Ad infinitum

— Проснись и пой, светлячок. Сегодня твой особенный день! Дилюк резко вскакивает с кровати, на полной скорости встречаясь лбом с чем-то твердым. Стоит начать с того, что ему больно. Но гораздо больше его выводит из себя тот факт, что «что-то» оказывается подбородком Кэйи. И именно из-за этого все рушится. Ублюдок. Кулаки сжимаются, комкая тонкое одеяло. Дилюк пристально смотрит на проклятую змею, всеми силами стараясь контролировать дыхание, но голос Кэйи все еще раздается в — когда-то их — доме, дразнящий, насмехающийся, разрывающий его на части, пока не... — Ого, что за взгляд? — спрашивает Кэйа, потирая подбородок. Этот нахал. — Я сказал тебе уйти и никогда не возвращаться, — шипит Дилюк, стягивая с себя одеяло. Стоит избавить прислугу от необходимости отстирывать кровавые пятна. — То, что случилось прошлой ночью, было одолжением. Не думай, что можешь вернуться сюда после всей той лжи, ты, предательский кусок дерьма... — Э-э-эй, эй, погоди. Давай с самого начала. — Кэйа поднимает руки в примиряющем жесте. — Я понятия не имею, о чем ты говоришь. — Не прикидывайся идиотом! — крик Дилюка сотрясает комнату, а кончики пальцев знакомо лижет пламя, когда он едва ли не вылетает из кровати. Кэйа вскакивает на ноги. — Успокойся, ты сожжешь весь дом дотла, если продолжишь в том же духе... — Тогда я позабочусь о тебе снаружи. Как о, проклятые Архонты, звере. — Во-первых, ауч, я ранен в самое сердце. — гримаса оскробленной невинности на лице Кэйи выглядит почти убедительно. — Во-вторых, снаружи? Прямо посреди улицы, где каждый житель Монда станет свидетелем моего убийства? — Дилюк озадаченно моргает. Что? — Не торопись, приятель, соберись с мыслями. Я подожду. — Что... не думай, что ты можешь... — в невыразимой смеси ярости и замешательства он не набрасывается на Кэйю, смело шагнувшего к нему и за плечи аккуратно развернувшего лицом к окну, только потому, что почти немеет от чужой наглости. А потом он смотрит. — Приятная суматоха, верно? — спрашивает Кэйа. Дилюк слышит улыбку в его голосе. — Собираешься убить меня прямо там, средь бела дня? Капитан или нет, но думаю, после подобного даже ты окажешься в весьма затруднительном положении. Дилюк смотрит и видит привычную суетливую толпу на улицах Монда и такой же привычный вид из окна расположенного в городе поместья Рагнвиндр. Где он определенно не ложился спать прошлой ночью. Он не на третьем этаже винокурни. Ни Аделинда, ни Эльзер не колотят в дверь, чтобы заставить его вылезти из промокшей одежды. Нет ни брошенного в порыве ярости на подушки кинжала, ни вороха полусмятых бумажек на столе. — ...Я не понимаю, — хрипит он. — Хм-м... я тоже! — щебечет Кэйа и легко похлопывает его по спине. — Почему бы нам не начать с того, почему тебе вообще пришло в голову убить своего самого лучшего друга на всем белом свете? Челюсть Дилюка беспомощно щелкает, когда он не находится с ответом. Миллион мыслей вертится на языке, не давая обратиться к драгоценному дару речи. С чего бы начать. Но буквально через секунду со стороны двери раздается: — Мальчики? Что за суматоха? Голос заставляет Дилюка замереть в исступлении. Это... невозможно. Неосуществимо. Дилюк видел, как он умирает, он... своими собственными руками... — Прими мои соболезнования, старик, — говорит Кэйа, добавляя последние детали к представлению этого театра абсурда. — Похоже, в твоего сына вселился злобный дух. Борода Барбатоса. Крепус Рагнвиндр, его отец, стоит в дверях. Дышит. Улыбается. Говорит. — Вот как? — спрашивает мужчина, и глаза его светятся любовью. Живет. Дилюк выпускает что-то опасно близкое к всхлипу и делает шаг вперед. Его голос самым неподобающим образом срывается, когда он, наконец, выдавливает: — ...Папа? Веселье исчезает с лица отца.

***

Ряд деталей должен был насторожить Дилюка с самого начала. Отсутствие у Кэйи Глаза Бога, его Пиро Глаз все еще у него, чистая, неподдельная абсурдность событий, которые, как он думал, произошли. Любая из них могла предупредить его о том, что все произошедшее было лишь дурным видением, еще до того, как пришел Крепус, но независимо от этого результат был бы тем же. Он плачет. Рыдает, как малое дитя. Но это не имеет значения, потому что он плачет в плечо своего отца, и это определенно стоит того, чтобы потерять немного собственного достоинства и даже чуть больше. — Кошмар? — наконец спрашивает Крепус. — Думаю, да, — хрипит Дилюк. — Ты... ты умер. — И это далеко не все, но его отец уже выглядит достаточно обеспокоенным. — И Кай, — его друг на мгновение поднимает на него глаза, выжимая слезы из насквозь мокрого платка. — Ты... ушел. Мастер Крепус хмурится, и удушливая тишина накрывает комнату тяжелым куполом, пока Кэйа, благослови его Архонты, не опрокидывает его со свойственным только ему добродушием: — Ну, теперь-то ты знаешь, что этого просто не может быть, — говорит он. — Твой старик, очевидно, бессмертен, — Дилюк фыркает, — и я никогда не покину тебя. Капитан. Всхлип превращается в смешок. Немного слабый из-за предшествующего ему нервного срыва. Немного хрупкий из-за воспоминаний о том ужасном сне, но настоящий. И с теплом отца — утешительной тяжестью его руки на плече, — и безошибочной поддержкой лучшего друга (в виде нового платка, брошенного ему в лицо) он готов. Пора встретить свой восемнадцатый день рождения.

***

Идти по залам штаба Ордо Фавониус комфортно на одну часть и на три — почти тяжелое испытание. Эхо предательства отскакивает от стен, перемежаясь с тихими поздравлениями и пожеланиями всего наилучшего от друзей и коллег. — Капитан Дилюк, доброе утро. — Лейтенант Джинн, вольно. Как дела? — Занята, как и всегда, — говорит она и улыбается. — Счастливого совершеннолетия! Разумеется, у меня есть для тебя подарок. — Тебе в самом деле не стоило, достаточно того, что ты сохраняешь со мной дружбу. Мы знаем друг друга целую вечность. — Тем больше причин подарить тебе что-то особенное, Дилюк. Я могу только надеяться, что он удовлетворит твой проницательный взгляд ценителя. ...твой проницательный взгляд ценителя... Ужас впивается в плоть раскаленными щипцами. Джинн протягивает ему подарок, и Дилюк едва не роняет его из на миг дрогнувших пальцев. — Новый кинжал для новоиспеченного мужчины! — говорит она, сияя. — Старый выглядел немного потрепанным, так что мы всем отрядом выбрали для тебя этот. На рукояти и навершии инкрустированы гранаты, видишь? Они символизируют страсть и силу. Мне он показался подходящим, особенно по цвету. О, с этим цветом он хорошо знаком. Дилюк долго исследовал его глубины в неясном свете свечей, но то было... Нет. — С-спасибо, Джинн. — он вертит кинжал в руках. — Он прекрасен. — И это на самом деле так. — Я всегда буду им дорожить. После того как запру в ящике стола на несколько дней. Он пристегивает новый кинжал к поясу, чтобы не расстраивать ее, а затем сбегает самым достойным образом, на какой только способен. Недоволен ли он собой из-за этого? Да. Джинн — одна из его самых близких и внимательных друзей, но внезапный испуг не настраивает его на продолжение диалога. Наверняка это просто совпадение. Это невозможно. Невозможно. Попытка похоронить себя в бумажной работе проваливается: каждый из лежащих на столе документов болезненно знаком ему своим содержанием, но Кэйа всегда говорил, что он такой зануда, что мог бы копаться в своих бумажках даже во сне, верно? Верно. Спустя несколько часов его маленький кризис прерывается стуком в окно. Лёгок на помине. — Пожалуйста, воспользуйся дверью, как нормальный человек, — говорит Дилюк, как он надеется, ровным голосом, открывая окно своего кабинета, находящегося на четвертом этаже. Безумец одаривает его улыбкой, способной очаровать даже инспектора Эроха. Хотя, знаете, нет, спасибо, мельчайшее упоминание об этом грязном хорьке вызывает у Дилюка табун мурашек. — Не будь таким, солнце, — говорит Кэйа и потрясывает бережно хранимым в руках бумажным пакетом. — Угадай, кто принес тебе обед! В животе у Дилюка урчит. — Некультурная свинья. — Вижу, ты все еще немного раздражен. Совсем наоборот. Оскорблять Кэйю, ничего на самом деле не имея в виду — не вкладывая в слова грубую разбитую искренность — после ночной встряски кажется настоящим чудом. Дилюк пытается улыбнуться. И выходит у него на удивление легко. — Не хочешь присоединиться ко мне на твердой земле, Кай? Смех Кэйи проходится по нервам Дилюка успокаивающей волной. Все хорошо, все нормально, особенно когда Кэйа запрыгивает на подоконник и подергивает бровью, как исключительно влюбчивый шут. — Вообще-то я надеялся ненадолго утащить именинника с поста. Устроить небольшой перерыв. Дилюк хихикает. — Как смело — пытаться похитить своего старшего офицера. — Это не похищение, если оно происходит по обоюдному согласию, верно? — договаривает Кэйа, уже закрывая окно с другой стороны, и перед тем, как створка окончательно захлопывается, добавляет, — жди меня снаружи! Мы пойдем кое-куда. Дилюк с щемящей нежностью смотрит, как он спрыгивает с подоконника. Этот удивительный¹ идиот.

***

Кинжал, документы... они здорово заставили Дилюка понервничать. Но бежать за Кэйей по улицам и на дрожащих от смеха ногах забираться на колокольню под улюлюканье, смех и нестройное «С днем рождения, мастер Дилюк» от оставшихся далеко внизу прохожих? В его кошмаре Кэйа привычным путем пробрался к нему в кабинет и принес с собой бутерброды из «Хорошего Охотника». — Чем быстрее мы закончим, тем быстрее вернемся домой, — рассудил он тогда, пожимая плечами. Сейчас намного лучше. И, что гораздо важнее, совершенно не как в его сне. — Твои шашлычки! — говорит Дилюк, когда фруктовый аромат фирменного блюда Кэйи поражает его чувства. — Я думал, ты сегодня занят, где ты время нашел? — Я всегда найду для тебя время, светлячок, — отвечает Кэйа и хлопает ресницами, что просто невозможно трактовать иначе, чем игривое подмигивание. Дилюк закатывает глаза. — Да-да. Хорошая попытка. — Ауч. — Кэйа хватается за грудь. — Клянусь, тебя ничем не пронять. Ешь свой обед, неблагодарная дворняга, а мне нужно позаботиться о своем разбитом сердце, — Дилюку приходится сдерживать смех, чтобы хотя бы кусочек попал к нему в рот. Шашлычки Кэйи. Пикантные, освежающие, как всегда восхитительные... и сделанные специально для него. Вау. — ...Спасибо, Кай. Правда, — говорит он. — Я не просто так всякие приятности болтаю. — и Дилюку улыбка Кэйи видится лучшим из даров Архонтов. — Для тебя? В любой момент.

***

С колокольни на город открывается лучший вид. Все кажется таким маленьким и далеким, и шум рынка теряется среди свиста высокогорных ветров и шелеста выглядывающей из-за стен зелени. А рядом с ним развевающиеся на ветру темно-синие волосы, пленительная улыбка, окрашенная довольством после хорошего обеда и царственная медь лица, сияющая под неосторожными лучами, что играючи разгоняют тень навеса. В свете полуденного солнца лицо Кэйи особенно красиво. — Извини за сегодняшнее утро, — наконец говорит Дилюк. — Никаких обид. Но ты заставил меня поволноваться. Дилюк может считать себя любимчиком судьбы, потому что в его жизни есть Кэйа. Он садится на край платформы под куполом, и его ноги, как и ноги Кэйи, болтаются в десятках метров над землей. Полуденная жара окутывает легкой дымкой, нагоняя запоздалую сонливость, и следующие слова произносятся скорее из праздного любопытства, чем из реальных сомнений. — Ты ведь не стал бы... скрывать от меня что-нибудь важное, правда? — спрашивает Дилюк после многозначительной паузы. Глупый вопрос. Глупый, глупый, слишком очевидный в своей подозрительности вопрос. Почти половину своей жизни он слышал о Кэйе и Каэнрии. В историях, докладах, болезненных шутках и тихих перешептываниях слуг, уверенных, что молодой хозяин их не слышит. Или прекрасно о его знании осведомленных, но совершенно им не озабоченных. Дилюку не хотелось признавать, но пересуды так коварно просочились в его подсознание, что он видел их даже в ночных кошмарах. Так что это все равно приятно. Иметь возможность спросить. Губы Кэйи кривятся в усмешке. — ...Я сказал тебе, что играю за обе команды, как только понял это сам, светлячок. Дилюк фыркает: да, так Кэйа и поступил. — Было неловко, — просто адски неловко. Повезло еще, что разговор тогда вышел благословенно коротким. — Я едва не умер. — И именно поэтому — еще и просто невероятно, но я признаю, я признаю: не все имеют удовольствие от незнания, что сказать, — говорит Кэйа. — Но суть в том, что. Я? Скрывать что-то от тебя? Дилюка слегка толкают в плечо, и в приятной полуденной дымке, среди нежных весенних ветров... ему хорошо. Ему так хорошо. И ответ его сейчас не больше чем вздох: — Никогда. После этого Кэйа так же скрытно, как и часом ранее, провожает его обратно до кабинета. На самом деле, даже без этой их игры в шпионов никто не стал бы расспрашивать, где они были и почему отлучались: в конце концов, у Дилюка сегодня день рождения. — Когда-нибудь ты расшибешься, — говорит он своему спутнику, одной ногой стоящему на подоконнике, а другой — в десятках метров над пустотой. Озорной смех наполняет комнату. — Только если я не буду осторожен, а я буду, — тянет Кэйа, беззаботно махнув рукой. Звучит немного натянуто, но Дилюк списывает эту неуверенность на груду бумаг, работу с которой этот безответственный человек, без сомнения, откладывал до сих пор. — Счастья в труде, капитан. И с днем рождения! А затем он спрыгивает с подоконника, и шорох раскрывающегося планера — единственное доказательство того, что друг Дилюка не разбился, упав с высоты четвертого этажа. Он закрывает окно и улыбается.

***

Уже вечереет и воздух тяжелеет от влаги, когда Дилюк приближается к «Доле ангелов». Это совсем не должно тревожить, уверяет он себя. Все знали, что сегодня будет дождь, еще неделю назад. Несмотря на неясное волнение, словно крошечными иголками покалывающее кончики пальцев, слабый свет свечей в таверне как всегда успокаивает его. — А вот и мой сын, — говорит мастер Крепус. — Эй, ребята, ожидание закончилось! Позвольте представить вам новоиспеченного мужчину! Посетители таверны увлекают его общим потоком и он вмиг оказывается за столом, где один из завсегдатаев, Арчи, если он правильно помнит, удручающе фальшивым тенором тянет ему на ухо поздравительную песню и просит бармена повторить, и все идет хорошо, пока кто-то не произносит... — ЗА ВАШЕ ЗДОРОВЬЕ!!! — Поздравляю, мастер Дилюк! — невнятно продолжает Арчи. — Теперь вы взрослый!!! Желудок Дилюка сжимается. — Давайте, выпейте с нами! Спасибо, но... сегодня я пас. Верно, верно, я и забыл, что вы все еще на дежурстве... Он сглатывает. — Спасибо, я пас, — говорит он. — Я сегодня на службе. Он не думает, что его слова звучат смешно, но все всё равно смеются, и он тоже изо всех сил старается улыбаться. — Ве-е-е-ерно. Что за служба — сопроводить себя домой. — Еще один взрыв хохота накрывает стол. С подобными парнями Кэйа всегда управляется гораздо лучше него, и Дилюк в какой-то момент ловит себя на том, что обижается на своего лейтенанта за то, что тот сейчас не рядом. Присутствие его, царствующего среди толпы, сумеющего бы выбраться из затруднительного положения такого рода, где нужно играть словами и жестами, было бы огромным благом. — Тогда мы все должны стать рыцарями, а? Хорошая, непыльная работа. — Дилюк вздрагивает. — Ха-ха-ха, ладно вам, ребята! — вмешивается отец. — Не будем ссориться с нашим добрым капитаном. Он хорошо справляется, верно? — Слишком верно! Один из тех, кто не кладет на все подряд! — Ничего себе, спасибо, — невозмутимо отвечает Дилюк. Или, по крайней мере, пытается, одновременно давя пробегающую по рукам дрожь, но мужчины продолжают смеяться, так что он, видимо, звучит достаточно убедительно и получает, к тому же, возможность подобраться ближе к отцу. — Отец, пойдем домой, пока не начался дождь. Контролируй ситуацию. Он приводит дыхание в норму. Отец кладет руку ему на плечо. — Это мой сынок. Всегда такой почтительный, — говорит мужчина с нежностью в голосе. Дилюк понимает, что его губы сами растягиваются в улыбке. — Мы покидаем вас, ребята! Постарайтесь не доставлять моему работнику слишком много хлопот, пока нас не будет! — Безопасной дороги! — Да направит вас ветер, мастер Крепус, мастер Дилюк! — С днем рождения!

***

— Этих парней иногда заносит, да? — говорит отец, помогая грузить последние ящики. Дилюк третий раз проверяет упряжь на их старой гнедой кобыле. — Прости их за это, сынок. Должно быть, они слишком много выпили. Дилюк качает головой: — Я не обиделся. — Во всяком случае, не настолько, чтобы серьезно повздорить с кучкой пьяниц. — Хорошо-хорошо. После того, что случилось сегодня утром, мы бы не хотели, чтобы что-то еще испортило твой особенный день, верно? — смеясь, произносит Крепус. — Да, отец, — говорит он с усмешкой. Лошадь готова. Скоро они отправятся в путь, и все будет хорошо. Отец неторопливо подходит к повозке и ловит его взгляд. А потом широко разводит руки в стороны. — Иди сюда, молодой человек. Отец Дилюка всегда был тактильным человеком. Похлопывания по плечу, приятная тяжесть ладони между лопаток, взъерошивание волос, приводящее в ужас и сводящее к нулю все труды служанок, когда он и Кэйа были младше. Но теперь Дилюк взрослый. А это значит, что он бесстыдно бросается в объятия отца. Смех. Крепкие, теплые руки обнимают его за плечи. Его отец, живой и здоровый. Все будет хорошо.

***

Ничего хорошего не происходит. Во-первых, разговор. Дилюк всеми силами пытается уйти от него, но его отец продолжает идти по этой самоуничижительной линии, оплакивая свою «неудачу» в рыцарстве, оплакивая судьбу, на которую его обрекли Архонты, и с каждым словом все ближе и ближе приближается к сути. — Я так горжусь тобой, сынок,— словно кинжал вонзается в грудь Дилюка. Во-вторых, хиличурлы. Путь к винокурне «Рассвет» с особой тщательностью зачищается рыцарями, в основном из-за личной заинтересованности Ордо Фавониус в благосклонности семьи Рагнвиндр. Их не должно быть так много, думает Дилюк, рассекая очередного монстра. В-третьих. В-третьих, все рушится. В-третьих, дракон налетает на их повозку, словно тень из его самого страшного кошмара. Он убивает остальных стражников. Их кровь чернит землю. Раздробленные черепа, выпотрошенные тела, конечности, согнутые под неправильными углами, скользкие и разбросанные по грязи кишки... Словно тень из его самого страшного кошмара. Урса сбивает Дилюка с ног. Клеймор бесполезно скользит по шкуре, и даже с обжигающим отчаянием его Глаза Бога ничего не работает, ничего не работает, ничего... Словно тень из его самого страшного кошмара. Его отец. Вылезает из повозки. Эта перчатка на его руке, этот проклятый шар, сияющий ярко, как камни граната в ровном свете свечи... Словно тень из его... Словно тень из его... Совсем как прошлой ночью. Совсем как в его сне. Нет, думает Дилюк, на слабых ногах ныряя к руке отца. Глаза Крепуса распахиваются и он теряет равновесие, когда Дилюк сбивает его с ног, одним движением срывая проклятую перчатку с руки и отшатывается с ней в сторону. Его отец не может использовать Глаз Порчи. Его отец не может использовать его, Дилюк не может сделать это еще раз, нет... — Дилюк, — хрипит отец с ужасом в глазах.

***

Архонт устанавливает доску между собой и миром. Она выставляет свою пешку. Она переворачивает песочные часы и ждет. Терпеливо. Но мир шипит, и песок течет в намеченном направлении. Она улыбается со всей ледяной решимостью своего народа.

***

И все же песок течет в намеченном направлении.

***

Урса разрывает отца надвое, и Дилюк воет.

***

Он игнорирует подкрепление, неловко маячащее на краю поляны. Он игнорирует призывы Эроха. Он игнорирует жар этого проклятого шара в своей руке, когда, пошатываясь, возвращается на винокурню, грубо отмахивается от помощи слуг, запирается в своей комнате и пытается забыть ощущение огненных цепей, заковывающих его в пучине горя. В дверь стучат. Дилюк еще больше закрывается в себе. Нет. Нет, нет, нет. Пожалуйста, нет. Змея входит без приглашения, и Дилюку хочется кричать во все горло. Он хочет вырвать из своего жалкого тела все до последнего звука, только бы заглушить этот сокрушительный голос... Дилюк. Не светлячок. Не солнце. Не Люк. Нам нужно поговорить, Дилюк. Никакого тепла. Никаких объятий. Никакого утешения. Даже в час наивысшей слабости. Дилюк, на самом деле нет простого способа сказать это. Дилюк сжимает себя в объятиях и ждет удара, которого не последует. Вместо этого, выпотрошенным шепотом раздается: — ...Как ты узнал обо мне?

***

Осколки стекла царапают пищевод, когда он толкает змею, вбивает ее податливое тело в грязь. Прерывистые звуки разрывают воздух, пока земля не становится темной от каэнрийской крови. На этот раз у него есть свой Глаз Бога. Его руки смыкаются вокруг предательской звериной пасти. Он мог бы положить этому конец прямо сейчас. Он мог бы выжечь этот серебряный язык... и больше никакой лжи. Он мог бы вскипятить его глаз, чтобы тот лопнул в глазнице... и больше никакого предательства. Он мог бы изуродовать это лицо ужасными ожогами... раз и навсегда. И больше никаких разбитых сердец. Зверь рыдает под нарастающим жаром. Дилюк ждет, что ужас змеи вызовет у него болезненное ликование, которое вместе с праведным гневом холодной волной поднимется вверх по позвоночнику, но... Ничего. Он чувствует только пустоту. Пройти через это второй раз, дважды попасть в паутину лжи и уловок, снова довериться предательскому очарованию. Он не может. Он не может смириться... Он не глядя достает с пояса украшенный камнями граната кинжал, поворачивает его лезвием к себе и замахивается.

***

Архонт устанавливает доску между собой и миром. Она выставляет свою пешку. Она переворачивает песочные часы и ждет. Терпеливо. Но мир шипит, и песок течет в намеченном направлении.

***

И все же песок течет в намеченном направлении.

***

— Проснись и пой, светлячок. Сегодня твой особенный... Дилюк прерывает его ударом в челюсть. — Ай, за что... — Лжец!!! — рычит он. — Ты гребаный лжец! — Эй, эй, начни с самого начала, солнце... Дилюк снова наносит удар. — Не смей меня так называть! Не смей снова поступать так со мной! — Снова. Он прижимает змею к полу и кипит. — Ты лжец, ты шпион, ты... ты... — он на мгновение замолкает и снова бьет, с тошнотворным треском разбивая змее нос, — предатель!!! Красные брызги разлетаются по половицам. Змея прикрывает сломанный нос окровавленной ладонью, и зрачок ее сужен до крошечного креста. Дилюк почти может заставить себя поверить в подлинность страха и смятения в этом глазу. Он почти может заставить себя надеяться, что Кэйа сейчас твердо выдержит его взгляд и скажет: «О чем, черт возьми, ты говоришь, солнце» — и ему придется думать о том, как перед ним извиниться. Вместо этого, выпотрошенным шепотом: — ...Как ты узнал? Дилюк давится всхлипом. Его кулаки дрожат. Он поднимается на ноги, и воспоминание о том мгновении на вершине колокольни — тепле и сытости, лучах света, путающихся в волосах его друга, и поцелованной солнцем коже — никогда. никогда. никогда — призывает лижущее костяшки пальцев пламя. — Уходи, — говорит Дилюк. — Уходи. Я не хочу, чтобы ты находился рядом с отцом. Не хочу больше видеть твое лицо. Единственный глаз распахивается. — Люк, позволь мне... Люк, я... — Уходи, — приказывает он с холодной властностью капитана. — Уходи сейчас же и никогда... не возвращайся. Огонь раскаляется докрасна. Угроза реальна, как никогда. Кэйа ничего не говорит и уходит.

***

В момент, когда Дилюк наконец приходит в себя, отец приоткрывает дверь его комнаты. — Эй, капитан, — произносит Крепус, и его рокочущий баритон звучит успокаивающе. — Я видел, как ушел Кэйа. Выглядел ужасно. Дилюк дергано затягивает галстук на шее и говорит, — хорошо. Отец замолкает. Подтверждение тайны Кэйи дает ему одно: его отец снова умрет сегодня, по дороге домой на винокурню, либо из-за глаза Порчи от рук самого Дилюка, либо в пасти Урсы. Он видел это уже дважды и увидит еще раз. Если, конечно, не придумает, как все изменить. И, Архонты свидетели, он найдет способ все изменить. Он слышит, как отец приближается к нему, но не позволяет себе обернуться. Так много нужно сделать, если он хочет все исправить. У него нет времени. Если он сейчас обернется, то... Рука падает ему на плечо, и Дилюк замирает. — Что случилось, сынок? Черт возьми. Черт, черт, черт. Глаза щиплет. Он резко поворачивается и утыкается лицом в грудь отца. Мгновение, всего одно мгновение. — Пап.

***

Дилюку требуется еще час увиливаний и недомолвок, чтобы отец наконец отпустил его на работу. Он никогда не был особо сведущ в искусстве лжи, и это, как он полагает, могло бы объяснить его незнание о ситуации Кэйи, хотя и незначительно. Дела обстоят так, что Дилюк Рагнвиндр приходит на работу поздно. Он молнией проносится по штабу. Отголоски предательства — теперь ставшего реальным, таким же реальным, как смерть его отца и грязная тайна Кэйи, — выползают из темных углов, отскакивают от стен, плодятся и эхом расползаются среди перешептываний удивленных сослуживцев. Что случилось с их капитаном Дилюком? Их капитан Дилюк думает, как ему не облажаться. Джинн бродит по коридору перед его кабинетом и выглядит ужасно взволнованной, но вытягивается по стойке «смирно», стоит только заметить его приближение. — Капитан! — Вольно, лейтенант, — говорит он. — Джинн, тебе что-то нужно? — Она собирается ответить, но что-то в лице Дилюка заставляет ее передумать и на несколько мгновений замолчать. — Капитан, — через какое-то время медленно начинает она. — Я хотела запросить доступ в кабинет лейтенанта Кэйи. Сегодня он не показывался в штабе, а мне нужны кое-какие... документы с его стола. — Хорошо, этот ублюдок внял его предупреждению. — Я открою тебе дверь. До кабинета Кэйи несколько минут пешком по запутанным коридорам Ордо Фавониус или пара мгновений спуска по наружной стене к расположенному ниже окну, и он немного маленький, немного тесный, немного в состоянии вечного беспорядка. Идеально Кэйе подходящий. Джинн прошмыгивает мимо него, чтобы взять со стола стопку бумаг. — Это все, что тебе нужно? — спрашивает Дилюк. — Да, — поспешно отвечает Гуннхильдр, и то, как она прижимает стопку к груди, нарочно прикрывая листы руками, и пытается боком протиснуться мимо него к выходу из кабинета, почти выводит Дилюка из себя, потому что если он дрянной лжец, то Джинн, настоящая святая, не смогла бы обмануть даже ребенка. — Могу я взглянуть? Она ловит его взгляд. Он притворно улыбается. Жалкая попытка, перерастающая в вынужденную гримасу. — Да, сэр. Просто стопка документов. Стопка документов Дилюка с личной подписью Дилюка на каждой странице, вот только ни его глаза, ни его перо с этими документами ни разу не встречались. Идеальная подделка, вплоть до последней черточки. Ухмылка выходит резкой и безжизненной. — Спасибо, лейтенант, — говорит он, возвращая пачку бумаг. Как долго эта змея промышляла подобным? Неужели Кэйа втянул в свои планы и Джинн? Насколько глубока эта кроличья нора? Пожалуй, самое худшее в том, что ему плевать. — Капитан, — говорит она позже, уже у двери его собственного кабинета, — я... не знаю, что между вами произошло, но... Шуршание ткани. Джинн протягивает ему кинжал. — Я могу только надеяться, что все разрешится само собой, — говорит она, и холодная тяжесть рукояти ложится ему в ладонь. Гранаты блестят, как разлитая по половицам кровь. — Я очень люблю вас обоих, и мне было бы очень больно, если бы вы расстались. И кому, задается вопросом его сердце, это причинит боль бо́льшую, чем самому Дилюку? — Спасибо, — говорит он в ответ на осторожный кивок. — С днем рождения, сэр.

***

Он бросает кинжал в ящик стола и принимается за работу по смене сегодняшнего караула. Дилюку нужны опытные бойцы. Это не просто сопровождение повозки с товаром, как они думали раньше, даже его присутствия оказалось недостаточно. Поэтому он начинает долгий процесс отправки посыльных с просьбами командирам подразделений предоставить своих людей в сегодняшнюю смену, пока не набирает группу достаточно компетентную, чтобы держать себя в руках при нападении дракона. Дилюк, без сомнения, нарушил все составленные ранее расписания дежурств, но он не собирается беспокоиться об этом сейчас. Нужно подготовиться к появлению Урсы. Как вообще можно подготовиться к такому? Дилюк кругами ходит по кабинету и пытается думать. Ему нужна помощь. Ему нужны идеи. Ему нужен тот, кто сможет выслушать. Ноги сами несут его прочь и ведут вниз по коридору, пока он не... ...останавливается у двери, которую отпирал сегодняшним утром. В животе бурчит. Время обеда давно прошло. Но он ничего не ел, потому что никто не постучался ему в окно. Сегодня никто не ворвался к нему в кабинет с едой. У Дилюка перехватывает дыхание. Волнение начинает маячить на краю сознания. Архонты всевышние, что он может сделать? Что он может сделать? Что он может сделать один? Дилюк позволяет себе на краткий миг прислониться головой к двери чужого кабинета и просто. Представить. Побаловать себя воспоминаниями о нежном ветре и полуденной дымке. Бестелесном тепле. Безликой улыбке. Любящем беззвучным смехе. И дышит.

***

Уже вечереет и воздух тяжелеет от влаги, когда Дилюк приближается к «Доле ангелов». На этот раз уютный свет свечей совсем не успокаивает. — Отец, — говорит он, прежде чем мужчина или кто-либо из его постоянных клиентов успевают вставить хоть слово. — Пойдем, пока не начался дождь. Я очень устал. Это не ложь. Арчи и его приятели издают добродушное «бу-у-у-у-у-у-у-у», но взор Дилюка устремлен только на отца. Того, кто видел, как сегодня он ломался, заполошно бормоча о кошмарном сне и жестокой ссоре. Беспокойство может сделать человека необычайно сговорчивым. — Хорошо, капитан, — говорит отец, вытирая последний стакан. Его лоб наморщен. — Мы пойдем.

***

Отец говорит рабочим грузить ящики, пока сам вместе с Дилюком остается в передней части повозки. Дилюк прикрывает лицо ладонями и чувствует, как рука отца медленно, ритмично поглаживает его по спине. На миг тревога утихает. — Ты... ты поговорил с..? Дилюк выдыхает через нос. — Нет. Для его отца потеря этого ублюдка была бы опустошительной. Он спас мальчика от бури, провел за руку через все трудности, успокаивал в ночных кошмарах. Мальчика, который обожал его. Или делал вид, что обожал. У Дилюка нет времени, чтобы анализировать каждое слово, каждый жест, все, чем, как он когда-то думал, был Кэйа. — Отец, перчатка, — говорит он вместо этого. — Та, со стеклянным шаром, который стреляет цепями черного огня. — Отец бледнеет. — Можно мне ее взять? — ...Дилюк, — говорит отец, — как ты узнал про перчатку? А как я мог не знать. И тут он понимает. Он понимает, что мог рассказать отцу правду с самого начала, еще когда тот вошел в его комнату этим утром, и, возможно, тогда все стало бы в разы проще. Но небо стремительно сереет. Дилюк мысленно дает себе подзатыльник. — Это долгая история. Очень долгая история, и у нас нет времени, — говорит он. — Отец, мне очень жаль, но поверь мне. Я буду держать у себя перчатку всю дорогу, не больше. А потом, когда мы вернемся домой, сразу же верну. Тогда мы сможем поговорить. Мастер Крепус сжимает его плечи в тисках искреннего беспокойства и заглядывает в глаза Дилюка своими, такими же алыми, как и у всех в их роду. Дилюк задается вопросом, видит ли он собственную кровь на руках родного сына. — ...Хорошо, капитан, — и проблеск надежды вспыхивает в груди. — Я тебе доверяю. Как и всегда. Приняв коробку, он заключает отца в отчаянные, сокрушающие кости объятия.

***

Охранники расправляются с хиличурлами. Появляется Урса. Дилюк натягивает перчатку, чувствуя, как от соприкосновения с его рукой нетерпеливо подрагивает Глаз Порчи. — Дилюк! — отец протягивает руку из повозки, но он толкает мужчину обратно. Извинится потом. Прямо сейчас ему нужно сделать кое-что другое. Он пробуждает воспоминания об открытой ране в его сознании, сочащейся яростью и болью, ощущения раскаленных цепей, затягивающих его в пучину скорби, желание рвать и метать голыми руками, только бы отомстить... Надежда. ...разрывает цепи. Урса разрывает цепи и неловкой тушей валится на повозку. Туда, где находится его отец, тупо осознает Дилюк в последний момент, перед тем как...

***

Архонт устанавливает доску между собой и миром. Она переворачивает песочные часы и ждет. Терпеливо. Но мир шипит, и песок течет в намеченном направлении.

***

И все же песок течет в намеченном направлении.

***

— Проснись и пой, светлячок. Сегодня твой особенный день! Дилюк с хрипом садится на кровати. Фантомная боль проламывающихся ребер, рвущейся плоти и сминаемых в кашу органов оглушает его. Он чувствует затухающее биение собственного сердца. Последнее ощущение не столь ново, но Дилюк по-прежнему не готов к внезапной смерти, и, стоит ему только подумать о том, что он снова потерпел поражение, как дыхание вновь перехватывает. — Эй. Ты в порядке? Люк? Люк! Ласковое утреннее солнце ослепляет его. Он закрывает глаза ладонями. Он сгибается на кровати. Он толкнул отца в повозку. Он и подумать не мог, что... Кэйа обнимает за плечи, и он, повинуясь внезапному порыву, склоняется ближе, вцепляется руками в ворот рубашки, пытаясь спрятаться. Чувство удушья давит со всех сторон, поднимается из самого нутра. Дилюк думал, что перерос подобное еще в четырнадцать. — Дыши со мной, солнце. Давай. Вдох. Он делает глубокий вдох. — Выдох. Выдох. Руки поглаживают его по спине. Заземляют. — Вдох. Он чувствует, как чужие пальцы крепко обхватывают плечи. — Выдох. Выдох. Спустя несколько долгих минут его сердце — даже отягощенное этими странными играми времени — наконец бьется ровно и сильно. Последние дни, состоящие из вереницы смертей и предательства, едва заметно сглаживаются под прикосновениями опытных рук, и Дилюк не может не подумать о том, насколько легко он поддается Кэйе. Он поднимает глаза. Эта улыбка болезненно притягательна. — Эй. — говорит Кэйа. Дилюк так чертовски устал. — Эй, — отвечает он. Потому что, черт возьми, какое теперь это имеет значение?

***

— Вот дерьмо, — первая реакция Кэйи на рассказ Дилюка, когда они закрываются в комнате вдали от чужих любопытных ушей. — Ты... уверен? — спрашивает Крепус. Так чутко, как только может. Верно. Как бы ни были мучительны для Дилюка повторы одного дня, но его отец и Кэйа начинают каждый свой круг заново. Поставив себя на их место, Дилюк испытывает легкое чувство благодарности хотя бы за то, что они не подняли его на смех. Дилюк поглядывает в сторону Кэйи. Есть один способ доказать правдивость его слов, но если он решится разворошить это змеиное гнездо прямо сейчас, его сердце... сердце его отца будет разбито. Он откладывает мысль об этом напоследок. — Отец, против Урсы не работает ничего, — решительно говорит он. — Она убивает всех наемников, она убивает всю стражу, я и сам ей не ровня. В прошлые разы меня спас ты и перчатка со стеклянным шаром. Та, что горит черным огнем. Отец замолкает на полуслове. — Ты знаешь, о чем я, — продолжает Дилюк. — Эта... — Он сглатывает. И, ради себя самого, выбирает сказать не правду и не ложь, — вещь убила тебя, отец. Он выдерживает взгляд мужчины так твердо, как только может. — ...Мой Архонт, — говорит Крепус.

***

Дилюк швыряет инкрустированый камнями граната кинжал в ящик стола. («С днем рождения!») И через несколько часов слышит стук в окно. — Я не могу пойти на колокольню, — говорит он, распахивая створки. Никакого объяснения причин: сейчас у него нет на это ни времени, ни желания. Кэйа все равно пихает пакет ему в грудь. — Тогда ешь здесь, светлячок, — говорит он. — Аромат моих особых поздравительных шашлычков будет преследовать тебя до конца рабочего дня. Мне все равно. Дилюк берет бумажный пакет дрожащими от напряжения руками, разглаживает складки и кладет его на стол. Еще теплый. Приготовлено совсем недавно, лениво замечает он. И оглядывается через плечо. Кэйа сидит спиной к кабинету, на границе между твердым камнем подоконника и открытым воздухом. Доносящийся с улицы звон отскакивает от стен и мягко глушится ковром. Колокольня размытым силуэтом маячит вдали. Ноги Кэйи болтаются над землей. Тело его лейтенанта плавно покачивается — вперед-назад, вперед-назад — раз за разом цепляя Кэйю в одном мгновении между кабинетом Дилюка и свободным падением, которое может его убить. — Что ты скрываешь? — спрашивает Рагнвиндр. Можно ли заставить лжеца быть честным, спрашивает он себя с самым слабым, самым неоправданным оттенком надежды. И он определенно пропустил бы пробежавшую по телу Кэйи дрожь, если бы не искал ее намеренно. — От тебя, Люк? Ничего. Дилюк выдыхает. — Спускайся, — говорит он. — Когда-нибудь ты расшибешься. Смех Кэйи кружится под потолком кабинета Дилюка. — Нет, спасибо, — вперед-назад, вперед-назад. — Мне и здесь нравится.

***

Он не допускает даже мыслей о Кэйе в течение следующего получаса, пока его лейтенант сам не спрыгивает с подоконника, чтобы сообщить рыцарям, что их сопровождение к винокурне сегодня не требуется. Самое меньшее, что они могут сделать против такого чудовища как Урса — это свести к минимуму возможные потери. Кроме того, думает Дилюк, натягивая проклятую перчатку. Глаз Порчи издевательски поблескивает цветом граната, хиличурлы будут хорошей практикой. У опытных владельцев Глаз Порчи пожирает жизненную силу, сказал этим утром ему отец. Это, по крайней мере, объяснило, почему его использование убивает. В неопытных руках, таких как у Дилюка — уже имеющего Глаз Бога и, следовательно, необходимые знания, но не достаточную сноровку, — он питается энергией чистых отрицательных эмоций. Хорошо, что после бесконечных повторов у Дилюка их более чем достаточно.

***

Недостаточно.

***

Дилюк швыряет проклятую перчатку в дверь, и Глаз Порчи бьется на крупные осколки, вторя раздавшемуся за ней стуку. — Я знаю, что ты скажешь, — рычит он. — Не раздражай. Уходи. Тишина. — Я видел, как люди Эроха переговаривались с Фатуи во время нападения, — говорит Кэйа. — Это... все. А потом он уходит.

***

Впервые Дилюк ловит себя на мысли о том, что желает следующего перезапуска. Не от отчаяния. Не от горя. Капитан Дилюк Рагнвиндр планирует убийство. Дилюк гонит свою старую кобылу сквозь ливень, пока его разум борется с чистой яростью. Если бы Глаз Порчи все еще был цел, если он будет при нем, когда на них нападет Урса, отец, возможно, останется в живых. Забавно, думает он, но чтобы иметь возможность использовать эту чертову вещь, всегда требуется смерть его отца. Малейший проблеск надежды, и все летит в тартарары, да? Он врывается в кабинет инспектора Эроха. — Манеры, капитан, разве ваш отец не учил вас, что нужно стучаться..? Сжечь ублюдка в пламени было бы слишком безлично для клеветника, предателя, убийцы. Дилюк снимает с пояса инкрустированный гранатами кинжал... ...инкурстированный гранатами кинжал... (...он швыряет кинжал в ящик стола...) (...кинжал?) ...и бросается в атаку, перерезая горло проклятому хорьку, прежде чем стражники выхватывают клинки, и во вспышке серебра...

***

Архонт устанавливает доску между собой и миром. Она переворачивает песочные часы и ждет.

***

Архонт устанавливает доску между собой и миром. Она переворачивает песочные часы и ждет.

***

Архонт устанавливает доску между собой и миром. Она переворачивает песочные часы...

***

Архонт устанавливает доску между собой и миром. Она переворачивает...

***

Архонт устанавливает доску между собой и миром.

***

Архонт устанавливает доску...

***

И все же... И все же... И все же... И все же... И все же песок течет в намеченном направлении.

***

— Проснись и пой, светлячок. Сегодня твой особенный день! Дилюк вяло моргает, просыпаясь. Кэйа стоит над его кроватью с этой дурацкой улыбкой, в десятый чертов раз. Он потерпел неудачу. Снова. И снова. И снова, и снова, и снова. Сейчас у него нет сил даже на нервный срыв. И на этот раз у него определенно нет сил прикидываться идиотом ради сохранения дурацкой тайны, в которой нет абсолютно никакого смысла. И уж точно он не собирается иметь дело с неизбежным ночным разговором под крышей винокурни. Поэтому он принимает поспешное решение. — Я знаю, кто ты, — говорит он. — О? И кто же я? — спрашивает Кэйа. — Отчаянный ловкач? Невыносимый красавец? Да. — Каэнриец. Улыбка стекает с лица Кэйи. — Ты сам расскажешь мне об этом сегодня. «Это твой шанс. Ты наша последняя надежда». Последние слова твоего отца. Ты никогда никому об этом не говорил, — продолжает он как ни в чем не бывало. — Но ты знаешь, что я говорю правду. Кэйа что-то бормочет, теряясь в словах впервые за... сколько? шесть, нет, семь лет. Вздохнув, он избавляет парня от лишних страданий и продолжает: — Отец погибнет сегодня в засаде, организованной людьми инспектора Эроха и Фатуи, когда мы будем возвращаться домой. — он поднимается с кровати и идет, пока Кэйа, не отрывая от него взгляда, пятится назад, словно воздух вокруг Дилюка отталкивает его. — Я знаю все это, потому что прожил этот день уже девять чертовых раз. Я устал, и мне нужна твоя помощь. Дилюк следует за отступающим Кэйей шаг в шаг, пока ему не надоедает игра в догонялки, и он, схватив юношу за полурасстегнутый ворот рубашки, впечатывает того в дверь. — Посмотри на меня, — говорит он, тщательно проговаривая слова. Глаз немедленно фокусируется на его лице. — Мне нужно, чтобы ты использовал свой серебряный язык, чтобы помочь мне убедить отца послушать меня, а затем мне нужно, чтобы ты помог мне понять, как чертов хорек организовал все это дерьмо. Он пытается не обращать внимания на просачивающееся сквозь ночную рубашку тепло. Он пытается не обращать внимания на вспышку обнаженной кожи совсем рядом с тем местом, где его кулаки сжимают рубашку Кэйи. Он должен сделать глубокий вдох. Это Кэйа. Кэйа — обаятельный, красивый, двуличный Кэйа, — который прижался к его плечу среди полуденной дымки и мягких ветров и нагло солгал. Никогда. Еще один вдох. — Ты меня понял, — не спрашивает, утверждает Дилюк. Кэйа сглатывает, и Дилюк позволяет себе проследить взглядом за тем, как дергается кадык под тонкой кожей. Естественно, Кэйа замечает. — Воу, — говорит он с коротким, слегка истерическим смешком. — Я имею в виду, да. Хорошо. Я понял.

***

Сэр Кэйа Альберих из Ордо Фавониус обладает красноречием высокопоставленного чиновника, по крайней мере, так говорят в народе. Он правильно подбирает слова и сглаживает острые углы, в результате чего, не проходит и часа, как отец соглашается с ним и Дилюком. — Выберите другой путь, — предлагает Кэйа, когда они приступают к разработке нового плана. Отец и сын недоверчиво смотрят на него. — Смертоносный Мурата, вы действительно сделаны из одного теста. Неужели за девять повторений одного и того же дня никому не пришло в голову избежать проблемы? Остаться в городе? Пойти в обход? — Пришло. Тебе. Несколько раз, — отвечает Дилюк. — Каждый раз мы с отцом отказываемся, потому что... — Тогда в засаду может попасть кто-то другой, — заканчивает отец. — Кэйа, ты очень умный мальчик, но ты не можешь позволить себе играть чужими жизнями. Моя жизнь стоит не больше, чем чья-либо еще. Еще как стоит, едва не вырывается у Дилюка. Кэйа пожимает плечами. — Назовем это экспериментом, — говорит он. — Я знаю, как это звучит, но поверьте мне. Я просто подумал, если мы выберем другой путь и посмотрим, как путешествие закончится в этот раз, мы сможем понять, как Эрох и Фатуи запускают ловушку. И если исход окажется неблагополучным, солнце просто начнет день заново, верно? У Дилюка слегка пересыхает в горле. В мыслях мелькают камни граната, гранями ловящие отблески света свечи. — Да, — хрипит он. — Да, я могу это сделать.

***

Он задерживается на мгновение после ухода Кэйи и ждет. — Капитан? Вот оно. Рокочущий баритон Крепуса, размеренный и спокойный. — Отец, — отвечает он. — Выглядишь так, будто ждешь этого. — Так и есть. — А, — выдыхает мужчина, придвигая стул поближе. — По крайней мере, я могу быть спокоен, зная, что не совсем безнадежен в каждом цикле, ха-ха! — Ты никогда не был безнадежен, — твердо говорит Дилюк. — Никогда. — То, с каким пренебрежением говорит о себе его отец, всегда напоминает ему первый раз. И каждый раз поражает его немного по-другому. — Любой мужчина почувствовал бы себя неудачником, видя, через какие муки проходит его сын, чтобы спасти его старую, усталую душу, — размышляет Крепус, неопределенно махнув рукой. — Любой человек рухнул бы под тяжестью трудностей, через которые ты проходишь. Дилюк, с каждым разом все более явственно ощущающий, как растут трещины на фасаде его самообладания, склонен согласиться. — Оно того стоит, — настаивает Дилюк. Он слышит, как истончается его собственный голос. — Не может не стоить, отец. Папа. Сколько раз это случалось? Вероятно, дважды. Трижды, если он слишком устал и сбился со счета. И все же, стоит шершавой ладони взъерошить его волосы и мягко разгладить растущую на лбу складку, и он чувствует, как начинает печь в глазах. — У моего сына такой усталый вид, — говорит отец. — Когда ты в последний раз улыбался, капитан? — Возможно, несколько перезапусков назад. — Что случилось с моим солнечным мальчиком? Он умер уже девять раз. — Какой отец не хочет, чтобы его сын был просто счастлив? В третий, может быть, в четвертый раз Дилюк срывается, в этом самом кресле, в этой самой комнате, на тех же самых словах. И в третий, а может, в четвертый раз отец заключает его в объятия и, всего на мгновение, Делает все немного более терпимым.

***

В окно стучат. — Воспользуйся дверью, — ворчит Дилюк. В окно стучат более настойчиво. Он вздыхает, отвлекается от написания увольнительной по собственному желанию, кажется, в пятидесятый раз, и распахивает створки. — Ну что? — спрашивает он, хотя точно знает, что именно. — Доставка еды. — Кэйа машет пакетом в воздухе, прежде чем бросить его. — Шашлыки? — спрашивает Дилюк, ловя его в полете. — Не-а, шашлыки были моей первой мыслью, — и Кэйа снова сидит на подоконнике, свесив ноги через край так, словно они ему совсем не дороги. — Это значит, что они тебе, наверное, уже надоели. Не совсем, но то, что Кэйа подумал об этом, само по себе приятно. Дилюк открывает пакет и достает бутерброд из «Хорошего охотника». Точно такой же, как и в первый раз. — Знаешь, ты, кажется, довольно неплохо воспринял всю эту историю с Каэнрией, — говорит Кэйа. — Как я признался? Дилюк молчит, обдумывая ответ. — Плохо, до крайности. Сразу после смерти отца. — То, насколько очевидно Кэйю передергивает на этих словах, по крайней мере приносит ему чувство мрачного удовлетворения. — Ух ты. Тогда ты действительно святой, светлячок. Ну, — Вообще-то нет. Я чуть не убил тебя. — Дважды. Возможно, трижды. — ...Чуть? — Честно говоря, не думаю, что когда-нибудь смогу. Тишина. Звук шуршащей бумаги. Легкая суета толпы четырьмя этажами ниже. Он почти ожидает, что Кэйа начнет напевать, чтобы заполнить повисшую между ними тишину. — Знаешь, в каком-то смысле это мое предназначение. Это то, кто я есть, и то, кем я хочу быть, и мне не стыдно, — вместо этого размышляет Кэйа. Дилюк слышит, как он покачивает ногами в воздухе. Вперед-назад, вперед-назад. — Но я никогда не шел ни против тебя, ни против старика, ни против Монда. И никогда не буду. Бутерброд выпадает из рук Дилюка обратно в пакет. Воспоминание о какой-то маленькой детали, возможно, из третьего или четвертого раза, надоедливо маячит в подсознании, подпитывая его подозрения. — Тогда почему у тебя на столе лежат мои документы? — спрашивает он. — Почему ты так хорошо умеешь подделывать мою подпись? Покачивание прекращается. Дилюк вздыхает. Очередной удар в плечо. Очередное «никогда». У него нет сил даже на разочарование. — Честно? — В любом случае мне будет трудно тебе поверить. Дилюк рассматривает сиротливо лежащий в пакете обед, чувствуя, как исчезает аппетит. Он напрасно медлит, лишь растягивая приближение неизбежного, но у него и так, кажется, есть все время на свете. Сапоги стучат по каменному полу. — Давай так, светлячок. — Пальцы давят на плечи, вынуждая смотреть только перед собой. Кэйа стоит за его креслом. — Ты ведь на самом деле не считаешь, что в этот раз что-то изменится. Так что ты перезапустишь день, и я в каком-то смысле умру. Дилюк никогда... не думал об этом вот так. Он слышит смешок позади и уже не в первый раз задается вопросом, каким образом Кэйа так просто читает его. Необъяснимо легко, играючи, словно они провели вместе не одну жизнь. — Все, что я сейчас скажу, в принципе не имеет последствий, верно? Это проблемы следующего Кэйи. Какой мне смысл врать? Дилюк откидывается назад, повинуясь чужим прикосновениям. Поддаюсь ему, как глина, снова думает он. Какой я жалкий. — Обычные отчеты. Нудные бумажки. Подписать и забыть, солнце. Вот и все документы. Ничего, что могло требовать твоего внимания. И я делал это впервые. Твою подпись я тоже узнал только сегодня. — Но зачем? — спрашивает он, слегка опустив глаза. Он так устал. Большие пальцы Кэйи мягко давят на плечи, выписывая маленькие круги. Хмыканье. Дилюк почти может представить себе эту кривую улыбку. — Я хотел помочь тебе с работой, чтобы ты мог пораньше вернуться домой и насладиться своим днем рождения, — тихо говорит Кэйа. — Полагаю, ничего не вышло, да? Руки перестают двигаться. Дилюк едва не скулит. — Ты мне веришь? ...Верит ли? Он хотел бы сказать, что его беспокойство укоренилось слишком глубоко, что восемь лет лжи трудно преодолеть одним-единственным разговором. Но это не просто разговор. Восемь лет жизни бок о бок, восемь лет крепкой дружбы, когда ты, не оборачиваясь, знаешь, что рядом с тобой всегда окажется верный союзник с острым умом и чарующей улыбкой. Рука, которая всегда готова поддержать. Плечо, на которое всегда можно опереться. Голос, который помогает дышать даже в самые плохие дни. Кэйа разворачивает кресло и ловит его взгляд. Дилюк чувствует, как тонкие пальцы пробегают по шее, по подбородку, чтобы нежно коснуться щеки, и его легкие, кажется, заходятся в предсмертном хрипе. — Прости меня за все, — говорит Кэйа. — Я знаю, кто я, и мне не стыдно, — говорит Кэйа. — Я бы никогда не пошел ни против тебя, ни против Мондштадта, — говорит Кэйа. Полуденный свет сонно просачивается через окно и бросает на его лицо мягкие тени. — Но особенно против тебя, светлячок, — говорит Кэйа. — Ты мне веришь? Тихий гомон улицы из окна. Легкий ветерок. Умиротворяющая полуденная дымка. Дилюк сглатывает. Он слегка склоняет голову, робко касаясь губами подушечек пальцев Кэйи, и говорит: — Да. Они вместе намечают новый маршрут. Разговор и молчание текут между ними равно свободно, словно вода. И когда Кэйа неторопливо идет к окну, чтобы в который раз оказаться между землей и небом, Дилюк провожает его целомудренным поцелуем.

***

Хиличурлы появляются даже на новом маршруте. Урса появляется даже на новом маршруте. И даже после девяти повторов — возможно, из-за девяти повторов — его горя, холодного и приглушенного смертями, смертями, смертями прошлого, оказывается недостаточно, чтобы спасти отца.

***

Кэйа впервые за бесконечные повторы остается рядом. Он обхватывает его руками, пока Дилюк вертит в руках кинжал, наблюдая за тем, как отсветы камней гранятся и бьются о стены винокурни. Снова, и снова, и снова. Сегодня утром он снова оставил его в ящике стола. Сегодня вечером кинжал вновь оказался в его ладони. — На повозке какая-то метка, — горячо шепчет Кэйа ему на ухо. — Должна быть. В следующий раз перед отправлением проверь груз, проверь повозку, проверь упряжь. Не пропусти колесные спицы. Возьми меня с собой, у меня острый глаз. В следующий раз, размышляет Дилюк. Это первый раз, когда Кэйа остается здесь после всего. Остается здесь ради него. И все, о чем он может думать, это о том, что он вынуждает этого Кэйю смотреть, как он начинает «следующий раз». Дилюк вертит в руках кинжал. Руки Кэйи ведут его к кровати. Ему нужен кинжал, думает он. Ему нужно начать день сначала. — Сейчас я покину Рыцарей и откажусь от своего Глаза Бога из-за Эроха. Однажды я убил его, — шепчет он в шею Кэйи. — Сейчас ты войдешь в комнату и признаешься во всем, — бормочет он, уткнувшись в грудь Кэйи лицом. — Сейчас мы подеремся, и я едва не убью тебя, а ты получишь свой собственный Глаз Бога, — выдыхает он в губы Кэйи. — Сейчас... сейчас я... Сейчас он развернет кинжал лезвием к себе и начнет день заново. Но он не заканчивает фразу. Он замолкает. Он оставляет последние слова висеть в воздухе. И засыпает.

***

Архонт устанавливает доску между собой и миром. — Шах, — говорит она. Рука Архонта никогда не касается песочных часов.

***

Песочные часы переворачиваются сами по себе.

***

— Этого мало, — шипит мир. Песок должен течь в намеченном направлении.

***

— Проснись и пой, светлячок. Сегодня твой особенный день! Дилюк сквозь сонную дымку смотрит на разбитую квадратами солнечного света стену и отстраненно надеется, что проснулся на винокурне в руках Кэйи. Но слишком довольный голос, постельное белье другой фактуры и суетливый Монд за окном выдают тщетность его надежд. Поэтому он садится на кровати, заранее зная: Этого недостаточно. Так или иначе, этого недостаточно. И он отказывается терять их обоих. — Эй, солнце, — говорит Кэйа, помахивая ладонью перед его лицом. — Что за взгляд? Если хочешь посмотреть на что-нибудь красивое, то зеркало вон там. Дилюк смаргивает. И тащит Кэйю вниз за шиворот. — Эй, что за... ммпф! Кэйа едва успевает и слово произнести, когда его опрокидывают на кровать и притягивают для поцелуя. Они больно бьются друг о друга зубами, и Дилюк облизывает ушибленную нижнюю губу, когда они наконец разъединяются. — Дилюк?! Ха. Так этот всегда ровный голос может сломаться. Выражение лица Кэйи красноречиво говорит о том, что он густо покраснел, если бы это вообще было заметно. — Ты шпион Каэнрии, — говорит Дилюк. — Что... как..? Кэйа замолкает, когда Дилюк вновь утягивает его в поцелуй, и хотя в глазу все еще видно смятение, он чувствует, как чужие пальцы зарываются в его волосы, а ладонь несмело сжимает ткань ночной рубахи, выписывая сквозь нее маленькие круги. Дилюк отстраняется, напоследок мягко прикусив Кэйе нижнюю губу. — Все в порядке, все в порядке, я знаю, — бормочет он, пока они делят одно дыхание на двоих. — Ты такой, какой есть, тебе не стыдно, и ты никогда не пойдешь против Монда. — Как, черт возьми..? Зрачок у Кэйи просто огромный, а глаз широко распахнут и темнеет еще сильнее, когда Дилюк прижимается к его лбу своим. — Я прожил этот день уже десять раз, — говорит он. — Отец умирает по дороге домой, в засаде, которую организовали люди инспектора Эроха и Фатуи, натравив на нас Урсу, — Он оставляет на губах Кэйи еще один короткий поцелуй, внутренне трепеща от того, как тот тянется, чтобы ответить. — Мы думаем, где-то есть устройство слежения. Ты сказал, что осмотришь товар и повозку. Дилюк последний раз целует его в кончик носа. — Ты поможешь мне? Его лучший друг смотрит на него, тяжело дыша. Десяток раз облизанные губы влажно блестят. — Борода Барбатоса, — говорит Кэйа. — Такой подарок ты хотел на день рождения?

***

Глаз Порчи дрожит под рукой Дилюка, когда он в очередной раз направляет свою гнедую кобылу перед повозкой через лес. Отец с тревогой ожидает внутри. Они обыскали каждый ящик, каждую доску, каждую колесную спицу и ничего не нашли. Никакого следящего устройства. — Дилюк! Кэйа подлетает к нему на своей серой в яблочко кобыле, размахивая чем-то над головой. Устройством серебристого цвета, по форме напоминающим на птицу. Фатуи. — Была прекреплена к задней стенке, — говорит Кэйа, передавая металлическую птицу ему в руки. — Я уверен, раньше ее там не было. Должно быть, она прилетела и прикрепилась сама. Вот уж чудо техники. Дилюк вертит птицу в руке. Глаза светятся красным. Спинка отливает янтарем. — Ну что ж, покажем им еще немного чудес, — говорит он. А потом его Глаз Бога вспыхивает, и искареженный кусок металла падает на землю. — Теперь ждем? — спрашивает Кэйа. Кивок. — Теперь ждем.

***

Ни хиличурлов, ни Урсы. Дилюк, напряженный как тетива, наконец-то выдыхает спокойно, чувствуя, как расслабляются плечи. Неужели получилось? Кэйа и отец в порядке? Возможно, хотя бы в одиннадцатый раз они смогут выжить, хотя бы в одиннадцатый раз он сделает все правильно. Но когда они достигают поляны... — Дилюк, берегись! Стрела пролетает в футе от его лица, и под сенью леса вырастают десятки теней в масках и темных плащах. Фатуи.

***

Кэйа получает две стрелы промеж ребер и одну — прямо в сердце. Крепус сгорает в огне пылающей повозки. Дилюк плачет вместе с рождающимся дождем, пока ему не даруют последнюю милость, приставив нож к...

***

Архонт устанавливает доску между собой и миром. — Нечестная игра, — говорит она, поворачивая песочные часы. Мир не отвечает. Она делала ставку против самой судьбы, и теперь ее народ будет использован против нее.

***

Ведь песок должен течь в намеченном направлении.

***

— Проснись и пой, светлячок. Сегодня твой... Дилюк утягивает Кэйю на кровать и упивается его живым теплом. Позже, когда они лежат, заполошно дыша, среди мокрых смятых простыней, он мозолистыми пальцами запечатлевает невыразимую нежность на груди Кэйи и шепчет в кожу куда-то под челюстью возлюбленного: — На этот раз мы останемся в городе.

***

С колокольни на город открывается лучший вид. Все кажется таким маленьким и далеким, и волнение Дилюка затихает, сытое ощущением юных весенних ветров и мягкого света, красиво обрамляющего лицо Кэйи в профиль. Кэйа вертит в руках кинжал. — Гранаты, да? — говорит он. — Означают страсть и силу. Дилюк фыркает. — Совершенно не удивлен, что ты знаешь что-то подобное, безнадежный романтик. — Тц, ты любишь этого безнадежного романтика. Дилюк смеется и прислоняется к плечу своего безнадежного романтика. В уютной полуденной дымке он наконец получает долгожданную передышку. — Знаешь, есть одна история про гранаты, — говорит Кэйа. — Старая любовная история. Никто на самом деле не знает, откуда она взялась. — О? — Дилюк переплетает их пальцы, и его лучшему другу приходится держать кинжал одной рукой. — На самом деле название «гранат» произошло от чужеземного фрукта. — камни ловят солнечный свет, и по щекам Кэйи расплываются багровые пятна. — Как гласит история, однажды жил человек...

***

Они убеждают Крепуса остаться в городе и разделяют на троих бутылку вина и компанию завсегдатаев «Доли ангелов», пока: — Добрый вечер, джентльмены, — не произносит стоящий в дверях инспектор Эрох. — Я должен поблагодарить вас за упрощение задачи. А потом винный погреб взрывается.

***

Архонт устанавливает доску между собой и миром.

***

История гласит: однажды на свете жил человек, объединивший в своих руках власть над огромным и могущественным царством.

***

Дилюк запирает дверь в комнату Кэйи изнутри. — Крадешься ко мне столь ранним утром, капитан? — говорит юноша, возясь с завязками на рубашке. — Какой скандал. Дилюк шагает через всю комнату и проскальзывает Кэйе в руки, вытягивая у него из пальцев концы лент. — Капитан, — бормочет Дилюк между поцелуями. — Так ты хочешь называть меня в постели?

***

Он влюбился в женщину из другого царства и похитил ее.

***

— Вы ублюдки! — кричит Дилюк, срывая горло. — Ублюдки, отпустите их! Отпустите их!!! Отпустите... Отмашка, и кровь камнями граната брызгает по булыжникам. Дилюк бьется в путах так яростно, что фатуйский палач сжаливается над ним. Бедный мальчик. Он сжимает свой клинок и...

***

Архонт устанавливает доску между собой и миром.

***

И, нарушив порядок мироздания, обрек землю на верную гибель.

***

Половицы скрипят, когда Кэйа ведет его в медленном танце, напевая под нос простенькую мелодию. Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три. Тела покачиваются под ритм несуществующего оркестра. Один вдох делится на двоих. За окном только начинает стареть утро, но Дилюк всеми силами оттягивает наступление рокового дня.

***

Поэтому мир попытался вернуть его возлюбленную обратно.

***

— Сынок, все в порядке, я знаю, как ты на него смотришь. — Отец! — Старик, как ты можешь! Крепус улыбается. — Дай своему отцу шанс хоть раз сделать тебя счастливым, — говорит мужчина. И идет через поляну. Эрох подает сигнал. Кэйа и Крепус погибают.

***

Архонт устанавливает доску между собой и миром.

***

Но без возлюбленной человек впал бы в печаль.

***

Дилюк вертит в руках кинжал, в сумраке спальни наблюдая за причудливой игрой света. Грани отбрасывают пятна гранатовой крови на стол и стены. Они того же цвета, что и...

***

Архонт устанавливает доску...

***

Поэтому он замыслил всеми силами привязать ее к своему царству.

Все, кто ели пищу, взращенную во владениях этого человека, были обречены возвращаться к земле, что подарила им столь жестокие дары.

***

— Я когда-нибудь становлюсь слишком предсказуемым? — спрашивает Кэйа, поднимая руку к потолку. Дилюк фыркает. — Ты? — Он накрывает тонкие пальцы своими, более узловатыми и короткими. — Разве не тебя называют коварным хитрецом Ордо Фавониус? Ты лезешь по зданию снаружи, вместо того, чтобы идти по коридору, ради Архонтов. Его слова вызывают у Кэйи смех, но правда в том, что они уже говорили об этом. Пять раз. Чем больше повторений проходит, тем больше отец и любимый Дилюка теряют свою индивидуальность. День за днём. Смерть за смертью. С его усталых костей бесконечными повторами сыпется прах.

***

Человек заставил ее проглотить шесть зерен граната, бросая судьбе последний вызов.

И мир сказал ему:

***

Этого недостаточно. Губы на губах, мягкие и настойчивые. Этого недостаточно. Руки, обхватывающие чужие запястья, прижимающие к горячим простыням. Этого недостаточно. Тепло тела. Скольжение кожи. Этого недостаточно.

***

Песок должен течь в намеченном направлении.

Он не удержит ее.

Жизнь и смерть, любовь и разлука, и так раз за разом, по кругу.

***

Архонт устанавливает доску...

***

Архонт устанавливает доску...

***

Архонт устанавливает доску...

***

Архонт устанавливает доску...

***

Кроваво-красные зерна граната бросают вызов судьбе.

Утягивая его в бесконечный цикл страданий.

***

Архонт устанавливает доску между собой и миром.

***

По достижении совершеннолетия Дилюк Рагнвиндр теряет двух любимых людей. Первый — его отец. На повозку налетает Урса, сметая рабочих и стражников, ломая хрупкие кости, мешая мягкие внутренности. Отец использует Глаз Порчи — судорожный крик неповиновения Архонтам — и черный огонь, распаляемый жизнью, прогоняет зверя. После, когда воздух полнится шумом дождя и криками агонии, Дилюк Рагнвиндр убивает своего отца из милосердия. Второй — его лучший друг. Признание. Тайна, какую рассказывают только за закрытыми дверями, затаив дыхание и вслушиваясь в каждый шорох. Дилюк Рагнвиндр втаптывает в землю того, кому когда-то верил как себе, и разрывает на куски — как зверь, как зверь, как зверь — пока его клинок не поднимается, чтобы отнять еще одну жизнь. Вспышка синего слепит, и Дилюк отступает во имя воли Архонтов. А затем Дилюк Рагнвиндр вышвыривает своего лучшего друга из дома. Дождь заходится все сильнее, вторя стону разбитого сердца. По достижении совершеннолетия Дилюк Рагнвиндр теряет двух любимых людей. Такова суровая и неотвратимая истина.