Ad infinitum

Осознание приходит незаметно. Дилюк ведет свою гнедую кобылу через лес, в повозке что-то говорит отец, Кэйа похлопывает по крупу серую в яблочко лошадь. В воздухе висит тяжелая завеса тумана, и только когда из нее появляются хиличурлы, Дилюк вспоминает. Он забыл снять устройство слежения Фатуи. Дилюк немо наблюдает за тем, как чудовища окружают их. Где-то на краю сознания он смутно понимает, что отец и Кэйа кричат, пытаясь привлечь его внимание. Отчаяние в их голосах звучит странно, потому что Дилюк уже слышал точь-в-точь такие же интонации раньше. Актерская труппа приезжает в их город десятый год подряд. Сдавленный крик. Его возлюбленный. Дилюк не глядя тянется к рукояти кинжала и оборачивается, но на Кэйе лишь легкая рана. Ничего непоправимого. Не то чтобы все это можно было как-то исправить, на самом деле. Раздающийся с небес рев глух, словно доносится из-за толстого стекла. Урса. Дилюк тянется к тыльной стороне ладони, но под пальцами оказывается только мягкий шелк перчаток. Забыл, тупо думает он, когда поляну накрывает тень. Отец выходит из повозки и зовет его по имени. Использует Глаз Порчи и зовет его по имени. Падает от изнеможения и, наверное, снова зовет его по имени, все говорит что-то вроде "Дилюк, Дилюк, капитан, сынок, уходи, спасайся, пожалуйста, Дилюк. Архонты, как больно. Барбатос, защити моего сына." А потом к нему, спотыкаясь, подходит любимый Дилюка: Старик, эй, эй, старик, что случилось, где тебя ранили, давай же. Его отец: Кэйа. Всего одна просьба. Сделай это для меня. Может быть, еще извинения и какая-нибудь речь о том, что, несмотря на некоторые разногласия между ними, Кэйа — хороший ребенок, хороший преданный ребенок, и что мастер Крепус гордится им и счастлив, что такой человек есть рядом с Дилюком. Мягкие слова. И жесткий, предупреждающий взгляд. Дождь пошел, отстраненно замечает Дилюк. Он вкладывает кинжал в дрожащие руки своего возлюбленного — Светлячок. Эй, солнце, скажи что-нибудь, ха-ха. Люк, Дилюк, пожалуйста, — и не забывает отвести глаза, чтобы не увидеть в чужом свое отражение. Он ждет. Кэйа перерезает Крепусу горло. Дилюк безмолвно наблюдает за потоками дождя и стелющимся под ногами туманом, а дни идут за днями. Кровь смоется. Боль покинет лицо Кэйи. Завтра Дилюк откроет глаза, и с его пробуждением начнется сегодняшний день. Все проснутся, чтобы оказаться в том же самом дне. И так раз за разом. Страдать, истекать кровью и снова умирать. Здесь, под проливным дождем — где даже ревущий в отдалении гром звучит не громче шепота, — где возлюбленный Дилюка стоит на коленях, словно марионетка на перерезанных веревочках, а перед ним сломанной куклой лежит его отец — здесь, где-то между пятидесятым и шестидесятым разом, Дилюку приходит озарение. Оно не настигает его, словно выстрел или внезапный хлопок. Просто тихий. сдавленный. выдох. Дилюк Дилюк сошел с орбиты. Дилюк втянул Кэйю и Крепуса в свое гравитационное поле, столкнул их с собственных орбит и бросил в неподвижный космос. Дилюк вращается вокруг иллюзорной звезды, не зная, что она давно стала черной дырой. Где горы. Где океаны. Где люди. Где его отец, который принял под свое крыло Последнюю Надежду Каэнрии и убил человека за Глаз Порчи. Где его возлюбленный, который прячет в своем глазу абсолютную истину, а на плечах несет ношу столь тяжкую, что его скорбь переливается в уродливую и жестокую правду. Где они. Где горы, где океаны и где люди. Дилюк танцует с мертвецами и куклами. Дилюк пропитан усталостью до самых костей. Дилюк Отчаянно скучает по отцу и лучшему другу. По отцу, чьи кости давно истлели. По возлюбленному, которого впереди ждет слишком много, чтобы заставить его вечно вращаться вокруг умирающей звезды. Дилюк втянул их в свое гравитационное поле. Дилюк — эгоистичный человек: он замыслил удержать их там, где им не место. И все равно остался ни с чем. (Где они) Здесь, где возлюбленный Дилюка стоит на коленях, словно марионетка на перерезанных веревочках, а перед ним сломанной куклой лежит его отец, где-то между пятидесятым и шестидесятым разом, он присаживается рядом. Дилюк обхватывает Кэйю за плечи и не может вспомнить, сказал ли он этому Кэйе, что любит его, или нет. Люк? — Люк? — говорит Кэйа, и по его щекам стекает дождь. Глаз широко распахнут. Кажется, он в шоке. Неудивительно, в конце концов, на его руках все еще остывает чужая кровь. Где он. Дилюк ищет в нем что-то, что угодно, что могло бы избавить его от гранатовых камней и гнетущего оцепенения. Где горы, где океаны, где люди... — Люк, скажи что-нибудь, — говорит Кэйа. — Пожалуйста. Мне все равно, сколько раз ты — ...видел это, черт возьми, Дилюк... Пожалуйста просто — ...скажи что-нибудь. Пожалуйста. Дилюк. Дилюк. Дилюк. Дилюк очень эгоистичный человек. Дилюк сошел с орбиты в момент чистейшей слабости. Дилюк втянул всех в свое гравитационное поле и все равно остался ни с чем. Дилюк кладет одну ладонь Кэйе на шею, наблюдая, как блестит мокрая от дождя глиняная кожа, а второй ведет вниз по безвольно держащей кинжал руке. Давит мягко, переплетая их пальцы, разжимая судорожную хватку. Поглаживает будто мраморную щеку. Где же. Дилюк вращается вокруг иллюзорной звезды с таким завидным постоянством, что сбивает ноги в кровь и давится молчаливым осознанием того, что вокруг него остались лишь мертвецы и куклы. И здесь, под проливным дождем — где возлюбленный Дилюка стоит на коленях, словно марионетка на перерезанных веревочках, а холодное тело его отца омывается гранатовой кровью — где Дилюк оказывается совсем один — он внезапно И тихо Разбивается вдребезги. Прости, шепчет Дилюк в пустоту. Прости. А потом притягивает Кэйю для короткого поцелуя, и, не встречая сопротивления, выхватывает кинжал из безвольной руки.

***

Архонт устанавливает доску между собой и миром. Преисполненная смертельной усталостью, она вновь переворачивает песочные часы и ждет. Терпеливо.

***

Проснись и пой, светлячок. Сегодня твой особенный день! Дилюк смаргивает сон и видит голый потолок, Кэйю и частицы пыли, плавающие в туманных дорожках утреннего света. Частицы пыли, закручивающиеся в спирали, плавающие в туманных дорожках утреннего света. Есть что-то странное в этих узорах и завитках, тупо думает он. Что-то странное в том, как легко можно заставить крохотные мертвые частички двигаться в направлении ветра, и все же... Солнце, чего такой мрачный с утра? Почему ты отстраняешься? Есть что-то странное... в этих узорах и завитках, настойчиво вертится в голове, когда чья-то рука касается его лба — Ты не заболел? — в том, как легко можно заставить крохотные мертвые частички двигаться в направлении ветра, и все же... Есть что-то странное Эй. Эй. Дилюк, что случилось? Скажи что-нибудь, Люк, ну же, что стряслось? В узорах и завитках, в которые скручиваются крохотные мертвые частички Черт возьми. Дилюк. Крохотные мертвые частички, трупы Дилюк! Солнце, дыши, дыши! и куклы, их тоже можно заставить двигаться, следуя ветру, и все же... Черт... Есть что-то странное. В узорах и завитках, и в крохотных мертвых частичках, и в трупах, и в куклах, и в крови, в камнях граната в свете свечей, в его руке, накрывающей чужую, и в том, как крохотные мертвые частички... Что-то странное в узорах и завитках, и в том, как они внезапно Исчезают. Шторы задернуты. На животе ощущается тяжесть, и Дилюк с легким удивлением понимает, что Кэйа почти сидит сверху, держа руку у него на груди. Они друг к другу настолько близко, что едва не сталкиваются лбами, глаз Кэйи горит живым беспокойством, и впервые за долгое время сквозь пыль до Дилюка доносится осознание того, что это человек, в которого он влюблен. — Солнце, — говорит Кэйа низким, командным голосом. — Дыши для меня, хорошо? Ладно? — Дилюк... его легкие болят, и это трудно, но тепло Кэйи, волнами расходящееся по коже, помогает ему найти в себе силы кивнуть. — Вдох. Дилюк старается почувствовать нужные мышцы, вспомнить ощущение, с которым воздух беспрепятственно заполняет легкие, пока Кэйа не начинает, облегчая путь, выводить круги на его груди. Из подсознания выскальзывает непрошенная мысль о том, что последний раз что-то похожее он делал десять или двадцать повторов назад, и тогда они лежали на мокрых от пота простынях, а теперь Кэйа даже не знает, что Дилюк любит его, ха-ха. Воздух больно бьет по дребезжащим легким. — Хорошо, хорошо. Ты прекрасно справляешься, светлячок. Просто замечательно. А теперь выдох. Выдох дается легче, особенно потому, что ладонь Кэйи теперь лежит на его солнечном сплетении — и вызывает этим еще одно нелепо яркое и, кажется, забавное воспоминание. Дилюк смеется, подергивааясь на выдохе. — О-о-о, отлично получается! А теперь вдыхай. Вдох. — Вы-ы-ыдох. Выдох. — Молодец, Дилюк. Я знал, что ты получил звание не за красивые глаза. А теперь вдох. Вдох. И выдох. Вдох и выдох, и ровный голос смешивается с резкими дрожащими вздохами, пока сердцебиение Дилюка не выравнивается, и удовлетворенный Кэйа не сползает чуть ниже, садясь ему на ноги. Мгновение проходит в молчании. Дилюк силится не косить глаза на собственные бедра, зажатые коленями Кэйи, но в итоге все равно смотрит, а Кэйа, видя его взгляд, ухмыляется и игриво выгибает бровь. — Мне двигаться, капитан¹? Проклятый Барбатос, Дилюк слышал эту фразу так часто, что она набила ему оскомину. Но Кэйа — нет, потому что он еще не знает, что Дилюк хочет его, и хочет, чтобы он двигался во всех смыслах этой фразы. Желание исправить ситуатицию отрезвляет, но оно проносится сквозь туман сознания так внезапно, что Дилюк не успевает отреагировать. А потом Кэйа хихикает, скрывая нервозность под привычной маской, и слезает с него. Двигается с грацией человека, годами бесплодно флиртующего со своим лучшим другом. Тогда Дилюк наносит ответный удар. Он обхватывает талию Кэйи ногами и дергает на себя. — Доброе утро, Кай, — бормочет он грубым со сна голосом. Они так близко, что ему удается разглядеть в льдистых глазах Кэйи искорки океанской синевы, и Дилюк пытливо вглядывается в лицо парня. Он готов поклясться, что в них что-то есть. Это тот человек, в которого он... — Люблю тебя. Кэйа издает такой звук, будто умирает. Повтори? — ...Повтори? Дилюк качает головой. Перед ним человек, в которого он влюблен. Должно ведь быть что-то большее, чем просто гранаты в свете свечей, перерезанные нити и лениво вращающиеся на одном месте космические тела, должно быть. Так где же, где... — Я люблю тебя, — настойчиво повторяет он. Слова обжигают глотку кислотой, будто Дилюк не говорил несколько дней, будто не дышал целую вечность. Архонты, он такой эгоистичный человек; Кэйа заперт здесь, где ему совершенно не место, из-за Дилюка и его неспособности двигаться дальше без своей любви... Эй. —Эй. — голос Кэйи прорезается сквозь мысли, а чужие пальцы ложатся на щеку, смахивая что-то холодное. — Светлячок, все в порядке, все в порядке. — Ничего не в порядке. Архонты всевышние, ничего не в порядке уже несколько недель. — Ты ведь не собираешься плакать из-за нашего первого поцелуя? Какая ирония. Дилюк почти смеется. Это далеко не первый их поцелуй. Но он цепляется в эту возможность, как в спасательный круг, утягивая Кэйю за собой, пока их губы не сталкиваются, и он, наконец, не начинает дышать. В голове нарастает шум. Перед глазами проносятся умирающие под дождем искры. Ему так голодно и так отчаянно не хватает воздуха, это — Кэйа пытается вырваться — напоминает о тех безнадежно романтичных разах, когда он был слишком отстранен — Дилюк, я не позволю тебе наплевать на твои собственные чувства или что ты пытаешься сделать — но хватка на бедре усиливается, потому что даже Кэйа может быть удивительно покладистым, когда... Кэйа отталкивает его. — Стой. Дилюк рычит и пытается потянуть Кэйю за волосы, но его руки быстро отталкивают... — Дилюк, солнце, остановись. Это не ты... Он прижимается к бедрам Кэйи, выбивая из него сладкий сдавленный звук. Конечно, даже Кэйа может быть удивительно покладистым, конечно, конечно; ему нужно дышать... Кэйа за плечи вдавливает его в кровать — приди в себя — Дилюк с рыком меняет их местами, вдавливая добычу в простыни, удерживает дрожащими руками, только бы не убежал — где же он, где — и снова прижимается ближе, чтобы дышать — а потом... Слеза падает на смуглую кожу. От влаги кожа будто темнеет, совсем как под каплями дождя. Медь — в глину. Дилюк пораженно отшатывается. Умелые и нежные, но твердые руки прокладывают дорожки в его волосах. Есть что-то странное в узорах и завитках, но также нежное и болезненное... здесь точно что-то есть... — Расскажи мне, светлячок, — требует Кэйа, впиваясь тупыми ногтями в кожу его головы. Вырывая Дилюка из плена собственных мыслей. — Расскажи мне.

***

Пальцы Кэйи мягко проскальзывают сквозь пряди, методично расчесывая растрепанные локоны и Дилюк, прижатый к его груди, рассказывает своему лучшему другу все. Слова жгутся кислотой, и горло саднит... слишком много раз. Он заканчивает, и наступает момент тяжелой тишины, но Кэйа... Кэйа раз за разом доверяется ему. Что тебе нужно. — Что тебе нужно? Дилюк смаргивает проклятое жжение в глазах. Он эгоистичный человек, раз до сих пор гонется за эхом прошедших дней, когда его возлюбленный прямо здесь и говорит такие болезненно важные слова. Ноги Кэйи переплетены с его, волосы Кэйи скользят сквозь его пальцы, сердце Кэйи лежит в его руках. Это человек, в которого он влюблен, но он все еще ищет, где же, где же, где. — Убеги со мной, — бормочет он в кожу Кэйи.

***

Солнце почти в зените, когда Дилюк тащит Кэйю за городские стены. Ноги Кэйи всегда были длиннее и лучше приспособлены к бегу, и он брал скоростью и ловкостью там, где Дилюк использовал грубую силу, но сейчас именно рука Рагнвиндра настойчиво тянула его вперед, уводя прочь от города. Они остановились у деревьев закатника. Весной плоды терпко горчат. С тридцатого апреля прошло больше пятидесяти дней, но за окном все еще весна и плоды закатника все еще горчат. Дилюк качает головой и все равно лезет на дерево. Я знаю, что это общественная собственность, солнце... — Я знаю, что это общественная собственность, солнце, но разве формально они не принадлежат Собору? Дилюк, выбирающий менее зеленые плоды среди остальных, ненадолго замирает. Это, конечно, правда, но вот еще одна правда: весной плоды закатника горчат, на деревьях за два месяца не стало ни на один лист больше, а трава не выросла ни на дюйм. — Завтра они будут здесь же. Он наконец набирает достаточно закатников для двоих, но когда оборачивается, оказывается, что Кэйа уже растворился в океане окружающей их зелени. Где он, где он, где. Поэтому Дилюк вздыхает, спрыгивает вниз и оглядывается в поисках своего лучшего друга. Почти полдень, и солнце нещадно палит, так что попытка найти Кэйю в тени раскидистого дерева оказывается вполне разумной. Кэйа приподнимает бровь, бросая на него острый взгляд. Соскучился по мне. — Соскучился по мне? — Очень, — тихо говорит он и думает, что никогда не устанет видеть украшающую губы Кэйи улыбку. — Идем. Они движутся к мысу Клятвы, и на этот раз Дилюк немного занят попытками удержать закатники, так что запястье Кэйи легко выскальзывает из его руки. А потом Кэйа оказывается в своей стихии: бросает через плечо взгляд, словно вызов — "поймай меня, светлячок" — совсем как когда они мчались по булыжным мостовым Монда к колокольне, — и полдень наконец настигает их. Дилюк впервые за, кажется, годы, смеется и набирает темп, чтобы нагнать его. Позже, когда они, тяжело дыша, лежат в траве, свесив ноги с края утеса, и полуденная дымка сладостью разливается на языке, он смотрит в небо. В груди болит.

***

— Кай? — М-м? — ...Хочешь рассказать мне о Каэнрии?

***

Архонт устанавливает доску между собой и миром. Потому что песок должен течь в намеченном направлении.

***

Песочные часы переворачиваются сами по себе.

***

В промежутке между лежит момент осознания. Фантомное ощущение колющей шею травы и ровное биение сердца под пальцами. Смех в полуденной дымке. Прикосновения в ночной тишине. Они мешаются с рассветными лучами, просачивающимися сквозь плотно сомкнутые веки, и частицами пыли, что плавают в туманных дорожках утреннего света. И он думает: Есть что-то странное. Есть что-то странное в этих узорах и завитках. Что-то странное в том, как легко можно заставить крохотные мертвые частички двигаться в направлении ветра, и все же останется то, что просто невозможно украсть... — Проснись и пой, светлячок. Сегодня твой особенный день! А что нельзя украсть..? В груди болит. Дилюк смаргивает сон и видит голый потолок и ухмыляющегося Кэйю. Наверняка мучается, как последний дурак. — Доброе утро, Кай, — говорит он, зевая, и воспоминание о переплетенных в траве мыса Клятвы пальцах вызывает у него улыбку. — Ты выглядишь не очень-то взволнованным для именинника. — Ха. — Я отметил слишком много дней рождения, — и прежде чем Кэйа успеет отреагировать на его слова вздернутой бровью, продолжает, — вы с Джинн сможете прикрыть меня сегодня? Я бы хотел... взять выходной. В глазах Кэйи мелькает сомнение. Сейчас, после десятков повторов, Дилюк знает, что единственная причина, по которой он не поехал с ними домой в тот день, были документы, которые Кэйа стащил с его рабочего стола. И теперь, с еще большим количеством работы... — ...Конечно, — говорит Кэйа с едва заметной дрожью в голосе. — Раз уж ты напомнил, то мне, скорее всего, придется пропустить твой праздничный ужин. В отличие от кое-кого, мы, простые смертные, можем быть довольно безответственными, ха-ха... Дилюку так хочется поцелуем стереть боль и разочарование с его лица, но он знает, что тогда не встанет с постели по крайней мере ближайший час. Поэтому он садится, положив руку Кэйе на плечо. — Спасибо, Кай, — говорит он. — Правда. За все. Кэйа слабо улыбается. — Для тебя все, что угодно, солнце.

***

Дилюк находит Крепуса в гостиной — тот тихо напевает вальс, и начищенные туфли легко скользят по полу. Его шаги такие воздушные. Словно принадлежат призраку. Отец выглядит потерявшимся в собственном мире: его глаза закрыты, а руки поддерживают невидимую партнершу, — он ведет ее круг за кругом, снова и снова, под аккомпонемент стука каблуков и отскакивающего от стен хриплого баритона. Обреченный на вечное движение. Дилюк понимает, что видел своего отца мертвым чаще, чем нет. — Отец? Крепус останавливается, завершив последний круг. — Капитан, — говорит он, и глаза его весело поблескивают. — Ну, здравствуй, юный мужчина. Доброе утро. — Доброе утро, отец, — говорит Дилюк, и на его губах появляется неуверенная улыбка. — Я могу составить тебе компанию в таверне сегодня? — Разве у тебя нет дел в Ордене? — Кэйа и Джинн взяли на себя мою работу. — Эти дети, — Крепус качает головой, посмеиваясь. — Я вряд ли смог бы отказать собственному сыну в чем-либо в день его рождения, хотя сомневаюсь, что смогу заставить тебя работать. Тогда пойдем, праздник начнется рано. Позволь отцу первым провозгласить тост за твое совершеннолетие!

***

В конце дня: Где горы? ...мы шли пешком. Десять дней, одиннадцать ночей и ни моры за душой, мой отец, король, опустился до попрошайничества и сбора мусора. Я думаю, он вполне ожидал, что умрет после того, как покинет меня. Возможно, он наткнулся на лагерь хиличурлов. Кровь к крови... ...после смерти твоей матери, капитан. Не думаю, что тебе нужно напоминать о моих... ошибках. Я едва мог дышать. Боюсь, я взвалил на твои плечи слишком много собственных сожалений и... ты прекрасно осознаешь тяжесть своего детства... В долге, выписанном на царственно медной коже. В усталых морщинках, собирающихся вокруг гранатовых глаз. ...не был человеком. Ты слишком хорошо знаком с ощущением, когда смотрят сквозь тебя, а не на тебя, светлячок. Ожидания тяжело давят на душу. Оглядываясь назад, я думаю, что не могу винить их, но даже мой родной отец, моя родная мать... ...к тому времени, когда я взял себя в руки, было уже слишком поздно. Я боялся, что погубил тебя своей слепотой. У тебя был Глаз Бога, да, и как отец я был безмерно горд, но чего это стоило? Мне... очень жаль. Мне так жаль, что тебе пришлось прятаться... Вот где лежат горы. Где океаны? ...и ты видел меня. Кажется, я был влюблен в тебя с двенадцати лет, разве это не жалко? Но ты видел меня, и я был в восторге. Каэнрия находится под землей. Ты знал? А ты был таким ярким, солнце, даже сейчас, после всего, через что ты прошел... ...и Кэйа. Этот мальчик. Хороший и преданный ребенок, знакомство с ним пошло тебе на пользу. Он охлаждает твой горячий нрав, но у него есть свои секреты. Конечно, это его дело, но я надеюсь, что когда-нибудь ты и он, вы оба, простите мне меры, которые я принял для вашей защиты... В искре сердечной привязанности за ледяным взглядом. В тихой угрозе за веселой улыбкой. ...отвел меня в сторону. Не знаю, как, но он догадался. Он был мягок, но... видишь ли, он говорил со старшиной² о рекомендательных письмах. Мне не быть лейтенантом, пока ты не станешь капитаном. И не быть капитаном, только если ты не займешь кресло Варки. Я был чужеземцем и безбожником, ха-ха! Меня оказалось нетрудно уговорить. Он знал, что я слишком влюблен, и, кажется, намеревался держать меня у тебя под каблуком, чтобы, когда придет время, ты мог править мной. Кто мог винить его? Не проходит и дня, чтобы я не разрывался на части. Это мой долг. Это то, кто я есть, то, кем я хочу быть, но... между двумя крайностями должен быть выход. Всегда должен быть. Я не знаю. Я не знаю. Но я бы никогда не пошел против... ...я всегда был слабым человеком, Дилюк: не получил Глаз Бога, не стал рыцарем, но ее смерть была совершенно другим. Я пришел в ярость. Я едва мог дышать, я был чудовищем. Я проклинал Архонтов за то, что они не дали мне сил, чтобы защитить ее, поэтому... я убил человека. Чтобы забрать Глаз Порчи. Я могу передать тебе нечто гораздо большее, чем просто винокурню. Я лишь надеюсь, что, когда придет время, ты научишься использовать мои ресурсы более ответственно, чем я. Терзаемый горем человек может стать настоящим зверем. У тебя мой характер — неудачная черта всех Рагнвиндров, — и поэтому ты должен научиться жить с милосердием... Вот где лежат океаны. И там же лежат люди. В Каэнрии можно увидеть только кусочек неба, говорит Кэйа. Только звездную пыль, просачивающуюся сквозь разлом, неизменную и неподвижную. Погребенные под землей грешники могут только надеяться мечтать об освобождении, как бы ни была велика цена. Дилюк уходит из "Доли ангелов" раньше, чем внутрь врываются пески и возвращают его отца в объятия смерти. Дилюк стоит под звездами Мондштадта, и ночное небо не насмехается и не упрекает его. Ночное небо не позволяет спорить с собой, оно существует просто потому, что должно существовать. Дилюк смотрит в это небо и думает: Как бы сильно ни болело в груди, он готов проиграть.

***

Архонт устанавливает доску между собой и миром. Потому что песок должен течь в намеченном направлении.

***

Песочные часы переворачиваются сами по себе.

***

— Проснись и пой, светлячок. Сегодня твой особенный день! — С днем рождения, солнце. (Люк? Дилюк, что случилось? Почему ты плачешь?) — Капитан. Ну, здравствуй, молодой мужчина. Доброе утро. — С днем рождения! (Мой сын выглядит таким усталым сегодня. Что стряслось, капитан? Что случилось?) — Я могу только надеяться, что он удовлетворит твой проницательный взгляд ценителя. — С днем рождения, сэр! (...Сэр? Сэр, что-то случилось?) — Чем быстрее мы закончим, тем быстрее вернемся домой. — Счастья в труде, капитан. И с днем рождения! (Он забыл.) — А вот и мой сын. Эй, ребята, ожидание закончилось! — ЗА ВАШЕ ЗДОРОВЬЕ!!! — Поздравляю, мастер Дилюк. Теперь вы взрослый!!! Давайте, выпейте с нами! — С днем рождения! (Ему потребовалось десять попыток.) — Я так горжусь тобой, сынок. (— Я люблю тебя. Папа, — в грудь отцу, в тот последний вечер в таверне, перед тем как внутрь врываются пески и все рушится. — Мне очень жаль.) — М-мастер Крепус... — Ордо Фавониус потеряет всякий авторитет, если люди узнают, что Урсу прогнал простой торговец. — Мертвые не нуждаются в славе и почете. — А, точно. С днем рождения. (Я люблю тебя. Прости.) — Мастер Дилюк. Мы с Эльзером убрали праздничные украшения, как вы и просили. — Дилюк. — Нам нужно поговорить, Дилюк. (— Я люблю тебя, Кай, — растворяется в ночном воздухе, в переплетенных пальцах, тишине мыса Клятвы. — Мне очень жаль.) — Дилюк, на самом деле нет простого способа сказать это. (Я люблю тебя. Прости.) — Лжец!!! Ты гребаный лжец! — Предатель! — Ты... (Ему потребовалось десять попыток.) Вспышка синего. — Уходи, — Кэйа сидит, сгорбившись, за стеной льда, и звук, с которым мерзлая преграда идет сотней мелких трещин, вторит стону его разбитого сердца. Глаз широко распахнут и пуст, а лезвие меча сколото по краю: сегодня его клинок не сделал ни одного ответного выпада, служа только ради защиты. Он действительно никогда не мог пойти против Дилюка. — Уходи и никогда не возвращайся. Кэйа ничего не говорит и уходит.

***

Доска исчезла. Пески успокоились. Мир больше не шипит. Мир существует просто потому, что должен существовать.

***

Что ты приобрела? — Ничего. Что ты изменила? — Ничего. Что ты выиграла? — Ничего.

***

Доска исчезла. Пески успокоились. Архонт проиграла.

***

В промежутке между лежит момент осознания. Мокрая из-за дождя одежда липнет к телу. Стук в дверь его комнаты смешивается с рассветными лучами, просачивающимися сквозь сомкнутые веки, и частицами пыли, что плавают в туманных дорожках утреннего света. И тогда он думает: Есть что-то странное. Есть что-то странное... в этих узорах и завитках. (В Каэнрии можно увидеть только кусочек неба, говорит Кэйа. Только звездную пыль, просачивающуюся сквозь разлом, неизменную и неподвижную.) Есть что-то странное в том, как легко можно заставить крохотные мертвые частички двигаться в намеченном направлении, и все же... (Погребенные под землей грешники могут только надеяться мечтать об освобождении, как бы ни была велика цена.) Можно заставить крохотные мертвые частички двигаться в намеченном направлении, и все же останется то, что просто невозможно украсть... (Погребенные под землей грешники могут только надеяться мечтать об освобождении, как бы ни была велика цена. Убежать и разбить на мириады осколков это жестокое, неподвижное небо.) ...Это память, которую они несут с собой. Поэтому, стоит глазам Дилюка распахнуться, он вскакивает с мокрой постели и бежит к конюшне. Ему срочно нужно в город. Ему нужно в поместье Гуннхильдр. Ему нужно увидеть Кэйю и извиниться. Ему нужно сказать Кэйе, что он любит его... в пятидесятый и первый раз.

***

Тейват сошел с орбиты. Тейват давно бесцельно вращается вокруг своей оси, и фальшивое небо окружает его столь плотным кольцом, что уже неясно, движется ли он вообще. Тейват, затаив дыхание, смотрит на одинокий осколок, усыпанный звездами, зачарованно мчащийся по пути бесконечного циклического страдания. Есть что-то странное в его блуждании, в том, как легко можно заставить крошечные частички — нации, боги, животные, горы, океаны и люди — двигаться в намеченном направлении, и все же похороненную в земле память невозможно украсть. Она остается в истлевших рукописях, руинах и блуждающих по этой земле грешниках, в древе, корни которого расползаются под всем континентом, — в Архонте, устанавливающей доску между собой и миром, из любви ведущей войну на миллион фронтов, — там, где лежит пылающий ад. Огромное давление рождается тысячелетиями боли. И под действием этого давления и жара земля превращается в гранат. Архонт сидит на своем ледяном троне. Рядом с ней — чаша с зернами граната. Они красные, как свежая кровь, — все ради того, чтобы раз за разом пытаться разбить фальшивое небо. Что ты доказала? Преисполненная смертельной усталостью, она растягивает губы в печальной улыбке. Но отвечает со всей ледяной решимостью своего народа:

***

— Все.

***

На кухне — свежеприготовленный завтрак, коктейль из трех частей вина из одуванчиков и одной части игристого и корзина с перезрелыми, сочащимися сладким нектаром закатниками последнего осеннего урожая. В гостиной — кольцо бывшего инспектора Эроха над камином, награды Ордо Фавониус и портрет некоего Крепуса Рагнвиндра, знаменитого торговца и спасителя Мондштадта, с дорогой супругой. В кабинете — маска и плащ, Глаз Порчи и Глаз Бога, "утерянный" действующим Великим Магистром, переписка с благодетелем с северных земель ("Господин Альберих", "Господин Рагнвиндр", "фальшивое небо", "Херршер", "Хонкай"), кинжал, инкрустированный гранатами, и маленькая обшитая атласом коробочка, припрятанная на потом. В спальне — закупоренный флакон с маслом, затерявшийся где-то в простынях сомнительного качества любовный роман, и... Кэйа. Кэйа спит в кровати. Кэйа, на четыре года старше, на четыре года выше, на четыре года утонченнее, выдержаннее, как лучшее вино. Он капитан кавалерии. Он один из умнейших людей в Монде, острый клинок и холодный расчет, ловко скрытые под оберткой красоты и харизмы. Он претендует на звание самого завидного жениха Города Свободы. Довольно неловко, но первые два имени из этого списка вот-вот эффектно покинут его. Дилюк ставит завтрак и коробочку на прикроватный столик и ложится на кровать, мажа легкими поцелуями по короткой щетине, которая наверняка вскоре встретит свой быстрый и болезненный конец, пока комок одеял под ним не начинает двигаться, желая получить больше нехитрой ласки. — Доброе утро, — говорит Дилюк, прижимаясь щекой к теплой коже. — Я приготовил завтрак. Кэйа сонно мычит, утягивая его на простыни и залезая сверху, так что молодой хозяин оказывается зажатым между матрасом и очень привлекательным мертвым грузом. — ...Чему я обязан такой честью? Дилюк смеется и оставляет поцелуй в изгибе шеи Кэйи. — С днем рождения, Кай.