Разговор с Ван Гогом на ночь.

Чонгук слушает. Она всегда слушает, пытаясь забыть ту странную симфонию Шуберта. Слушает внимательно, не жалуя любых иноземных звуков. Чонгук слушает, чтобы понять, что делает не так. Чонгук слушает и ей уже становится тошно от самой себя. Какой глупой надо быть, чтобы спустя несколько лет стучаться с закрытую дверь? Чонгук смотрит и даже тогда слушает. Наблюдает и подмечает важные детали, но всё равно не слышит. Она видит листья, солнечный свет, частицы химикатов в лабораториях. Слушать и слышать — разные вещи. Кажется, она оглохла, раз не слышит ничего уже года напролёт. Она может увидеть, когда человек взволнован, когда напуган. Но она не может распознать всего лишь пару слов. Боже, за что ей это? Чонгук нюхает. Не вдыхает наркотики, но каждый вдох является чем-то вроде тетродотоксина. Она почти умерла. Но главное слово — почти. Она пока что жива и должна стараться. Но что дальше? Вот она старается, тратит все силы, а что дальше? Ей бы хотелось сказать, что счастье, и поставить жирную точку, но… Счастья не существует, также как и любви. Чонгук говорит. Каждое слово отзывается глухой болью где-то в сердце. Когда она говорит — не плачет. Ведь это вошло в привычку. Говорит и слушает. Подмечает неровности в голосе и исправляет их. Она почти стала роботом. Каждое движение отточено до миллиметра и вызубрено наизусть. Это как выпить таблетку: достать таблетку, проглотить её, запить водой. Всё дошло до автоматизма. Чонгук помнит. Почти все их диалоги, пропитанные любовью и чистой искренностью. Но искренностью ли? Может быть, это была очередная ложь, наполненная ядом лицемерия? Но она ведь помнит малейшие движения человека напротив. Помнит шрамы на запястьях, через которые выливалась боль и ненависть к себе, вперемешку с тёмной кровью. Помнит бездыханное тело, лежащее в поле одуванчиков. Помнит всё: — Чувствуешь горечь? Чувствуешь эту тишину? Да, мы говорим, но я буду молчать… А ты будешь ждать… Ведь будешь? — и чужие карие глаза заглядывают в её собственные. Пока ещё глупые, и не повидавшие жизни. Они были полны счастья и искрились звёздами. Сейчас потускнели, побледнели, стали очередными страницами сушёных книг. — Буду, — глупо отвечает, совершенно не понимая, что делает. Она не знала, а сейчас — помнит. Чонгук ест. Точнее пытается. Каждый кусочек пищи хочется выплюнуть и больше никогда не класть что-либо в рот. Никогда. «У неё вряд ли есть еда», — думает она, чувствуя боль в желудке. А так утешает маму: «Я поела! Смотри — вот пустые тарелки и контейнеры!». И ведь верят, а это значит, что она прекрасный игрок. О да, умение лгать ещё никуда не пропало. Она будет дальше врать, вонзая каждое слово в своё слабое сердечко. Чонгук ходит. Ходит в университет, на злосчастные пары, в магазин за хлебом, в аптеку за снотворным и на её могилу. Она ходит, и ей за это совестно. Чонгук совершенно ничего не слышит. Каждая минута, наполненная тишиной, отзывается где-то в мозгу глухим эхом. Чонгук не слышит и завязывает петлю вокруг своей шеи. Это единственный правильный выход, ведь она совершенно о-г-л-о-х-л-а.