Щенки в муке

      Кухня у нас всегда выглядела обшарпанной, и даже руки мамы или бабушки не справлялись с тем, чтобы сделать ее на вид дороже и новее. Чище — да, но не выгоднее в глазах наших гостей. Мама к потрескавшейся, пожелтевшей белизне нашей кухни купила яркую, цветную посуду — бирюзовую и желтую. Первая со временем поблекла, зато желтая порой казалась слишком кричащей. Папа привнес разнообразие в кухню по-своему, налепив календарей и постеров с телками в купальниках, тачками и знаком своего рыболовного магазина. Телок, впрочем, мама велела снять, так что созерцали мы их недолго, но машины и перекрещенные удочки с якорем и сеткой остались. Позже к ним добавились пожелтевшие, местами обтрепанные магнитики со знаками любимых рок-групп и карточки с фотками участников — эту лепту уже вносили мы с братьями. Я иногда сажал на клей фантики от каких-нибудь дорогих и вкусных конфет, которые удавалось добыть или рекламу постеров.       Помимо редких пестрых пятен на больнично-белом окружении гарнитура и обоев там помещалось всевозможное количество банок, баночек и бутылок. Мама хранила в них сыпучие продукты, папа — гайки, гвозди, саморезы и прочую хрень, которая в гараж уже не вмещалось. Иногда папа начинал наглеть и пересыпал грузики для удочек в жестянку с надписью «Мука» или «Соль» и наткнувшаяся на нее мама или бабушка каждый раз ругалась и начинала греметь банками в поисках той, где нужная ей шипучесть лежала на самом деле.       Поскольку постепенно кухня полностью перешла в безраздельную власть четырех мужиков, календарные телки снова вернулись на причитающееся им место над холодильником, желтые и бирюзовые миски спрятались на самые глубины тумб, и доставались теперь только если нужно было разом наложить туда дохрена попкорна, вонючих сосисок или, если везло, куриных ножек. А вот немытая посуда разлеглась уже везде, и даже если кто-то принимался за уборку, все равно был не в силах разом перемыть все, и пизанские башни из облитых кетчупом тарелок или лотков из-под гастритной хавки высились по углам.       К нам кто-то приходил редко, в основном таскались уже привыкшие к нашему срачу Шэй и пара знакомых отца и братьев. Но они, как правило, забегали не надолго, и им было глубоко насрать и на сисястых девчонок, и на развалившегося с пивом отца возле телевизора, если дело было вечером.       Хэйтем был совершенно другое дело.       В первый раз он не находился на кухне так долго, как сегодня, да и меня больше заботило его первое впечатление от всей нашей хаты в целом. Его дом я представлял, как какие-нибудь сраные палаты в Белом доме, после которого даже обычный дом будет выглядеть собачьей конурой. Я уж молчу про Нищие кубики.       Я не помню толком, как мы добрались — помню только, как дал ему свою олимпийку, чтобы он мог подпоясаться и прикрыть пятно.       Мои мысли все время возвращались к тому, что я ляпнул, сам не зная, на что рассчитываю. Правда, потом вдруг спохватился и добавил:       — С ночевкой. Посушишь вещи, я дам тебе, че переодеть. Только там, конечно, не от Гусси или что ты там носишь…       Ехал и вспоминал свои руки на его промежности, его тихий полу-выдох, полу-стон, совсем не похожий… да ни на что нормальное не похожий! Эти его звуки переворошили у меня все внутри, и я то и дело улавливал их отголоски где-то в своем мозгу.       Я должен выкинуть это все из головы, иначе спалюсь по полной программе перед отцом и братьями. В отличие от прошлого раза, тут меня не с урока выгонят, а сразу из дома. Хотя, конечно, может, в этом будет и плюс — вдруг я смогу жить с Хэйтемом…       Я вдруг вообразил себе, что мы с ним скитаемся по улицам, картинно рыдая и заламывая руки, как в хреновом сериале, и против воли заржал.       — Не знаю, над чем ты там смеешься, скорее всего, над шуткой у себя в голове, но неожиданно приятно видеть, что ты улыбаешься. Последнее время выглядишь очень подавленным, — сказал Хэйтем и лукаво блеснул серо-голубыми глазами. Я не ответил — слишком боялся того, что будет дома.       Когда мы добрались, оказалось, что боялся я зря — дома был только Том, слишком занятый возней с какой-то аппаратурой, чтобы обращать на нас пристальное внимание. Я зашел к нему, предупредить, что Хэйтем останется на ночь.       — Там в холодосе консервы есть, вроде сосиски с фасолью или макароны, пожрете, — сообщил он, закидывая в рюкзак переходник. — Пиво внизу стоит, но это батино, так что не выжирать.       — А он сегодня во сколько приедет? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более невинно.       — Он допоздна, после работы к бабке еще поедет. Я тоже заскочу — у нее там крыша сарая начинает течь, надо отцу помочь.       — Бабушка еще к чему-нибудь тебя припряжет, — снова напомнил я как бы невзначай.       — Да стопудово, — Том нервно подергал себя за ус, схватил с тумбочки банку с краской и тоже кинул в рюкзак.       — Слушай, у тебя есть чистый шмот? Хэйтему переодеться.       Том поднял глаза.       — В шкафу поищи что-нибудь.       Я зарылся в шкафу, выцепил оттуда мятые трусы, потертые джинсы, в которых Том обычно уходил в них на репетицию, поэтому они были чище, чем обычные. Из кучи гаваек, цветастых футболок и олимпиек я взял выцветшую рубашку, и, выйдя, кинул это Хэйтему на голову. Пусть не расслабляется. Он шлепнул меня рубашкой в ответ и исчез наверху в ванной.       Шумел он там долго — помимо того, что переодевался, явно решил по-быстрому застирать вещи. Не знаю, умел ли он это делать вручную, но плескался долго. У меня на секунду привычно сжалось очко — отец и братья всегда ругались на траты из-за воды, или из-за того, что бойлер не успевал ее нагреть. Я нервно кусал губы и стучал пальцами по столу.       С одной стороны, я конкретно облажался, облив этого засранца и притащив его к себе домой. С другой — Хэйтем и я, почти наедине… несколько часов! И никто не будет нам мешать! И у нас… у нас…       Но что будет дальше, мой мозг упорно не показывал. Я не успел подумать о том, как я буду репетировать признание уже в другом месте и других обстоятельствах — судя по скрипу ступенек, Хэйтем уже спускался вниз по лестнице. Я зачем-то вышел его встречать и вальяжно облокотился на дверной косяк. Он снова распустил волосы, отчего внутри меня что-то сладковато и вместе с тем болезненно екнуло. Одежда Тома, естественно, была ему велика — он утопал в ней, как ребенок, который напяливает шмотки родителей, чтобы быть на них похожим. Несмотря на то, что рукава рубашки он закатал, она все равно смотрелась на нем, как халат. Ремень в джинсах был затянут на самую ближайшую к животу дырочку, и то мне казалось, что Хэйтем в них болтается.       Он махнул мне рукой в сторону кухни, и я выждал пару минут, чтобы он не думал, что я покорно его слушаюсь. Заодно встряхнул головой, выгоняя из нее запах его еще влажных волос, спадавших на плечи.       — Раз уж мы сегодня с тобой за старших, надо что-нибудь приготовить, — произнес он и стал рыться в поисках посуды в шкафчиках внизу. Он делал это так по-свойски и даже немного нагло, так же, как тогда, когда мы были с ним у Генри. Я молча наблюдал за ним, скрестив руки на груди. С одной стороны мне казалось, что я должен был примерить на себя роль хозяина и показать Хэйтему, что где лежит, заодно, чтобы он невзначай не наткнулся на заначку из папиных журналов, но он свободно перемещался туда-сюда, будто ему уже приходилось тут готовить. Только с верхними полками у него возникли проблемы — достать ему не позволял рост, а залезть на столешницу — воспитание. Он обернулся и как-то беспомощно глянул на меня. Я решил воспользоваться положением: подошел нарочито вальяжно, сунув руки в карманы, и потянулся вверх, открывая шкафчик. Мой живот прижался к спине Хэйтема, а руки едва не коснулись друг друга в момент, когда я открывал дверцу. Приятное тепло вызвало волну мурашек по всему телу.       Это похоже на тот момент, когда он в автобусе прижимался ко мне. Ну или на тот, когда я обнимал его во сне. Я покраснел и замер, не решаясь достать миску с полки.       Последнее время мы с ним касаемся друг друга слишком часто. А думаю я о нем уже настолько много, что на мне, как на нормальном человеке, впору ставить жирнющий крест.       Почувствовав отвращение к самому себе, я приподнялся, чтобы мы больше не стояли в типичной для порнухи позе. Хэйтем, ощутив свободу от моего веса, повернулся лицом ко мне, и я, шарахнувшись от неожиданности, стал падать на него. В панике, что мы вот-вот с ним уляжемся на столешницу, и все станет еще хуже, я попытался схватиться за верхнюю полку или хотя бы взять оттуда миску, но в итоге задел всю посуду, которая перевернулась и с оглушительным грохотом посыпалась мне на бошку.       Громко матерясь, я плюхнулся на пол и потер ушибленную голову. Хэйтем усмехнулся, покачал головой и опустился рядом со мной на колено.       — Нормально все? — спросил он, сложив несколько мисок в одну. Его рука вдруг коснулась моей — той, которой я все еще держался за ушибленный висок. Я застыл и уставился на него. Потом еле заставил себя угукнуть, но продолжал на него пялиться. Кожа на запястье еще горела от его прикосновений.       — Сам встанешь, или тебе помочь? — он иронично изогнул бровь. Я медленно завозился на полу и встал, неуклюже плюхнул задницу на стул, все так же потирая голову. Хэйтем осмотрел меня, прищурившись, и вернулся к готовке.       Он со звоном перебрал посуду, после чего вдруг спросил:       — Не возражаешь, если я покурю прямо здесь? Я понимаю, что это неприлично, но…       — Да просто открой форточку. Я принесу тебе сигареты, — я воспользовался возможностью и улизнул с кухни, горя от стыда. Все так, блин, глупо и неловко! Это в кино пара всегда находит, чем заняться — сразу начинают тискаться, едва остаются наедине, даже если до этого все было только намеками. А друзья просто болтают, играют в игры или делают что-то еще, что их сближает.       А мы? Мне развлечь Хэйтема было особо нечем, разве что притащить гитару и полабать ему какую-нибудь фигню. Если бы я был один, я бы пошел в лучшем случае читать комиксы, играть в электронки или пробовать писать музыку, а в худшем пришлось бы сесть строчить в тетрадках по учебе какую-нибудь муть. Ситуация осложнялась еще и тем, что Хэйтем, как я понял, был вообще не прошарен за поп-культ, поэтому с ним, наверное, можно только потрепаться или в города играть.       Думая, как бы нам скоротать время, я зарылся в его вещах. Сигареты он носил в основном в кармане пальто или пиджака, но в этот раз их там не обнаружилось. Я полез в его сумку в поисках портсигара. Пальцы наткнулись сначала на завернутые в бумажный пакет вкусняшки с нашего неудавшегося свидания, потом на что-то большое и жесткое. Я потянул это наверх и выудил блокнот.       Это же тот самый, в котором он рисовал сегодня в Макдаке!       Я замер и затаил дыхание, будто мог спалиться слишком громкой от волнения отдышкой. Покосился в сторону коридора, прислушался, не идет ли Том или Хэйтем. Но нет, оба возились в разных комнатах. Я слышал, как Хэйтем хлопал дверцей холодильника, а Том скрипел мебелью, собирая вещи. Решив, что могу безбоязненно сделать задуманное, я пролистал скетчбук. Помимо набросков пейзажей, уже замеченной мной обнаженки, черепов и каких-то заметок там были новые рисунки. Крыло летучей мыши я уже видел, но меня интересовало не оно, а то, что Хэйтем тогда пытался скрыть от меня. Из-за этого, он, собственно, и оказался здесь…       Я стал листать страницы быстрее, и одна из них сама открылась на интересном развороте. Хэйтем писал туда заметки по нашему делу и вклеил фотографии из Вэлли-Форджа. Полароидные снимки отяжелили страницу, поэтому она норовила сложиться пополам или закрыться. Я разглядывал их почему-то с каким-то чувством тоски и ностальгии, как будто это было 20 лет назад, когда трава была зеленее, а проезд на автобусе дешевле.       Может, потому что я не мучился тогда из-за Хэйтема так сильно? А может… может… потому что мне нравилось с ним так… ездить, сидеть вместе, болтать…       Я сглотнул и стал листать дальше, пока, наконец, не нашел то, что искал.       Набросок со мной, сидящим в Макдаке. Несколько скетчей с моим лицом. Один почти доработанный. Почему-то мне показалось, что я на его рисунках не такой стремный, как в реальности. Я перевел взгляд вниз страницы и увидел рисунок, который я, наверное, никогда не забуду.       Две руки едва касаются друг друга. Мизинец одной из них согнут. Казалось бы, ничем не примечательный рисунок. Просто руки.       Ага, если бы не тот факт, что они нарисованы рядом со мной. И на одной из них край рукава олимпийки, а на другой — рубашки и пиджака.       Я почувствовал, как густо покраснел. Значит, он все-таки тогда заметил!       Ну зачем, зачем он так?! К чему это? Это что, какая-то издевка?       Я покраснел еще сильнее, хотя мне казалось, что больше уже некуда.       И ведь не спросить — он же сразу поймет, что я видел его рисунки и только разозлится… А может, соврать, что блокнот упал, и я случайно увидел? А поверит ли он в это? И, возможно, все равно взбесится — он же просил не ронять…       — Чарльз, ты скоро? Очень хочется курить, — заметил Хэйтем с кухни.       — Да, сейчас… Ищу твой портсигар, — я поспешно бросил блокнот обратно в сумку и стал лихорадочно копаться, натыкаясь на всякий хлам. Но портсигар обнаружился в одном из внешних карманов, которые я почему-то стал проверять в последнюю очередь. Я схватил его, потер лицо, пытаясь согнать румянец, и ввалился в кухню. Привычно уставился на то, как черная с золотым сигарета прилипла к нижней губе Хэйтема, как он согнулся и накрыл одну руку другой, зажигая пламя.       — Нда, вот теперь недурно, — сообщил он, сделав первую затяжку. Я снова сел за стол, стараясь сохранять как можно более безмятежный вид. Я сжал кулаки и уставился на его покоцанную поверхность, вглядываясь в круги от сигарет и царапины, как будто облажался на уроке и слушаю выговор учителя. Хэйтем постепенно снова загремел посудой. Я слышал, как он открывает найденные в холодильнике консервы и сваливает их на сковородку.       — Как раз немного постынет, к тому моменту, как успеем проголодаться.       — Да давай сейчас съедим, у нас еще осталась картошка и буррито, — я поднял глаза. Деловито танцевавший на кухне Хэйтем, к тому же в наших домашних шмотках, иногда помахивал сигаретой и принимался потрясывать сковородку, чтобы перемешать еду, чем очень напоминал маму. Мне стало так уютно и тепло, что я улыбнулся и стал смотреть на него уже расслабленно.       Мне вдруг захотелось подойти к нему, слегка приобнять за талию, чмокнуть в щеку или в шею. Не знаю, почему — то ли потому, что в подсознании невольно всплыло то, как папа утром так приветствовал маму, когда она готовила завтрак, то ли потому, что моя больная тягучка к Хэйтему снова начала овладевать мной.       Вот только я был не в силах вообще подняться с места, будто у меня вдруг отнялись ноги, и я не мог ими пошевелить.       Я отвел глаза и стиснул кулаки.       Я вдруг представил, что из-за этого своего пидорства, будто мне уродливой внешности было мало, останусь на всю жизнь один. Так и буду приходить в пустую квартиру, где меня никто не ждет, потому что денег на собаку так и не удалось наскрести. И возле плиты нет ни мамы, ни какой-то девчонки, ни Хэйтема. Есть лишь я, с сигаретой между пальцев, дешевым пивом в желудке и безмерным разочарованием в жизни. Может, меня еще будут радовать комиксы за двадцать центов, если, конечно, они не подорожают. А может, я буду продолжать собирать их по инерции, частично осознавая, что они меня больше не интересуют? И сколько это будет длиться?       — Чарльз? — тихо позвал меня Хэйтем, усаживаясь за стол и ставя возле меня тарелку. Я не сразу прогрузился, но все-таки кивнул ему и взял вилку.       — Что-то случилось? Я нерешительно завозил вилкой в смеси сосисок и фасоли, больше похожей на кошачий корм, не зная, говорить Хэйтему о своих мыслях или нет. Я ведь даже не могу сформулировать точно, что меня тревожило. Он внимательно посмотрел мне в глаза, и мне стало совсем неловко.       — Если ты из-за произошедшего в ресторане, то я не в обиде, — сказал он мягко. Я поднял голову. — Но я вынужден снова повторить свое предупреждение — не хватайся за мой скетчбук и не лезь смотреть рисунки, если тебе это делать не разрешали.       Его взгляд стал особенно пристальным.       — Это касается любого автора, не только меня. Заодно это поможет тебе избежать вот таких вот конфузов, как сегодня.       — Ой, хватит, зануда, — я воспользовался сменой темы и отмахнулся рукой. Он едва заметно покачал головой и вернулся к ковырянию вилкой в еде. Я почему-то ожидал, что он будет морщиться и кривиться, как кисейная барышня, но он просто медленно жевал, и я только по его взгляду понимал, что ему такая еда как минимум непривычна. На секунду я отвлекся, представив его реакцию на корм из столовки. Хотя от нее даже мой организм начнет растворяться, не говоря уж про нежные недра золотого мальчика, привыкшего питаться только лобстерами в подливке из сусального золота.       — Между прочим, ты зря не ходил на историю, — сказал Хэйтем, многозначительно поглядывая на меня и помешивая сосиски с фасолью. — На урок приходил мистер Дойч и сказал, что можно будет кооперироваться с ним в написании некоего совместного проекта. И что нужно выбрать себе пару… команду… Я осмелился предложить твою кандидатуру, мотивируя это тем, что кроме тебя я никого особенно не знаю. Также вписал в нашу команду и Дзио.       Ну нихрена он тут самодеятельность развел! А нас спросить?!       — Прежде, чем ты начнешь возмущаться, сообщу тебе, что это как минимум простой способ легализовать общение и снизить риск возникновения слухов и реакции общественности.       Я фыркнул.       — Ладно, я не против.       Будто мой отказ что-то бы решил… Но зато на Хэйтема можно спихнуть большую часть писанины, так что я повеселел.       — Пока у нас есть время, предлагаю этим заняться, — серо-голубые глаза опять многозначительно уставились на меня.       — А ты уже выбрал тему?       — Да, о родах войск в Войну за независимость, — он хитро ухмыльнулся. Его глаза озорно заблестели.       — Признавайся, ты чет еще удумал? — я тут же уцепился.       — Ага, — он улыбнулся. — Безобидное прикрытие позволит нам безбоязненно задавать много вопросов, и, возможно, мы узнаем о той самой фляге несколько больше.       — Далась она тебе, — я поморщился. Он понизил голос:       — Ну, кто-то же попытался подставить тебя с ее помощью. А кроме того, меня смущает, что об этом даже особо не заявили в новостях и не подняли толком никакой шумихи. А еще… Мне и в тот день показалось странным, что мы наткнулись на этого Вуда, который так громко говорил про эту флягу на всю улицу, причем делал это неподалеку от школы… Это слишком странно, чтобы быть простыми совпадениями, тебе так не кажется?       Логично.       — А ты не думаешь отыскать этого Вуда?       — Думал, но пока не вижу в голове систему, по которой это может стать возможным. Город слишком большой, а мы все же не полицейские, чтобы обладать властью и возможностями, которые хоть как-то упростили бы нам процесс. Если только кассета не даст нам больше подсказок.       — Парни, я поехал, — Том щелкнул дверью своей комнаты, затем мелькнул, проходя мимо по коридору, и зашуршал вещами. — Херню не творите тут, поняли? Чарли, — он выглянул. — Тебя в первую очередь касается, ты понял?       — Эй, может, нам все-таки можно пива, а? — я позволил себе эту наглость, потому что понимал, что трезвым наедине с Хэйтемом столько находиться я не выдержу. — Скажешь, что сам выпил…       — Обойдетесь, — фыркнул он и захлопнул за собой дверь квартиры. — Пока, засранец.       — Ах так?! Я твой копченый сыр сожру, ты понял?! — крикнул я уже в пустоту. Хэйтем фыркнул и покачал головой. Мы вернулись к еде.       — Итак, поскольку мы одни, наконец можно заняться делами и не шептаться, — отметил Хэйтем, накалывая на вилку побольше фасоли. И как ему не противно это есть? Ладно еда из Макдака, но тут-то консервы, самое благодатное поле, чтобы повыпендриваться и сказать, что во дворце, который он снимал во время отпуска на каком-нибудь Хулахулу, африканские невольники или слуги готовили ему в миллион раз лучше.       — Мы уже составили план действий, офицер, — съязвил я, пародируя полицейские сериалы. Хэйтем многозначительно отпил чай из кружки и все-таки поморщился. Я мысленно позлорадствовал — так тебе и надо, тут тебе не будет элитного эрл грея с собственных плантаций, один пакетик пыли на всех, и гуляй!       — Еще остается Шэй, — он задумчиво помешал чай ложкой, тихо позвякивая. Взгляд его устремился к потолку, он забормотал что-то, но я разобрал только пару слов — «возможности» и «мало». Постепенно его взгляд стал более осмысленным, но я все еще видел — он очень долго что-то обмозговывает. И чем больше проходило времени, тем сильнее я опять начинал теряться и не знать, чем занять и себя, и его, как сгладить весь тот идиотизм, который произошел между нами за все утро, и…       И, может быть, все-таки признаться.       Пока я думал, Хэйтем занялся посудой.       — Между прочим, я предлагаю хотя бы начать проект — и к нам меньше вопросов будет, и не придется писать все в последнюю неделю до сдачи.       — У нас тут ни интернета, ни библиотеки нет, — напомнил я. — Так что засунь свой ботанский энтузиазм в задницу и пойдем посмотрим телек или комиксы. Это ваше благородие устроит?       Он покачал головой, будто говоря «Ну ты даешь», и продолжил звенеть тарелками. Чувствуя себя крайне глупо и в какой-то степени стыдно за наш бесконечный срач, я попросил его оставить посуду в покое.       — Ну, в конце концов, здесь нет домработницы, а долг вежливости обязывает меня… — объяснял он, вытирая кружку. Так что пришлось ждать, пока он закончит.       Мы поднялись наверх в мою комнату. Я просунул руку под матрас и вытащил оттуда часть комиксов, которые прятал. И вовсе не потому, что читал порнуху, а просто чтобы у папы было меньше вопросов, откуда у меня на все это деньги. Мы уселись возле кровати и стали рассматривать       — Вот, смотри, — я показал Хэйтему красно-черный журнал. — Можешь взять про Дэдпула почитать. Это мой любимый персонаж. Только они у меня не все и не с начала, я одалживал у парней из наших и параллельных классов, чтобы почитать. Часть «Арчи» тоже есть… «Индиана Джонс» тебе точно понравится… А «Парк Юрского периода» у меня есть весь…       Хэйтем медленно взял один из выпусков и стал медленно рассматривать. Мне показалось, что он не вчитывается в текст, а изучает новый предмет, как кот, когда в дом приносят новую коробку.       — Я никогда не видел таких рисунков, — сказал он. — Интересная стилистика.       Он продолжил листать, но взгляд его был задумчивым.       — Это похоже на кино, — наконец сказал он. — Что-то среднее между книгой и кино.       — Но тебе нравится?       — Я… я не знаю насчет сюжета, но мне нравится, как здесь показывают действия… Ракурсы, композицию…       — Хочешь, возьми домой что-нибудь почитать.       — Отец не разрешит мне, — он покачал головой. — Заберет и скажет, чтобы я не забивал голову мусором.       — Это не мусор, а классика, — возмутился я. — Блин, а ты не пробовал говорить с ним об этом? Что тебе не интересно то, что он заставляет тебя читать? Типа… должны же у тебя быть свои увлечения, а не…       — Он просто хочет сделать из меня джентльмена, — Хэйтем вздохнул и закрыл глаза.       — Скажи, что ты так расширяешь кругозор и хочешь шарить за культуру.       — Ой, ты не знаешь моего отца, — он рассмеялся. — Он скажет, что массовая культура — это не мой путь, и я должен изучать нечто элитарное, а не ударяться за всякими глупостями.       Мне опять стало его жалко. Ну че он, не пацан что ли? Зачем раньше времени превращать его в сорокалетнего брюзгу?       — Знаешь что, — я свернул один из выпусков в трубочку и пихнул ему. — Ты имеешь право на то, чтобы жить как нормальный чувак. И читать то, что ты сам выбрал. Так что возьми, спрячь где-нибудь. Или, если хочешь, я могу приносить их тебе в школу, чтобы ты почитал.       Хэйтем замер и как-то смутился. Он явно не находил подходящих слов и не знал, как ему реагировать, что предпринять. А вот я в кои-то веки почувствовал уверенность рядом с ним.       — Я хочу, чтобы у тебя был выбор. И чтобы ты мог хоть иногда побыть… ну… как обычный парень, а не как сраный Джордж Гэтсби, которого из тебя там делают.       — Джей, — поправил Хэйтем.       — Неважно, — я потряс свернутым в трубочку комиксом.       Все с таким же растерянным взглядом, Хэйтем отложил комикс рядом с собой.       — Спасибо, — наконец сказал он. Помялся какое-то время, но потом вдруг произнес: — Слушай… если папа вдруг его заберет, я верну тебе деньгами, хорошо?       — Да забей, я его уже сто раз читал, — я рассмеялся.       Блин, а когда он такой, он совсем не противный. И мысль о том, чтобы быть с ним… уже какая-то другая…       Мы замолчали и притихли. Я думал о том, как мне быть и о том, как заставить себя сказать Хэйтему хотя бы то, что несмотря на свое пижонство, зазнайство и всякое другое говно в характере, он все-таки классный парень. Он же прижался ко мне, согревая с одного бока, и тихо листал комиксы, что-то комментируя в полголоса. Мне было необычно спокойно от того, что он просто рядом со мной, и в ближайшее время эту его близость у меня никто не отнимет. Не прервет обзывательствами, спешкой или другими делами, и я могу радоваться тому, что он просто рядом.       Мне больно, что все так сложилось. Что мы не можем быть просто друзьями, и что я вынужден то и дело возвращаться мыслями к тому, что я должен снова попробовать засосаться или сказать ту фразу, на которую, кажется, я никогда не решусь. Но я могу наслаждаться тем, как он касается моей руки возле локтя, привлекая внимание, чтобы обсудить какую-то сцену.       — Лично я был на стороне динозавров, — я расхохотался, когда он открыл мне страницу со сценой атаки ти-рекса. Он мягко улыбнулся, и я против воли опять залюбовался им.       — Но, кстати, идеи о клонировании вообще интересные. Представь, сколько видов можно спасти, — он ухмыльнулся.       — Если хочешь, можем взять напрокат кассету и глянуть этот фильм, — предложил я.       — А где?       — Припремся к кому-нибудь, у кого есть видик. Это будет круче, чем в кинотеатре, — заверил я. — Какие хочешь снэки, и никаких голов перед экраном, только мы вдвоем.       — Вдвоем, — медленно сказал Хэйтем, и глаза его озорно заблестели. — Как сейчас? Я кивнул и улыбнулся, слегка смущаясь. Полумрак опять навевал интимную обстановку, только теперь уже никто не мог нам помешать.       — Я буду не против, — он внимательно посмотрел мне в глаза, но потом снова отвлекся на комиксы.       Наваждение продолжалось. Но постепенно я стал замечать, что сидеть на полу стало уже тяжело и утомительно, а кроме того, начало темнеть. Хэйтем, пригревшийся было возле моего плеча, вдруг нехотя оторвал голову:       — Чарльз, я пойду позвоню домой.       Я рассеянно кивнул и проводил взглядом к выходу из комнаты. Он прошел по второму этажу и вышел на пожарную лестницу. С пола в открытую дверь я мог видеть, как он вылезает из окна, садится на ступеньки и начинает о чем-то негромко переговариваться по коммутатору. Он говорил так тихо, что я почти не разбирал, что именно. Чтобы отвлечься, я полистал комиксы снова.       А если они ему сейчас велят уехать? Прямо в мокрых вещах? Или за ним приедет какой-нибудь лощеный дворецкий и заберет его?       — …Нет, все в порядке. Передайте отцу, что нужды тратиться нет. В конце концов, как он любит говорить, я должен сам решать свои проблемы…       Снова пауза. Я поднял голову от журналов. Он что, даже лично с отцом поговорить не может? Записываться на прием надо? А обнимает его отец тоже по расписанию? Если обнимает вообще…       Я нарочито отвернулся, стараясь сдерживать возмущение. Взгляд цеплялся за картинки на дешевой бумаге, смысл которых я уже не улавливал, снова и снова отвлекаясь на свои мысли.       Ну разве не странно, что они с ним так? Разве холеного мальчика с дорогим одеколоном родители не должны облизывать и не отпускать с ручек как можно дольше, будто он был дорогостоящей сумочной собачкой? Нет, я не могу сказать, что сам привык к регулярным телячьим нежностям, но мама могла, проходя, обнять меня или взъерошить мне волосы просто так. А он даже о том, что будет ночевать не дома, предупреждает прислугу…       Я снова поднял голову. Хэйтем, как оказалось, уже закончил диалог, и теперь сидел и курил, уставившись на вечерний город. На улице окончательно смеркалось, только свет из окон и фонарей разрывал темноту. Белый дым от его сигареты медленно таял в ней. Я встал в дверях и оперся на них локтем, наблюдая.       Хэйтем курил медленно, подолгу держа руку возле губ. Затягивался и плавно выдыхал. Взгляд у него еще был такой потерянный — я заметил, когда он на миг повернул голову в профиль.       Я вдруг кожей почувствовал то, насколько он одинок. Получается, я не шутил, а ударил его, сильно и жестоко, когда сказал, что кроме меня он никому не нужен.       Я нерешительно вышел в коридор. Сначала хотел подколоть его, что мол, че он тут, строит из себя картину маслом «Богатые тоже плачут», но замялся. Впервые мне показалось, что сейчас мои подколы совсем неуместны. Может, потому что еще говорил стыд за мою выходку с его приглашением. Я приблизился еще, не зная, как себя вести. Слух уловил, как он напевает себе под нос:       — Life is ours, we live it our way All these words, I don't just say…       — And nothing else matters, — последнюю строчку я пропел вместе с ним. Он замолчал, растерянно посмотрел на меня, а потом повторил:       — And nothing else matters.       Я на секунду замер, сам не зная, от чего получаю больше удовольствия — от его голоса или от того, что он начинает немного доверять мне, и спел начало следующего куплета, и он снова подхватил концовку:        — Open mind for a different view And nothing else matters.       Я улыбнулся ему, не зная, что сказать. Поговорить о его проблемах с семьей? Похвалить его талант? Поцеловать его, как в кино? Он ответил мне, подняв уголки губ, затянулся последний раз и затушил сигарету, отвернувшись от меня, чтобы не выдыхать дым в мою сторону.       — Пойдем отсюда, тут холодно, — я взял его за локти, заметив, что у него руки покрылись гусиной кожей. Взгляд у него был затуманенный чем-то, будто он сутки напролет думает об умирающем родственнике. Мне нестерпимо хотелось его обнять, но это тоже казалось сейчас очень неуместным. Я впервые пожалел, что совершенно не умею утешать, особенно таких, как Хэйтем. Это с Томом или Роном прокатило бы похлопывание по плечу, объятия и попытки переключить внимание подошли бы для Дзио. А чем помочь Хэйтему, который словно вообще не с этой планеты, я совершенно не представлял. Ну, скорее всего богатенькие упыри вроде него и его папани пафосно помахивают сигарой в одной руке и бокалом с виски в другой, и будь нам больше двадцати одного, я бы именно это и предложил, но за неимением денег и нужного возраста этот вариант отметался.       Волнуясь, я неуверенно сжал его локти.       — Чарльз? — он посмотрел то на меня, то в пол. — Чарльз, я…       — Ты… Тебя очень ругали дома? Я хочу тебе как-то помочь, но не знаю, как, — у меня голос охрип от волнения. Обнимать и ласково касаться его почему-то сейчас казалось так же сложно, как поцеловать тогда, в шкафу, когда я боялся, что умру, не ощутив вкуса его губ.       — Ты уже помогаешь, — он улыбнулся. — Ты просто даже не знаешь, насколько.       Действительно. Совсем не знаю.       Я обнял его за плечи и потер их, делая вид, что хочу его согреть. Он сделал шаг вперед и толкнулся лбом в мою грудь, и я решился обнять его. Он неловко скрестил руки за моей талией, и мы замерли в этой позе. Несмотря на киношную романтичность этой сцены, я прекрасно понимал, что сейчас вообще самый хреновый момент, чтобы лезть со своими признаниями. Хэйтему не до этого. Он рассеянно теребил край моей футболки, изучая потрескавшийся принт на ней, будто это было самым важным, что его окружало.       Я прикрыл глаза, наслаждаясь его присутствием, его запахом одеколона, которым теперь будут пахнуть мои вещи. И мне совсем не было противно. Холодно только, несмотря на тепло тела Хэйтема.       Я открыл глаза только когда почувствовал первые капли дождя, упавшие на мою кожу. Хэйтем оставался стоять. Я нерешительно коснулся его блестящих волос, провел по ним кончиками пальцев.       — Пойдем в дом.       — Я не боюсь дождя, — гулко ответил он.       — Заболеем нафиг, уже не полазаем за порошковыми придурками, — предупредил я. — И болеть ты будешь без мультиков и комиксов, а под книжки про дворянские страсти, один. Без меня.       — Угроза года, — засмеялся Хэйтем, но все-таки отстранился. Я положил руку между его лопаток, провожая его на первый этаж. По пути я сцапал из ванной наиболее чистый плед и вручил Хэйтему, постеснявшись набросить ему на плечи.       Мы уселись на диван, и я включил зомбоящик. Я защелкал сломанным пультом в поисках мультиков, чтобы показать мальчику из золотой клетки, чего она его лишила, но проблема была в том, что все мультики в основном показывали по утрам. Но я наткнулся на «Царя горы» на Фоксе, и мы залипли.       Угорая над шутками, я наблюдал за реакцией Хэйтема. Сначала он сидел на диване ровно, недоверчиво прищурив серо-голубые глаза. Он явно не знал, что его ждет. Пару раз он ухмыльнулся, но в голос, как мы с братьями, не ржал. Взгляд у него местами был несколько недоумевающий, и я подумал, что это потому, что личинкам английских богатеев нищебродскую американскую житуху трудно понять.       — Тебе не кажется, что Джон Редкорн похож на Коннора?       — Нет, Джон симпатичнее, — ухмыльнулся Хэйтем. — И, между прочим, говорить что все патлатые индейцы похожи — это расизм и не приветствуется в приличном обществе.       — А вот Джозеф на Коннора вполне похож, — вдруг отметил он, когда увидел этого мелкого в сериале. — Только он спокойный¹.       Мы засмеялись. Постепенно Хэйтем расслабился, и я, сделав вид, что потягиваюсь, положил руку на спинку дивана за его плечами, как бы обнимая его.       — А это ты, через двадцать лет, — он кивнул головой в сторону Хэнка, защищавшего гитару Бетси. Я пихнул его локтем в бок, и он прыснул.       После нескольких серий мы оба начали задремывать. Даже я, встав позже, устал и задолбался за сегодняшний день, а Хэйтем, который благородным рыцарем потащился за парту во имя школьной нудятины, тем более клевал носом. К тому же, спокойный темп «Царя горы» реально усыплял — смотреть больше нескольких серий подряд было невозможно, мы и с братьями, будучи в более бодром состоянии, постепенно переставали гыгыкать с шуток и притихали.       Голова Хэйтема начала медленно клониться. Он прикрыл глаза, и я почувствовал приятную тяжесть на плече. Я замер, отчасти не веря в то, что происходит. Он сейчас спит, рядом со мной. Я могу сделать… все, чего так боялся…       Я подцепил край пледа и накрыл им плечо Хэйтема, так и оставив там свою руку. Коснулся своим виском его головы.       И совсем не страшно. И не мерзко.       Весь мир снова замер, оставил существование нам двоим, где больше нет места никому. Где я могу быть наедине со своими фантазиями, наедине с Хэйтемом. Убирать его волосы с лица и обнимать крепче, когда он поеживается во сне от прохлады.       Я сидел так с ним, пока сон окончательно не овладел мной. Первый раз я вырвался из увиденного бреда от того, что голова дернулась, падая на грудь, и сощурился от холодного света, который давал зомбоящик. Хэйтем окончательно расслабился, поднял ноги на диван, сжался в комочек и мерно дышал, все так же держа голову на моем плече.       Надо валить к себе. Но так не хочется его будить… Когда еще он потом будет такой милый?       Я осторожно встал, придерживая его, уложил его на диван и получше укутал в плед. Будить его, чтобы отвести в комнату, не стоило. Телек я решил оставить включенным, прекрасно зная, что огребу из-за счетов за свет, но я боялся, что в темноте навернусь на лестнице, и что богатенький мальчик без бубнежа на ухо проснется.       Несколько раз скрипнув железными ступеньками, я обернулся. Хэйтем продолжал спать.       Я устало дополз до кровати и рухнул в неё. Больше всего я сейчас хотел остаться внизу, разложить диван и лежать вместе с Хэйтемом, обвивая его рукой. Чтобы он еще прижимался ко мне так…       Стыд опять начал мучить меня, за то, что вместо какой-нибудь девочки в моих мыслях только он один. Он даже не качок из порно-фильмов, а смазливый, маленький чистоплюй в синяках! Ну почему, почему?!       Но я хочу с ним. Хочу к нему.       Я закусил губу. Вторая часть моего мозга, та, что отвечала за гомосятину, похоже, начинает брать верх. И что со мной будет дальше, неясно.       Я думал, что не усну всю оставшуюся ночь, но усталость вырубила меня довольно быстро.       Опять машина с разбитым боком и краем капота. Я еще слышу лязг.       — Мам?! — закричал я и попытался пролезть на переднее сидение, чтобы ей помочь, прекрасно зная, что там найду. Кресло больно прищемило ногу, но я все равно продолжал копаться, слыша, как хрустит кость.       Все как тогда.       — Мама!       Ремень безопасности впился мне в шею. Я пытался его отстегнуть, но руки не слушались. Наконец я справился с ним и смог подобраться ближе. Но когда я выглянул на водительское кресло, вместо маминой головы с бегущей изо рта кровью свесилась физиономия Хэйтема, наполовину раздавленная железом. Я почувствовал, как из груди будто выбили весь воздух, а ребра сжались.       — Хэйтем! — глаза стало щипать. Дышать с каждой минутой становилось все труднее.       Я уже знал, что будет.       — Хэйтем! — заорал я, повышая голос. Попробовал потрясти его плечо. Его полураздавленное лицо ничего не выражало. Серо-голубой глаз, один, который уцелел, был совершенно пустым. Не горел ни озорством, ни чем-то темным, как тогда, когда его доводили Коннор с ушлепками. Изо рта вышел еще один сгусток крови.       — Зачем ты так! — я потряс его за плечи. — Хэйтем, не надо!       — Я ухожу, — мертвые губы вдруг шевельнулись.       — Не поступай, как мама! — заорал я во весь голос, чувствуя, что мне щекотно от слез и соплей. Я ненавидел себя за эту слабость, но не мог остановиться.       — Я все равно тебе не нужен.       — Нужен! Дурак! Знаешь, как нужен! Не умирай! Я тебя не буду доводить, только не уходи! Тем более так!       Он снова замер.       — Хэйтем, пожалуйста!       — Чарльз?       Машина исчезла. Я увидел полосу желтого света, в котором до этого была мама. В этот раз в ней можно было различить хорошо знакомый маленький силуэт с гладко зачесанными в хвост волосами.       — Чарльз…       Я бросился к нему, спотыкаясь. Смутно вдруг увидел вокруг темноту, свою кровать рядом, но свет еще был.       — Не уходи!       — Не ухожу. Я здесь.       Я влетел в объятия Хэйтема и вдруг почувствовал тепло, уткнулся в него. Почувствовал носом кости его плеч. Но я все еще ощущал его, как будто он был наваждением, частью сна.       — Чарльз, тихо, не шуми. Я тут, — сказал он мне куда-то близко в ухо. Что-то теплое погладило меня по спине. Я обхватил его плотнее. Постепенно свет совсем ушел, и осталась только темнота, где я краем глаза мог различить очертания каких-то предметов.       — Хэйтем, — опять позвал я, но уже гораздо тише. Почувствовал теплую кожу рядом, а потом — как тонкие пальцы коснулись моих ключиц и шеи. Я расслабленно закрыл глаза.       — Все хорошо, я рядом, — прошептал он возле моего лица, обжигая дыханием щеку. Он был близко, так близко…       — Я здесь, — повторил он, и я ощутил его дыхание возле своих губ. А потом… Меня коснулось что-то влажное, но очень приятное. Я в первую секунду не понял, что происходит. Ощущение горячего и влажного усиливалось, и я стал повторять мягкие, медленные движения. Потом добавилось что-то еще, куда более жаркое, но все равно очень приятное. Это было похоже на то, как если бы есть мороженое, только не кусая и не холодное.       Дыхание Хэйтема так щекотало меня… Он слишком близко…       Мягкие касание продолжались, становились глубже. Это и есть поцелуй с Хэйтемом, которого я так ждал? Значит, мне это явно снится, он же не станет меня целовать…       Несколько шагов вперед, заставивших меня отступить в центр комнаты. Я чувствовал приятную влагу снова и снова, растворялся в этом ощущении, продолжал ритмично отвечать, чувствуя, как шевелятся теплые руки на моем теле.       Я не могу перестать. Ни на секунду. Я не хочу, чтобы это прекращалось. Пусть этот чертов сонный трип длится вечно.       Еще шаг назад, и еще. По моему телу прошла хорошо знакомая волна возбуждения. Становилось очень жарко. Я наугад протянул руку и погладил щеку Хэйтема. Мы медленно опустились вниз, возле кровати, где сидели вечером — я почувствовал это, когда ее край привычно впился мне под лопатки. Теплая рука легла мне на бедро, бережно помяла. В пижамных штанах становилось все теснее. Но я все еще чувствовал непривычный, но приятный вкус во рту, продолжал отдаваться этим движениям. Тепло тела Хэйтема грело меня сбоку, а его рука продолжала трогать мое бедро. Внизу живота сводило уже так сильно, что перед глазами возникла та самая сцена, где я нависал над Хэйтемом, обнимая и горя от желания трахнуться с ним прямо на полу.       Может, если в этом сне можно испытать эти ощущения, новые для меня, такие нежные и классные, то и я с ним…ну.? И, может, если во сне у меня получится, то если я проснусь, я смогу решиться на то, чтобы попробовать… с Хэйтемом…       Он вдруг плавно оторвался от меня. Я открыл глаза и, задыхаясь, потянулся к нему. Он зашуршал чем-то, нависая надо мной. Я видел кромку света, очерчивавшую его лицо в темноте, едва заметные блики на волосах и то, как лихорадочно блестят глаза. Темнота скрывала от меня выражение его лица, и мне трудно было представить, что будет дальше. Мое тело начало овладевать мной. По коже пошли мурашки. Я снова отчаянно потянулся к Хэйтему, и почувствовал долгожданный приятный жар на своих губах.       Наваждение продолжалось.