Бамбук

      Зима на хребте Тяньгун накрывает мир белой вуалью — особенно в сезон Дождевой воды [1], — а лето такое жаркое, что изрядно осушало бы озера и многочисленные горные ручьи Цинцзин, если бы весь пик буквально не пронизывала сеть оберегающих заклинаний. Но даже так находиться под солнцем в самые жаркие дни — мучительно и тяжело. Очень резкий климат или банальное неумение Самолета писать.       Весна — лучшее время года здесь.       Шэнь Цинцю на самом деле в этот раз не заметил, когда снег успел сойти, а на деревьях набухнуть почки. Кажется, что три месяца прошли, как один день…       «Значит, я действительно был занят делом. Хорошо», — мелькает ленивая мысль, пока он сидит на постели и слушает щебет птиц на ветках за окном. На самом деле даже чересчур громкий, живой и энергичный.       Голова немного болит.       Стандартный утренний распорядок: подняться, умыться, выпить чаю (хотя бы его он научился заваривать и гордится собой). В самом начале, когда Шэнь Юань только переселился, то придерживался четкого расписания оригинального Шэнь Цинцю, объясненного Системой: встать, заправить постель, тщательно одеться, правильно заплести волосы, сесть за просмотр запланированных на день дел — до разблокировки функции «ООС», а потом продолжил следовать по инерции…       — Шицзунь, этот ученик принес ваш завтрак, — раздается звонкий юношеский голос, заглушаемый дверью. Стук в нее — аккуратный и сдержанный.       И когда Шэнь Цинцю открывает дверь, то ребенок предстает перед его глазами такой же — преувеличенно-серьезный. Чуть сводит брови к переносице («какой очаровательный хмурый росток») и ретиво вытягивает руки с деревянным подносом, при этом на щеках его медленно проступают слабые пятна румянца.       — Шицзунь…       — Твоя Нин шицзе сегодня не пришла сама? — Шэнь Цинцю опирается рукой о дверь, а вторую поднимает к лицу и тихонько смеется в рукав. За такой «защитой» ребенку видно лишь, как глаза его учителя щурятся до полумесяцев. Что, впрочем, равносильно, если бы Шэнь Цинцю не скрывал своего веселья вовсе.       Хотя ребенок все равно не замечает, потому что настойчиво опускает взгляд в землю.       — Нин шицзе готовится к утреннему занятию с шицзунем.       Потому что одежды на Шэнь Цинцю — нижние, а волосы — распущенные. Он изменил свой утренний распорядок на более привычный для «Шэнь Юаня», а не «Шэнь Цинцю».       «Бедный ребенок».       Мелькает мысль, что он немного скучает по голосу Системы. Как бы она это прокомментировала?       — Она просила этого ученика передать сообщение: «Пожалуйста, ешьте свой завтрак, шицзунь, и не забудьте, что сегодня конец раннего сюня [2]. Мы все с нетерпением ждем шицзуня в вишневом учебном павильоне».       Мальчик низко кланяется в конце этих слов — спешных, но произнесенных четко и без запинки, — буквально вталкивает в руки учителя поднос и убегает; все так же с ощутимо горящим лицом.       Свежий отвар без кунжутного масла и хрустящих овощей — пресный, как собственно вся повседневная кухня Цинцзин. Даже мясо не спасает его. Хоть бы немного соли? Шэнь Цинцю вздыхает и оставляет принесенное на столе, давая себе мысленный зарок съесть, но позже. Однако соевое молоко, добавленное к завтраку, он выпивает почти залпом.       Прежде чем приступить, наконец, к одеванию: превращению из растрепанного плохо выспавшегося для столь раннего подъема обычного человека в возвышенного бессмертного заклинателя. Для миллениала это что-то на грани фантастики, но Шэнь Юань уже прожил в этом мире больше одиннадцати лет. Он крутит в руках костяной гребень и пытается вспомнить те дни, когда только переселился и впервые столкнулся с необходимостью «привести себя в приличный вид». На удивление, воспоминание очень смутное. Вроде всплывает в голове, но как-то глухо, почти не вызывает чувств.       В гардеробе оригинального Шэнь Цинцю — минимум шесть слоев. Ткань с одной стороны нетяжелая, но ощутимая, расшитая простыми геометрическими узорами (у того к ним нежная любовь, очевидно) и защищающими от грязи и помятости заклинаниями. В ней не так жарко, как может показаться со стороны, но Шэнь Юань всегда испытывает стеснение в горле и в шагах. Он старался приспособиться и в конце концов смог. Потому что это подходящие одежды для уважаемого ученого с пика Цинцзин — колыбели знаний и четырех изящных искусств. Закрепившийся в чужих головах образ — уже трудно поколебать, все равно что сдвинуть с места хребет Тяньгун. И тут не имеет значения, что думает сам носитель этого образа… Шэнь Юаню нравятся широкие рукава и нефритовые подвески на поясе, цвет цин, который то ли зеленый, то ли голубой. Хотя, наверное, спустя одиннадцать лет он все же может сказать, что предпочитает более живой — зеленый…       Отражение в зеркале — и свое, и чужое. «Не принадлежащее никому», — в голове спокойная мысль. За спиной солнечные лучи через окно падают на пол яркими прямоугольниками, расчерченными тенями от ветвей и листьев яблони под стенами бамбукового дома. Шэнь Цинцю задумчиво проводит руками по волосам, собирая часть на затылке («сегодня, кажется, будет теплый день»), гуань в ладони — тяжелая («уже можно заменить зимние одежды на более легкие?»), а потом вдруг собирает все-все свободные пряди и ловко закрепляет в высокий хвост.       Рассматривает со всех сторон. Получается не так впечатляюще, как у Лю Цингэ, но хорошо — волосы Шэнь Цинцю более тонкие, гладкие и тяжелые. Если бы он не мыл их тщательно каждые два дня и не использовал целую кучу масел, те никогда не выглядели бы и на десятую часть столь красиво, как у Бога Войны.       Шэнь Цинцю хмыкает и оставляет гуань на столе. Тонкая шпилька из сандала — в качестве единственного украшения, и зеленая лента — спрятать пока что в рукаве.       Сегодня Шэнь Юань надевает всего три слоя.

***

      Ученики смотрят на него ошеломленными глазами, но Шэнь Цинцю лишь коротко кашляет и стучит костяшками по столу, привлекая внимание.       Минеральные краски не очень подходят для его затеи, поэтому к уроку Шэнь Цинцю при помощи старших учеников подготавливает акварель. И самое интересное для всех собравшихся в вишневом учебном павильоне любопытных глаз — соль.       — Мало кто знает, что соль можно использовать для рисования. Такой способ открывает новые возможности для творчества, прост, интересен и выглядит хорошо… Так что с того, что это нетрадиционная техника? Этот Шэнь считает, что результат стоит того, — Шэнь Цинцю улыбается маленькой улыбкой внимательно слушающим его ученикам. Весь вид последних говорит о том, что не просто мало кто, а никто не слышал о такой технике живописи раньше. И не мудрено, ведь она «пришла» к ним прямиком из современности.       Шэнь Цинцю опускает руки и взгляд на низкий стол перед собой — по поверхности раздается характерный глухой звук удара дерева о дерево, — где на листе бумаги рисует наглядный пример: прозрачный голубой смешивается с глубокой синевой, черный — с белым, еще немного мшисто-зеленого, и вот уже на бумаге — широкая темная река, а за ней — холодные очертания далекого горного хребта. Соль покрывает поверхность воды «льдом», а горы укрывает «туманом».       Шэнь Цинцю чуть хмурится, он изначально хотел использовать желтый («ах, ну теперь уже ничего не поделаешь»), но демонстрирует рисунок ученикам.       — О-о-о…       — Например, вот так. Хотя зимние пейзажи, разумеется, не единственное, что можно сотворить таким образом, — он небрежными движениями заполняет зеленым цветом другой лист и «рассыпает» по нему вереницу красочных пятнышек, которые крупные кристаллики соли превращают в цветы. Длинные широкие рукава подвязаны той самой зеленой лентой, обнажая запястья; это удобно, и почему Шэнь Цинцю не делал так раньше? — Соль хорошо показывает текстуру предметов. Она может помочь нарисовать то, что сложнее передать краской и уж тем более крайне сложно — тушью: мелкую-мелкую морось дождя или семена одуванчиков.       В этот раз картинка из-под руки Цинцю выходит ярче. Больше подходит для весны. Самые младшие из учеников не сдерживают восторга, когда вытягивают свои еще короткие шейки, будто так смогут разглядеть лучше — хотя и сидят впереди всех старших как раз для этого — или постичь какой-то «секрет» продемонстрированного, скрытый в самой обычной соли. Никакой магии — только сила природы. Шэнь Цинцю улыбается уголками губ беззастенчиво, прикрывая рот ладонью.       — Теперь этот мастер хочет, чтобы вы тоже попробовали. Никаких заданных тематик или ограничений. Это свободный урок. А этот Шэнь тут лишь для помощи, — он выразительно машет ладонью. — Хм, может, после мы проведем еще один, если будет интересно?..       Если бы у этих энергичных росточков были, например, собачьи уши, то на этих словах те бы встали торчком, потому что ученики с энтузиазмом принимаются за собственные материалы. Некоторые из них при этом явно настроены скептично, но все равно выглядят любопытными, когда перебирают соль и с тихим гулом переговариваются с сидящими по соседству.       Шэнь Цинцю смотрит на них и чувствует довольство. Он очень долго думал, чему может научить этих детей лишь он, как переселенец из другого времени и мира. Это первый такой импровизированный урок, но у Шэнь Цинцю их запланировано еще несколько. Он пересматривал учебные планы и составлял новые весь остаток зимы… с тех пор, как сюжет закончился, как конфликт с Тяньлан-цзюнем разрешился, как Система исчезла из его головы, а Му Цинфан перестал наведываться в бамбуковый дом каждый день…       Так вот… учебные планы! Видеть, что по крайней мере оправдал ожидания… это приятное чувство. И он, и настоящий хозяин пика Цинцзин довольно долго пренебрегали своими учительскими обязанностями. На урок, конечно, смогли прийти не все из-за его внеклассности, но половина от общего числа? Это чудесно.       Шэнь Цинцю, не видя, смотрит перед собой, погруженный в мысли, и рассеяно разминает правое запястье, прогоняя легкое ноющее чувство. Все-таки ему все еще непривычно использовать в качестве основной руки правую вместо левой, хотя в родном мире он и был практически универсален.       С задних рядов павильона слышится шум, и взрывается возглас:       — Покажи-покажи, как у тебя так получилось, шимэй?       Скрип стола, звон кисточек о задетую чашку с водой. И недовольное чье-то:       — Эй! Осторожнее! — слышится от того, через чей стол, собственно, бесцеремонно и перегибаются, чтобы разглядеть чужую работу.       «Какие активные дети», — Шэнь Цинцю думает с нежной привязанностью.       А сбоку доносится выразительный сухой смешок.       — Несерьезно, — говорит человек, который учит своих учеников, избивая их до беспамятства, а те при этом еще и выглядят благодарными за это. Хм, возможно, Шэнь Цинцю и правда не стоит столь критично судить?       — Горный лорд Лю тоже хочет попробовать себя в рисовании? — предлагает Шэнь Цинцю, разворачиваясь к еще одному зрителю его урока. Веселый взгляд с зелеными искорками выразительно опускается на стопку бумаги, краски и кисточки, невзначай оказавшиеся в какой-то момент на столе, за которым обустроился славящийся своим вспыльчивым нравом Бог Войны Байчжань. «Интересно, у кого из детей нашлись такое хорошее чувство юмора и бесстрашие?» — Тогда он может не стесняться. Или ему нужна еще одна демонстрация от этого мастера?       Несправедливо красивая смоляная бровь дергается.       — Смешно.       А сам Лю Цингэ откидывается назад и складывает руки на груди, невозмутимо следя, как другой мужчина — пока освободившийся от присмотра за детьми — устраивается по другую сторону и с чистой совестью стаскивает уже «чужие» материалы для рисования к себе. Почти моментально превращая просторную рабочую поверхность в маленький беспорядок.       — Если мастер Лю недооценивает рисование, то зря. Оно столь же эффективно расслабляет, что и медитация.       И в самом деле Шэнь Цинцю ловит себя расслабленным и почти напевающим мелодию под нос. Головная боль с утра проходит.       Вишневый учебный павильон — на западном склоне Цинцзин. На самом деле представляет собой простой, пусть и вместительный восьмиугольный помост с навесом на резных колоннах. Все открытые проемы затянуты полупрозрачными занавесями — вроде уединение для занятий, но при этом нет стен и чувства ограничения пространства, — легкая ткань взмывает внутрь от порывов ветра и мягко бьет по руке Шэнь Цинцю, пока тот рисует еще одну картинку.       В этот раз выходит использовать желтый. Много-много желтого и зеленого, разумеется, и на бумаге расцветает пион. Чем не весенний символ? Он показывает его Лю Цингэ.       — Вот так вот. А теперь добавим немного соли… — лепестки пиона становятся будто махровыми, нет четкого контура, хотя Шэнь Цинцю все же добавляет кончиком кисти несколько акцентов, тычинки и прожилки на листьях. Он со стуком аккуратно кладет кисточку вдоль листа и смахивает надоедливую прядь с лица. Ветер, тревожащий занавески, обдувает открытую шею, и это так хорошо. Без дополнительных халатов — пусть те и расшиты искусно, и радуют взгляд — намного легче, даже если длинные рукава Шэнь Цинцю ничем не украшены, а под ними можно увидеть лишь белый край нижних одеяний. Практически однотонная мягкая зеленая ткань с маленькими серебристыми листочками вдоль ворота и на шане [3], которые видно, когда падает свет.       Черные глаза его «шиди» напротив расширяются едва заметно, когда Шэнь Цинцю, наконец, смотрит на него прямо, а на самом лице появляется странное нечитаемое выражение.       Шэнь Цинцю подергивает уголками губ («мило», — думает он об этом лице), но в его голосе это не находит отражения.       — Так зачем бессмертный мастер Лю решил навестить этого Шэня сегодня столь рано? — мягкая вежливая интонация.       Расширенные зрачки резко сужаются, а их хозяин дергает плечом.       — «Шиди», — полуслышно.       — Что?       — Шисюну следует обращаться ко мне «шиди», — звучит немного не так уверенно, но взгляд, который посылает ему в ответ хозяин пика Байчжань, садясь ровно и опуская руки твердо на колени скрещенных ног, не оставляет сомнений в том, что в этом вопросе тот готов сражаться до конца. С тем самым упрямством, с которым раз за разом выигрывал самые сложные битвы.       «И проиграл лишь те, которые были — за меня», — чувство вины оседает в животе мутным осадком.       — Цингэ? — Шэнь Цинцю пытается играть нечестно.       — Цинцю, — ему отвечают невозмутимо и коротко приподнимают бровь.       «Это и правда нечестно», — Шэнь Цинцю вздыхает, опуская голову и плечи, будто нити перерезают. Кончики ушей теплеют.       — Мы ведь на публике… это неприемлемо…       — Тогда зови меня «шиди», шисюн. Не вижу проблемы, — Лю Цингэ пожимает плечами. Упрямый, такой упрямый. Шэнь Юаню «везет» на таких. — Ты ведь раньше так делал.       Шэнь Цинцю поджимает губы. Все «его» тело становится каким-то жестким и неудобным.       — Это «просьба» главы школы? Или кого-то из других повелителей пиков? Присмотреть за мной, — он рассеянно перекатывает кончиком пальца кисточку, опуская на нее взгляд. — Не стоило тогда беспокоить другого лорда, право. Уверен, ученики Байчжань не обрадуются, что ими пренебрегли ради столь незначительного дела, как присмотр за этим Шэнем, — он задумчиво прикусывает ноготь. Потом ловит себя на этом и останавливается. Старая привычка с юных лет, надо же.       Где-то на периферии сознания, когда Лю Цингэ после долгого-долгого внимательного взгляда открывает рот, Шэнь Цинцю ожидает, что тот оспорит его слова резко и безоговорочно — как ему свойственно, — но вместо этого тот внезапно поворачивает голову и обращает внимание на происходящее вокруг.       Ученики уже вовсю перешли от обсуждения к рисованию, хотя при этом не очень явно, но разбились на маленькие кучки, кое-где даже передвигая низкие столы для удобства: одни, руководствуясь более близкими отношениями, другие, чтобы иметь возможность переговариваться между собой на отвлеченные темы, еще одни — предпочитающие более молчаливую обстановку. Старшие безусловно помогают младшим, что очень радует Шэнь Цинцю.       Удивительно, но никто не стал обращаться к самому Шэнь Цинцю за помощью и разъяснениями. Или наоборот неудивительно? «Они не очень привыкли, чтобы их шицзунь отвечал на вопросы и уделял им внимание?..» — он чуть сужает глаза задумчиво. На чистом листе, не глядя, оставляет короткие заметки: «взять на себя несколько уроков?» и «организовать какое-нибудь общественное мероприятие?».       — Ты принял в этом году много учеников, — Лю Цингэ кивает головой и одновременно чуть сводит брови, будто видит в сказанном бесспорно положительную сторону, но при этом не уверен в причинах.       Шэнь Цинцю же целенаправленно хватает кисть и крутит между пальцев. Рукам неуютно пустыми. Их нечем занять.       — Это для лучшей социализации, — на усилившийся вопрос в чужих глазах, он тут же с охотой поясняет. — Все остальные мои ученики уже довольно взрослые, самому младшему из них сейчас — пятнадцать, и он вот-вот получит меч, а некоторые из этих новичков не достигли и десяти. Это достаточно чувствительная разница для детей. Очень полезно иметь столько надежных и опытных шисюнов и шицзе: для поиска защиты или помощи в вопросах, с которыми не подойдешь ко мне или другим шифу, потому что может быть некомфортно. Но более личные отношения и общение? Они складываются между сверстниками. Это важно для взросления. А кроме того…       Взгляд Шэнь Цинцю останавливается на юных росточках, что дополнили пик Цинцзин буквально на прошлой неделе во время весеннего отбора. Юэ Цинъюань присутствовал на нем скорее номинально (и они обменялись лишь приветствиями и долгим сложным взглядом), извинился и провел почти все время с родителями — благородными и имеющими то или иное влияние, — что прибыли со своими детьми в надежде, что последние станут адептами Цанцюн. Хотя из-за происхождения или денег никто из лордов не стал делать для кандидатов поблажек ни во время традиционного восхождении по ступеням от подножия Тяньгун к воротам школы, ни во время самого испытания отбора. Но так как никто из лордов также не стал препятствовать и ему, Шэнь Цинцю воспользовался возможностью отобрать подопечных. Все его ученики и в самом деле уже повзрослели, половина отбыла либо в вольное плаванье, либо в другие боевые школы (набираться опыта), либо на государственную службу в Имперскую столицу (Шэнь Цинцю очень горд ими всеми).       Шесть новых учеников. Трое из них — наследники знатных родов, еще одна — уже обрученная за генерала императорской армии, который недавно потерял любимую жену от болезни, но все равно нуждался в наследнике, дочь тоже известной фамилии. Прямо сейчас маленькая Лянь И [4] с цепким вниманием слушает Нин Инъин и следит за ее действиями, тщательно повторяя с собственными красками и кистями.       — Ее родители были очень непреклонны в том, чтобы их дочь училась именно на Цинцзин. «Четыре искусства для того, чтобы поддержать беседу с мужем и развлечь гостей», — сухо цитирует Шэнь Цинцю услышанное перед отбором. Он немного жалеет, что появился в главном зале Цюндин в этот раз. Обычно он, как и некоторые другие повелители пиков, предпочитал игнорировать встречи с родителями потенциальных адептов, пока те не приняты в школу, а о «просьбах» узнавать от Юэ Цинъюаня, который, к сожалению, того же себе позволить не мог. Школы совершенствования обособлены, но не избавлены от политики совсем. — «…боевые навыки излишни, просто совершенствования достаточно, чтобы сохранить молодость и красоту».       На суровое лицо Бога Войны Байчжань опускается тень. Он презрительно фыркает и сжимает пальцы на коленях крепче — это заметно. Как человеку, который столь сильно любит свою сестру, никогда не сомневается в ней и восхищается каждым ее достижением, ему неприятно слышать о ином отношении. И представлять себе вообще. Шэнь Юань вспоминает свою мэймэй и понимает…       — Чушь.       — Именно, — Шэнь Цинцю улыбается ему лучезарно.       Если бы не «настояние семьи», то девочка наверняка отправилась бы под опеку Ци Цинци. Хотя Шэнь Цинцю до сих пор удивлен, что последняя уступила ее практически без боя. Шэнь Цинцю даже сам пытался предложить отправить Лянь И на пик «Бессмертных красавиц». «Всем известно, что, хотя попасть на Сяньшу — это честь для любой девушки, однако это бесспорно боевой пик», — произносит немного неловко, понижая громкость, госпожа Лянь. — «А-И будет хорошей женой. Ну от чего ей защищаться?»       Собственно, и вторая его новая ученица отправилась бы на Сяньшу, если бы не ее столь редкие духовные корни, явно тяготеющие к стихии воздуха, с которым только у Цинцзин в Цанцюн — особые отношения. Хотя второй раз Ци Цинци уступала уже, чуть поджав губы (на самом деле выражение больше напоминало надутость, но Шэнь Цинцю никогда не произнесет этого вслух).       Хуахуа [4] — самая старшая среди новичков — пришла в Цанцюн буквально с улицы, как и ее собрат по условиям жизни, он же шестой ученик среди отобранных Шэнь Цинцю.       — Сейчас самое важное — правильно повлиять на их взгляд на мир. Никто не сможет подружить их между собой, если они априори несовместимы, но помочь найти точки соприкосновения? Пожалуй, — Шэнь Цинцю объясняет свой взгляд на ситуацию достаточно громко, но не беспокоится: заклинание тишины очень полезно для таких бесед, а те его старшие ученики, что умеют читать по губам?.. Они выросли более чем замечательными людьми. Многие далеко ушли от тех, кем были несколько лет назад.       Пик Цинцзин — пик преимущественно богатых и ранее не знакомых с трудностями детей. Это создает благодатную почву для формирования нездоровой среды соперничества и пренебрежительного отношения к тем ученикам, что не могут похвастаться своей семьей, если вообще ее имеют. Поэтому Шэнь Цинцю в этот раз и набирал учеников из разных социальных групп, и расположил на этом уроке их ближе к тем старшим, что могли дать соответствующий положительный опыт (как Нин Инъин, бойкая, умная и очень проницательная, как Шен Тяньцзинь [4], который в прошлом сам смотрел свысока на всех, кому «не повезло» родиться без золотой ложки во рту), а также между собой, исходя из первых впечатлений о их характерах. Это вовсе ничего не гарантирует, но стоит же с чего-то начать?       Лю Цингэ в какой-то момент его объяснений снова разворачивается к нему и смотрит молча, выглядя немного ошеломленным, что Шэнь Цинцю неловко смеется и все-таки прикрывает рот ладонью. Хотя — так как рукава подвязаны — это действие практически бесполезно.       Пальцы возобновляют теребление несчастной кисти, затылок будто стягивает.       — Это… впечатляет, — в конце концов звучит «вердикт», и невидимая хватка напряжения словно отпускает Шэнь Юаня, тот делает маленький вдох. — Не уверен, что могу понять все, ты все-таки слишком возишься с ними, — произносится полностью серьезно, и Шэнь Цинцю не сдерживает уже искреннего смеха, закатывая глаза, — но звучит как неплохой план.       Хозяин пика «Сотни битв», который признает своим учеником лишь одного из всех, кто на нем обитает, и все свое обучение сводит к простому «выходи против меня и покажи все, на что ты способен», в самом деле одобряет его план. Это заметно, что тот говорит с изрядной долей пристрастности к хозяину Цинцзин… нет, к нему лично, но Шэнь Юань это ценит. Правда.       Когда по склону холма разносится звон, оповещающий об очередном минувшем шичэне [5], Шэнь Цинцю ответственно поднимается на ноги, отрясает чистые полы одежд и хлопает в ладоши.       — Если уж господин Лю столь настойчив в своем желании потратить утро на этого Шэня…       — А ты сам хочешь, чтобы я ушел? — спрашивает Лю Цингэ в лоб.       — …то он может помочь ему немного с обязанностями. Я собирался посетить тренировки с мечом своих старших учеников, — Шэнь Цинцю смотрит ему прямо в глаза, улыбка его слегка прозрачная и неловкая, но открытая, он смотрит и делает еще один вдох, будто поддерживает сам себя («один маленький шаг за раз», — вспоминает он совет Му Цинфана). — Нет, не хочу.       Шэнь Цинцю — мастер отрицания. Но он пообещал себе исправиться. Одиннадцать лет лжи привели его лишь к плохому сну, постоянным думам об ошибках, самокопанию, чувству дезориентации и еженедельным (чаще дважды в неделю, но последний месяц он держится ровно) сеансам разговоров с хозяином пика Цяньцао.       Не говоря уже о более наглядных проявлениях.       Да и честно говоря… Лю Цингэ не тот человек, которого Шэнь Цинцю хотел бы в самом деле оттолкнуть. Тот такой твердолобый, гордый, но искренний и надежный.       — Все-все, вы можете отложить инструменты, — Шэнь Цинцю еще раз хлопает в ладоши, переводя внимание. — Урок окончен.       Удивительно, но обратившиеся к нему лица — будто цветки подсолнуха — почти все как один выглядят не облегченными, а расстроенными.       — Шицзунь… — подает голос один из младших, оглядываясь по сторонам в поисках одобрения, — этот ученик все еще не уверен, что полностью освоил новую технику. Он бы хотел потренироваться еще?       И словно порыв ветра подхватывает звучащий единым шумом гвалт.       — Да-да, шицзунь, мы можем остаться еще?       — Пожалуйста, шицзунь?!       — Шицзунь! — звонкий голос Нин Инъин перекрывает шум — остальные ученики тут же замолкают, следя за ней серьезными глазами, предоставляя ей полное право говорить за них, будто уверены, что у нее намного больше шансов повлиять на мнение Шэнь Цинцю. «Ах вы маленькие манипуляторы», — думает он, но так нежно. Он не может на них злиться.       Нин Инъин тем временем встает на ноги и коротко складывает руки перед собой в знаке уважения:       — Возможно, шицзунь согласится продлить урок еще хотя бы на половину шичэна? Он может продолжить общаться с шишу, пока мы, ученики, продолжим рисовать и не помешаем. Некоторые из нас не закончили свои работы, которые очень хотели бы показать шицзуню.       «Постой-постой, сяо Инъин, тебе не кажется, что эта фраза имеет странный акцент? Смысл урока со мной не в том, чтобы я просто номинально присутствовал. Этот Шэнь способен быть ответственным шицзунем! Больше веры в него?» — Шэнь Цинцю озадаченно трет точку между бровей и машет рукой перед собой.       — Это, конечно, очень хорошее предложение, но у других ваших шифу тоже есть планы занятий, и этот мастер не думает, что нарушение учебной дисциплины пойдет на пользу. Тем более для ваших новоявленных шиди и шимэй, — он кладет руку на плечо сидящего ближе всего ребенка и в итоге отказывает.       Разочарованные стоны слишком несдержанные, чтобы считаться приемлемыми, однако ученики не проявляют непослушания дальше. Нин Инъин коротко дует губы, вызывая у Шэнь Цинцю улыбку от воспоминаний о ее более детском поведении, но по итогу отдает еще один ровный поклон и выпрямляется с живым блеском в глазах:       — Да, шицзунь!       Тем не менее, Шэнь Цинцю постукивает пальцем по подбородку, пока павильон наполняют шорох от складываемой бумаги и скрип сдвигаемых на место столов:       — Но, если вы так горите энтузиазмом… — произносит он, наконец, выдерживая паузу, и буквально слышит навострившиеся уши учеников, — давайте вы пока продолжите обычную учебу, а этот мастер подумает над другим таким занятием? Мы все можем нарисовать что-нибудь при этом в свободное время, чтобы потом показать остальным?       Ответный радостный гул будто наполняет павильон звоном и согревает сердце Шэнь Цинцю.       Дальше все собираются с большей живостью, пока Шэнь Цинцю опускается обратно на место напротив Лю Цингэ: Бог Войны сидит, уперев подбородок в опирающиеся о стол локтями руки, и просто наблюдает.       — Наседка, — припечатывает внезапно тот, и Шэнь Цинцю буквально давится кашлем.       — И вовсе нет!       Лю Цингэ усмехается.       Мужчина невпечатленно прослеживает, как чужая рука коротко ударяет костяшками по столу, а тонкие брови сходятся к переносице. Шэнь Цинцю фыркает, буквально не заботясь о приличиях в силу возмущения, переворачивает ладонь и резко проводит пальцем по поверхности черту.       — Возьми свои слова обратно.       — Нет.       Те же пальцы вновь откидывают волосы с лица, а сам их хозяин решает, что просто прав и не должен ничего доказывать. Потирает кончики, чуть морщась от сухого звука, отличающегося от трения кожи о кожу. Рассеянно вертит ладонь со всех сторон перед глазами и сгибает-разгибает пальцы. Даже спустя три месяца он иногда чувствует легкий дискомфорт, когда осознанно концентрирует внимание на отсутствующей конечности. Вся рука от локтя — протез из светлого яблоневого дерева, который издали не отличишь от настоящей, да и вблизи древесина не слишком отличается по тону от его кожи. Конечно, «рука», расписанная густой вязью заклинаний и сложных массивов, ощущается и работает прекрасно, но все же диссонанс в голове Шэнь Цинцю происходит.       Он вздыхает беззвучно, складывая разбросанные по столу листки бумаги. И поднимает взгляд, когда возле него останавливаются несколько из старших учеников.       — Шицзунь, позвольте, мы отнесем во внутренний учебный класс и ваши инструменты.       — Этот мастер выглядит беспомощным? — Шэнь Цинцю хмурится.       — Вовсе нет, — тут же звучит без сомнений, юноши даже не ведут бровью в ответ на цепкий взгляд. — Наши занятия лишь после обеда. Мы собирались остаться здесь и немного помедитировать перед этим, поэтому все уберем.       Шэнь Цинцю чувствует легкую вину, что ранее столько категорично отказал в просьбе продолжить урок, но он правда еще не запомнил все расписания и тонкости обучения каждого из своих учеников. Уложить все в единую систему и отладить механизм сложно, когда относился к нему халатно долгие годы.       — О…       Лю Цингэ, в конце концов, не выдерживает и стремительно вскакивает на ноги.       — Да просто оставь уже это им и пойдем, — он отбирает у Шэнь Цинцю всю стопку, не особо заботясь о помятых краях, без лишних сантиментов вручает юношам и небрежным движением тянет Цинцю прочь. — Ты разве не собирался пригласить меня на тренировку?       «Вообще-то я имел в виду немного другое».       Тот может только моргать и к удивлению присутствующих (или те совсем не выглядят удивленными, странно) подчиниться, поднимаясь легко, но все равно немного больше перенося вес на правую ногу. Все-таки к «отсутствию» левой он тоже еще не привык. Почему-то от столь бесцеремонных чужих действий последние нити напряжения отпускают тело, делая Шэнь Цинцю легким и желающим, как прежде, дразнить и незлобно «тыкать» Лю Цингэ, получая больше таких любопытных реакций.       До того, как другой узнал, что настоящего Шэнь Цинцю давно нет.       После того, как Шэнь Юань почти умирает под Майгу и просыпается в пещерах Линси… он делает две важные вещи, которые должен был сделать еще давно: впервые по-настоящему говорит с Бинхэ и рассказывает горным лордам Цанцюн правду о себе.       — Да, шиди.