Разговор с Ван Гогом на ночь.

Хосок стоит в переходе, и щурясь от яркого солнца, она распевает арии Чайковского. Многие люди, с раскрасневшимися от мороза лицами, оборачиваются ей вслед и бросают колкие замечания. Снег забавно переливается на свету, немного режа глаза. Руки и ноги болят от долгого пребывания на холоде. Но она творит чудо и не может остановиться. Хосок поёт. Поёт, воспарив над этой жалкой, грязной землёй. Поёт, расправив свои тяжёлые, белоснежные крылья. Она поёт, наплевав на усмешки прохожих, поёт, чтобы снова завести. Какая, однако, глупость — завести среди зимы… Но ведт она ничего не потеряет, если попробует. Ведь правда? Юнги рядом лишь посмеивается, иногда отвечая тем «умникам». Она не распевает вокализы Рахманинова, лишь перебирая струны раскрашенного укулеле. У неё под пальцами «Звёздная ночь» Ван Гога, а в глазах — неподдельная искренность, сияющая на холодном солнце. У неё на лбу прописаны слова из всех опер, потому что именно с ней Хосок начинала все учить. У неё на лице веснушки и яркое «Я люблю тебя» из них же. Оно сияет мириадами звёзд во мгле. Юнги играет, Хосок поёт. Не это ли идиллия? Они, раскрепостившись на зимней улице, воспроизводят на свет нечто прекрасное, великолепное. Они, раздевшись перед бесчувственным фонарём, воскрешают то, что было убито, ещё в виде зародыша. Они создают музыку. И, черт возьми, им нравится! У Юнги тяжёлые ботинки, а ещё вечная одежда оверсайз и синяки под глазами. У неё шрамы на запястьях, напоминающие о вечной слабости и поцелуи-ожоги, оставленные Хосоком. У неё полное неумение скрывать эмоции, а ещё поддержка. Вечная забота, лишь иногда переходя черту. У Чон же вечные переживания и оперный голос, достающий до самых облаков. У неё вечные балетки и запах нежных полевых цветов, игриво сочетающийся с румянцем на щеках. У неё вечные волнения за лучшую подругу, которая стала ближе, чем казалось. У неё всегда с собой бинты и йод. А ещё снотворное. Они безумно разные, но удар у обеих поставлен