо.       А потом мы всё-таки отпускаем друг друга, чтобы зайти в комнату.       Солнце здесь гораздо щедрее, заливает полы, подсвечивает ореолом листья цветов на подоконнике и, конечно, излишне нагревает помещение, обдавая нагретым воздухом сразу при входе.       Я совсем размягчённый и одурманенный, остаюсь у двери, наблюдая, как Тэхён перемещается по комнате, выкладывая вещи из карманов и собирая сменную одежду. Перед тем, как выйти, он сначала подходит ко мне и снова целует одними губами, замирая на несколько секунд, прежде чем решиться ими пошевелить. Это длится недолго, но я успеваю почувствовать у себя в животе подожжённый бенгальский огонь.       Когда за Тэхёном хлопает дверь, я пытаюсь двигаться и функционировать. Пытаюсь совершать действия так, будто в моей груди не грохочет сердце, а в ушах не взрываются его гулкие фейерверки.       Это очень сложно, но я пытаюсь.       Пытаться чего-то добиться, оказывается, выходит у меня лучше, чем улаживать конфликты с постояльцами гостиницы или впадать в рефлексию по любому, даже безобидному поводу.       Я человек упёртый.       Человек, умеющий ждать.       И, очень надеюсь, что всё-таки дожидаться.       Пусть и с нещадно колотящимся сердцем, рвущимся вслед за другим, уже наверняка скрывшимся за дверью ванной комнаты.