Бамбук

      Несколько дней спустя.       Шэнь Цинцю завален делами пика по уши.       Учебные планы, пиковые отчеты, хозяйственные и учетные книги, потому что квартал подошел к концу, просьбы от учеников, доклады с ночных охот, сообщения из внешнего мира, письма от других пиковых лордов: официальные и небрежно написанные на первом попавшемся чистом клочке бумаги с завуалированными и не очень справлениями о его самочувствии, просьбами объяснить что-либо («Шэнь шисюн, ты знал, что демоны Ша Хуалин нападут на Цюндин?») и приглашениями на чай — письма непосредственно с Цюндин (от главного ученика Юэ Цинъюаня, строго официальные, краткие и точные, только по делу).       У Шэнь Цинцю нет времени на чай.       А отвечать на «просьбы объясниться» — самое тяжелое.       «Шисюн знал, что ужасный пожар семь лет назад уничтожит урожайные поля в деревне у подножия Тяньгун?» (Откуда, в этот год Ло Бинхэ находился в Бездне, роман был сосредоточен на его выживании там.)       «Цинцю шисюн знал, что трое учеников с Цюндин и трое учеников с Сяньшу в прошлый Цюфэнь [1] погибнут на ночной охоте около Сюаньхуа [2]?» (В это время Шэнь Юань слонялся по Пограничью, выбравшись из-под земли в растительном теле. Он едва ли мог что-то вспомнить, когда сюжет уже так сильно поменялся. Он виноват?)       «Этот Шэнь знал, что древний темномагический культ ранее объявится в Императорской столице? Наши шиди с Цзуйсянь и Шуанцзян [3] могли бы избежать серьезных травм». (Такое вроде действительно мимолетно упоминалось в романе?.. Ох, он не помнит. Он не может сосредоточиться.)       Одни вопросы «нелепее», но проще других.       «Ты знал, что твой ученик демон?»       «Ты знал, что случится в ущелье Цзюэди?»       О последнем его уже спрашивали, и он уже отвечал.       Честно и не смягчая ущерб для себя. Он понимает недоверие и сомнения. Кому-то постороннему трудно поверить, что существовала некая Система в его голове. Если бы не легендарный меч с пика Ваньцзянь, обличающий любую ложь, Шэнь Юань даже не стал бы впрягаться в попытку все объяснить.       Ло Бинхэ ему поверил на слово. Шэнь Цинцю знает, что некоторые из «его» шиди тоже поверили бы, однако…       Обвинений не звучит прямо, но Шэнь Цинцю с каждым таким «письмом» чувствует себя немного более больным. О некоторых вещах он в самом деле знал. Он мог подумать лучше? Приложить больше усилий, чтобы избежать их или хотя бы смягчить последствия?       Лю Цингэ был бы тем, кто поверил ему без всякого меча, Шэнь Цинцю уверен.       Отложив очередное такое письмо, подкрепленное в конце предложением заглянуть на ранее всплывший уже в памяти пик Цзуйсянь, он поднимает руки к вискам и растирает их, потом упирается кончиками указательных пальцев под глазами и ведет к уголкам — под ними у него, наверное, вновь слабые темные круги, никак не удается отоспаться, — прежде чем подняться на ноги и пройтись по дому.       «Немного хорошего алкоголя делает жизнь чуточку проще, шисюн», — повторяется в уме доброжелательное напутствие от шального, будто вечно легкомысленного лорда. Шэнь Цинцю качает головой, фыркая под нос.       Если бы все было так просто.       Не то чтобы он избегает ответственности или не может ее принять, Шэнь Юань уже три месяца почти не вылезает с Цинцзин, потому что не знает, как себя вести. Если он встретится с людьми не через чернила на бумаге, а лицом к лицу? Что говорить? Как реагировать? Людьми, которые теперь знают его тайну. Сюжет закончился и больше нет подсказок.       Шэнь Цинцю опирается рукой о дверь и сжимает ее в кулак, пережидая короткий приступ головокружения.       Эта неизвестность, которая обычное явление в нормальной жизни, вдруг пугает его до дрожи, когда «сюжет» уже закончился.       Ученики ничего не знают и не узнают — слишком большой риск утечки информации за пределы школы. Но все-таки иногда он ловит себя на вопросе, честно ли это? Даже если сейчас большая часть учеников фактически знает лишь Шэнь Юаня в качестве учителя, следовало бы возвести на склоне, где похоронены некоторые предыдущие лорды пика Цинцзин и ученики, алтарь для оригинального Шэнь Цинцю. Зажечь фонари и воскурить благовония под виднеющимся среди качающегося бамбука небом.       «Система сказала, что мне не стоит беспокоиться о том, что случилось с [ним], потому что [он] бы все равно умер в этой версии мира», — Шэнь Цинцю опирается плечом, останавливаясь в проеме открытой двери, рассеянно скользит взглядом по узкой кровати у стены, заправленной выцветшим покрывалом, по причудливо ложащимся на пол и стены насыщенно-оранжевым пятнам заходящего солнца из решеченного окна, машинально отстукивая кончиками пальцев по косяку.       Как там было…       [Если есть один исход события, то есть и противоположный ему, пользователь ведь знаком с теорией вероятности? Хотя у события «отклонение ци» существует несколько исходов, в данном мире уже случился один конкретный].       «Это грустно, если подумать: Шэнь Цзю так старался выжить, но его желание в итоге ничего не значило. И почему? Потому что законы мироздания говорят, что просто обязан существовать мир, где он умрет, несмотря на все усилия? Так это выглядит? И где здесь справедливость?»       В комнате, кажется, все осталось неизменным, будто и не прошло восемь лет. Стопка аккуратно сложенной ученической формы на стуле. В шкафу, наверняка, если Шэнь Цинцю сейчас откроет, найдется еще парочка таких комплектов — запасных. Повседневной бело-зеленой с простым изящным рисунком. Потому что на Конференцию ученики в тот день отправились в более парадных одеждах, и Ло Бинхэ, как непосредственный участник, разумеется…       Тук-тук-тук.       Звук дерева о дерево.       Шэнь Цинцю вздрагивает и отдергивает руку, выпрямляясь.       «Ну вот, я опять пришел сюда».       Он осматривает старую комнату Ло Бинхэ, в которой тот жил в своей юности на Цинцзин. Нин Инъин сказала, что некоторые ученики после смерти Шэнь Цинцю хотели выкинуть отсюда все вещи, да и она сама была почти согласна, но потом отговорила их.       Вздох.       Солнце слепит, и приходится прикрыть глаза ладонью.       На столике даже сохранилась вытащенная ленточка — зеленая с серебряной вышивкой по краю, — одна из тех, которыми при разных забавных и неловких ситуациях делился с учеником Шэнь Цинцю.       Может, Шэнь Цинцю стоит позволить кому-то из учеников поселиться в комнате? Это действительно облегчило бы его быт. В конце концов, это нормальная практика, и только Шэнь Цзю, став лордом, запер комнату и отказался от идеи.       В деревянной коробочке еще несколько свернутых лент, рядом — расческа, безделушки с фестивалей, как бумажные золотые рыбки и алые журавлики, не до конца доплетенный браслет из семян лотоса, простые деревянные шпильки, потому что тогда его ученик еще не носил гуань…       В комнате Ло Бинхэ не так много вещей, но она маленькая и какая-то уютная.       Шэнь Цинцю разворачивается и решительно запирает дверь.       Нет, это плохая идея. Он будет сравнивать и вовсе не уверен, что сравнение не обидит того ни в чем неповинного ученика, которого он попробует пустить в свой дом. Да и придется привыкать к чужому в своем личном пространстве. Как тут угадать? Его ученики милые, но жить бок о бок — это совсем другое. Нет-нет-нет, Шэнь Юань — старый прожженный хикки. Несчастный ученик получится.       Ужасный, вопиюще грубый хлопок входной двери прерывает его мысли и мгновенно развеивает меланхолию. Как же иначе, когда кое-кто опять забывает о всяких манерах.       — Лю шиди, — он старательно делает ударение на каждом слоге, недовольно складывает руки на груди и сводит брови, — если только ты вновь сломал дверь в мой дом, то я заставлю тебя чинить ее собственными руками. А не просить этих бедняг с Аньдин.       Лю Цингэ тоже хмурится в ответ, сталкиваясь буквально с порога с гневом хозяина бамбукового домика, но для него это естественная реакция почти на все. Тем не менее он бросает взгляд на собственную ногу, почти ступившую в пределы основной комнаты, размышляет несколько мгновений, колеблясь, еще больше хмурится, потом решительно разворачивается, возвращается к двери и на пробу открывает-закрывает. Петли издают жалобный скрип и, когда дверь чуть приподнимают, со щелчком возвращаются в правильное положение. Теперь дверь легко закрывается туда-сюда, а Лю Цингэ удовлетворенно возвращается обратно к Шэнь Цинцю.       — Все в порядке.       Зеленые глаза смотрят с невпечатленным недоверием: «Тебе просто повезло, мои двери, знаешь ли, никогда не предназначались, чтобы иметь дело с невоспитанными Богами Войны».       — Прости, я забываюсь.       Тот самый «невоспитанный Бог Войны» будто может читать мысли Шэнь Цинцю или, что вероятнее, просто слишком хорошо его знает, потому что подобная сцена происходила уже не раз со времен их знакомства. Не то чтобы Шэнь Цинцю смог бы заставить другого что-то сделать силой… Но, эй, каким-то образом все равно работает?       И Шэнь Цинцю ничего не может сделать против этого угрюмо-честного извинения. Ему даже кажется в залитой солнцем комнате, что уши мужчины чуть-чуть окрашиваются краской стыда.       «Шиди-шиди-шиди, прекрати быть столь милым, это нечестный прием, чтобы сбавить мой гнев».       Шэнь Цинцю прикрывает рот рукавом и качает головой, его взгляд смягчается.       — Тебе стоит извиниться перед учениками Аньдин, которые вечно чинят двери, сломанные тобой. И не говори, что это их работа! — он вскидывает руку, и Лю Цингэ издает пыхтящий недовольный звук, но послушно закрывает рот. Шэнь Цинцю опускает ладонь обратно, на самом деле ему очень не хватает сейчас веера, чтобы привычно скрыться за ним. — Шиди пришел за чем-то конкретным? Или просто соскучился по этому Шэню?       Он разворачивается, полы зеленых одежд — мягкий нежный цвет, как у молодых побегов — задевают ножки кресел, мимоходом останавливается у полки с книгами и снимает на стол чашки.       — Надеюсь, не потому что у него хроническая аллергия на целые двери? — все-таки не может удержаться от еще одной подколки. Ладно-ладно. Он больше не будет.       «Не закатывай глаза, шиди, ты ведь уже знаешь, что я невыносим».       Не будет. Честное слово.       Налить в чайник воду из небольшой емкости возле окна. Солнце — выжженное, контрастное, такое насыщенное. То ли янтарное, то ли как оранжевые всполохи огня, то ли будто ржавчина растекается по металлически синему небу, что глаза болят немного, если честно. Очень резко обозначает на полу тени от мебели и самого Шэнь Цинцю.       Такие вечера не каждый день бывают на Тяньгун.       Лю Цингэ складывает руки на груди и поднимает подбородок.       — Спарринг.       — Серьезно? — Шэнь Цинцю недоверчиво оборачивается, опускает чайник на стол и наклоняется сверху над ним, «обнимая» в ладонях. — У шиди нет свободных старших учеников? Уверен, они предложат более достойный уровень, чем этот Шэнь, — ивовые глаза слегка щурятся в улыбке. — Тренировки два дня назад было уже достаточно, чтобы размять меня.       На красивом хмуром лице Лю Цингэ появляется презрительное выражение — «ты ведь шутишь?», — а потом оно сменяется крайне решительным. И он так и не опускает руки.       Это слишком остро воскрешает в памяти последнее посещение Лю Цингэ бамбукового дома.       — То была детская возня. Твои цыплята слишком холеные. Пригласи их посмотреть — им нужно больше примеров и тренировок.       «Я не наседка», — Шэнь Цинцю чувствует, как дергается бровь, и в самом деле испытывает желание встать и кое-кого поколотить.       — Шиди, кажется, забывает, что Цинцзин — дом ученых, — он вздыхает терпеливо, пальцы рассеяно скользят по керамическому боку чайника, вырисовывая невесомый узор из ци; яблоневое дерево внезапно так хорошо сочетается с его древесными духовными корнями, что Шэнь Цинцю теперь ощущает циркуляцию ци легкой, как дышать. — Мои ученики осваивают в первую очередь науки и искусства, меч для них — последний способ решения проблемы.       — Словами монстров не победишь.       — Мечом мир не построишь.       Шэнь Цинцю складывает руки на груди, выпрямляясь — зеркальное отражение чужой позы.       Он чувствует, как ерошатся его «перья».       Только потому, что деятельность Цинцзин в основном связана с головой — к ней почему-то позволяют себе относиться снисходительнее. Этот Шэнь не в первый раз сталкивается с подобным восприятием. И откуда такое отношение к слову «искусство»? Как к праздной забаве. Это вовсе не так просто, иначе каждый мог бы взять кисть и нарисовать Мону Лизу.       Шэнь Цинцю чувствует праведное возмущение, когда слышит подобное. И трудно удержать желание «укусить».       Но в этот раз он быстро смягчается, опускает плечи и руки — ничем не скрепленные широкие рукава прячут их до кончиков пальцев — и даже издает позабавленный смешок. Такой детский спор. Со стороны они, наверное, выглядят глупо.       Вот и Лю Цингэ осекается, фыркает, и складка между его бровей слегка разглаживается.       — Точнее мир построишь, но какой он будет? — с легкой забавой в голосе, Шэнь Цинцю оставляет воду в чайнике доходить до нужной температуры, начертанная на боку пальцами печать буквально невидима, поразительная техника в области искусства изготовления талисманов, но работает же. — Да и даже некоторых неразумных монстров можно приручить.       На это он слышит лишь сухой снисходительный смешок.       — Предпочитаю не рисковать, что мне откусят голову. А тебе однажды могут.       «Такой простой шиди», — нежно. — «Такой бесхитростный».       Шэнь Цинцю улыбается, хотя, наверное, в пол-оборота со спины его улыбку не видно.       — Шиди волнуется?       На письменном столе у него самый настоящий бардак. Бумаги, бумаги, бумаги. Так много иероглифов, что они уже расплываются перед глазами. Его собственные — чересчур старательно выведенные и чуть наклонены влево. Удивительно, почерк Шэнь Цзю в старых документах — почти идентичен, только более «быстрый» и плавный.       В планах занятий оригинального хозяина тела на самом деле много неформальных комментариев и заметок по отдельным ученикам (сильные и слабые стороны, где отойти от плана, а где дополнить специально). Краткие, вдумчивые «мысли вслух». Шэнь Юань чувствует ошеломление, когда, наконец, читает их.       — Мои ученики изучают четыре основных искусства [4], стратегию и тактику, — произносит он вдруг, — аналитическое мышление, математику, историю, этикет, все то, что позволит им чувствовать себя уверенно среди традиций и устоев консервативного светского общества, потому что Цинцзин не то место, где ученики чаще остаются заклинателями. Но при этом им дозволены любые виды искусств, которые им нравятся, классические или нет, любые хобби и увлечения, умение свободно и самостоятельно мыслить. Я хочу, чтобы они могли не просто устоять, но иметь свои личные границы, индивидуальность и отстаивать их.       Шэнь Цинцю эмоционален, вовлечен и предвзят. Голос сам собой приобретает взбудораженные громкие интонации, потому что это те мысли, которые не оставляют его в последнее время. Когда он действительно взялся за то, чтобы быть для детей на Цинцзин тем, кем назвался — учителем. Это гудит в его груди, ему нужно кому-то это сказать.       Лю Цингэ смотрит на него — и его глаза заметно расширенные, непривычно пораженные. Он молчит, но Шэнь Юань чувствует долгожданное облегчение.       — Шиди… — он опускает голову, пряча выражение лица, от этого еще больше прядей волос рассыпается из его неуклюжей попытки забрать их все наверх одной шпилькой, у него не особо получается справляться с прической без гуаня. — Может, этот Шэнь не любит сражения? Не любит насилие? Мир во всем мире и прочее-прочее в таком духе?       — Все люди в твоем мире такие? — внезапный грубовато-хриплый вопрос заставляет вздрогнуть, лицо Лю Цингэ приобретает странное нечитаемое выражение, будто он присматривается к нему, пытается увидеть, кто там внутри сидит.       — Какие? — Шэнь Цинцю, защищаясь, вновь скрещивает руки на груди, не оборачиваясь. — Блаженные? Наивные? Нет, это просто я слишком мало выходил из дома. И не видел зла. Не думай, что я пекусь о каждом. Я не так наивен, — он сводит брови и поджимает губы, глядя неудобно из-за плеча, зеленые глаза горят с легкой тревожной интенсивностью. — Беды постоянно случаются в мире, я бы не спал спокойно по ночам, если бы так беспокоился, но если можно выбрать между мечом и словом? Почему бы не выбрать слово?       Вещи, с которыми Шэнь Юань столкнулся только в этом мире: насилие, рабство, несправедливость, бедность, убийства ради забавы, право «сильнейшего», интриги, обманы, стоящие жизни — а до этого он счастливо жил в собственном Ла-Ла Ленде. Хм, может, стоит рассказать ученикам эту «сказку» [5]?       Шэнь Цзю на самом деле очень хорошо разбирался в том, как устроен мир и чего от него ждать, но все же он был слишком полон внутренней горечи и обиды. Шэнь Юань же может привнести что-то из современных взглядов?       А еще Лю Цингэ не проходит вглубь дома. Все так же стоит на «пороге».       Шэнь Юань замечает и это.       Шэнь Юань не святой. Он эгоистичен, легкомыслен и ленив, и между «сложным» и «простым» почти всегда предпочтет второе. Но при этом совесть… Вечный камень преткновения. Совесть и эгоизм так плохо сочетаются между собой. И почему после всех «сюжетных» событий — сложных, неприятных и тяжелых для слишком многих людей, — он особенно остро осознает ее наличие? Мог же как-то скрываться одиннадцать лет? И даже сбросить Ло Бинхэ в Бездну «ничего» не помешало? Позволить нападению на Конференцию просто случиться, как оно есть? Му Цинфан сказал, что ценить свою жизнь — абсолютно нормально. И у человека нет никакой обязанности всех спасать, даже если он знает. Его могут осудить или не понять другие, но… это выбор, на который должны быть силы и ресурсы: физические, эмоциональные, да хоть материальные.       Шэнь Юань же думает, что это слишком сложный моральный вопрос. У него нет ответа.       Он только знает, что правильно сделать сейчас.       Потому что вместе с недоверием на чужом лице — беспокойство. Не такое, как у «нормальных» людей с «нормальными» социальными навыками (хотя откуда Шэнь Юаню об этом знать?), а хмурое, будто проложившее тени под внимательным цепким взглядом и проступившее в крепком сжатии челюсти. И в языке тела, когда мужчина неуловимо подается корпусом вперед, потом вновь выпрямляется и, кажется, не находит себе места лишь сильнее. Шэнь Цинцю действительно… знает его.       Это беспокойство невыносимо.       — Шэнь Цинцю, сколько еще ты собираешься здесь сидеть?       — И тебе здравствуй, шиди, — Шэнь Цинцю не поднимает головы от того места, где сидит на полу среди громоздких стопок книг, которые неряшливо заполонили главную комнату бамбукового дома, и читает одну из них, скользя пристальным интенсивным взглядом от строки к строке. — Этот мастер не уверен, что правильно понимает проблему. Этот Шэнь кому-то мешает, занимаясь своим делом?       Не менее интенсивный хмурый взгляд Лю Цингэ можно потрогать руками, но Шэнь Юань чувствует его затылком. И это неудобно.       — Тебе не нужно учить своих учеников? Ты бросил их уже на целый месяц.       — Мои ученики провели без этого мастера пять лет, не думаю, что один месяц они заметят, — улыбка Шэнь Юаня ироничная и прозрачная, как белый свет из окна снаружи, где мир похоронил под собой снег. Краски будто стерлись из него напрочь. Он наклоняет голову еще ниже к самым страницам и утомленно ерошит волосы на затылке — те ощущаются грязными и неприятными.       Бамбуковый дом, наверное, впервые столь запущен. Пол грязный и холодный, книги, свитки и листки бумаг, неаккуратно лежащие тут же «под рукой» кисти и прочие инструменты для письма. Книги с полок дома и из библиотеки Цинцзин — это единственное, что «хозяин» дома регулярно требует у учеников сейчас. И не особо возвращает, очевидно.       Ну и что такого?       Еду они приносят сами, хотя никто не просит. И он же ест ее, нет? Когда хочет. Хотя грязную посуду тоже почти не возвращает, составляя на столе. И регулярно контактирует с «беспокоящимися» Нин Инъин и Мин Фанем. Вот, посмотрите, он жив и здоров. Отстаньте от него.       Но у некоторых напрочь отсутствует чувство такта — они просто заходят в чужой бамбуковый дом (даже если он не собственность Шэнь Юаня, но уж точно и Лю Цингэ не принадлежит), как к себе домой.       И даже если дом пахнет не бамбуком, и мятным маслом, и сладкими нотами вербены, которые знакомы любому, кто тут хоть раз бывал, а горьким запахом много раз оплавившихся свечей, пыли, несвежим постельным бельем и невыносимо крепким черным чаем (что поделать, если в этом мире нет кофе?)… Что такого? Шэнь Юань просто хочет, чтобы его немного оставили в покое.       Но почему-то люди в этом мире, похоже, не понимают таких простых вещей.       — Разве не ты сам пекся, что «они еще дети, которым нужно личное внимание»?       Ох, Лю Цингэ. Такой прямолинейный, такой твердолобый и упрямый, самоотверженный и до чертиков преданный. Как собака.       — Скажи, может, Лю шиди тоже влюблен в меня? — Шэнь Юань внезапно поднимает растрепанную голову, насмешливо изгибает бровь и произносит в раздраженном порыве, книга, на которой он теряет всякую надежду сосредоточиться, остается открытой под его рукой. — Иначе почему он так отчаянно пытается позаботиться об этом Шэне?       Вопреки ожиданиям взгляд, которым Лю Цингэ после этого одаривает Шэнь Юаня, такой, что тому мгновенно становится тошно от собственных слов.       — А ты считаешь, что, чтобы заботиться о тебе, нужно хотеть чего-то взамен? — взгляд не презрительный и не брезгливый, как когда он «его» еще ненавидел в пещерах Линси, но лучше бы был таким, чем это внезапно жесткое обиженное выражение, будто Шэнь Юань попал и попал очень метко. — Тогда ты сам, переживая обо всех и вся без всякого здравомыслия, чего ждешь за свою «заботу»? — произносит Лю Цингэ сухо.       А потом покидает Шэнь Цинцю одного и отправляется за пределы Цанцюн на охоту длиною в полтора месяца.       — Не наивный. Настоящий, — доносится все-таки легкий искренний ответ из-за спины. Лю Цингэ не заставляет свои слова звучать как лесть или как утешение. Просто как факт, который очевиден и прост.       Шэнь Цинцю выдыхает.       Яркий кипящий цвет солнца заливает дом, топя пол и мебель в ослепительном красном золоте, и будто самого Шэнь Цинцю с головы до ног.       А еще Лю Цингэ — его лучший друг. Да, стоило его вновь увидеть спустя полтора месяца, как это первая мысль, которая вспыхивает в голове. И в груди сразу разливается такое пушистое тепло и одновременно на кончике языка зудит необходимость…       Шэнь Цинцю порывисто оборачивается.       — Шиди, я должен извиниться… Ах…       Несчастная шпилька в волосах не выдерживает и все-таки выпадает, рассыпая волосы Шэнь Цинцю свободно по плечам и заставляя пораженно замереть на месте, падает на пол.       Или упала бы, если бы Лю Цингэ не успел ее подхватить, оказываясь внезапно так близко, на расстоянии шага.