Бамбук

      Когда дверь бамбукового домика открывается, со скамейки у дерева тут же поднимает голову ученица в светло-зеленой форме и бойко вскакивает на ноги.       — Шу-сюн, ты занял много вре… ой, — чтобы в следующее мгновение неловко споткнуться о собственные ноги и прикрыть рот ладонями, разглядев рядом с вышедшим юношей высокую фигуру в характерных изумрудных цветах. — Шицзунь!       Шэнь Цинцю, встречая округлившиеся глаза одной из своих учениц, зажимает нижнюю губу между зубами, чтобы сдержать маленькую улыбку.       — Сяо Лин [1], — мягко несерьезно выговаривает, — осторожнее, ученица не смотрит под ноги?       От звучания собственного детского прозвища, слишком укоренившегося на Цинцзин, из уст своего учителя щеки «Сяо Лин» слегка нагреваются, а потом она складывает руки на груди и сердито сдувает прядь волос с лица. Бамбуковый шест в ее руках, придерживаемый локтем, упирается ей в висок, другим концом прочерчивая линию по пыльной дорожке.       — Шицзунь дразнится. Эта Лин-эр давно не такая неуклюжая, какой была.       И Шэнь Цинцю улыбается гордо.       — Этот мастер знает, — и улыбается еще больше, потому что эффект мгновенный — ученица расцветает, как цветок после дождя. Этим детям Шэнь Цинцю так мало нужно, в самом-то деле.       Сяо Лин опускает руки, перехватывая шест и чуть прокручивая в руках, воодушевляется и с интересом уже смотрит на Шэнь Цинцю и на другой росток, что выглядывает из-за его спины, неся все тот же поднос, и неловко мнется.       — Я пригласил шицзуня на обед в общий зал, еда с кухни ему не очень по вкусу.       — О-о-о! Шицзунь пойдет с нами? Наконец-то, Нин шицзе будет счастлива!       «Откуда такой энтузиазм, юная мисс? Я ведь ничего не сказал о том, что согласился», — Шэнь Цинцю совсем немного паникует и чувствует, как капля пота стекает по виску. Метафорически, разумеется. Он ведь не настолько очевиден?       И да, он согласился. После череды откровенно-упрашивающих и неловко-восторженных «Шицзунь» («удивительно, ни разу такого не случалось и вот опять», — сарказм в мыслях удивительно звучит знакомыми нотками Системы или Ци Цинци) и фантазирования, как его язык, наконец-то, ощутит привкус жжения.       Куда делся его авторитет, если его ученики столь хороши в манипулировании им?       Он откашливается и подносит рукав к лицу.       — Этот мастер… заинтересован.       Не может же он открыто признаться, что описания мальчишки его соблазнили. И что ему в последнюю очередь есть дело, что ученики Цинцзин немного нарушают установленные на пике многовековые правила в отношении правильного питания?       Это, наверное, не очень достойно для учителя?..       «К черту достоинство».       Справедливости ради, Нин Инъин регулярно предпринимала попытки уговорить его посещать приемы пищи вместе со всеми учениками. Приглашенные учителя Цинцзин действительно очень редко не спускаются для этого с хребта к себе домой, даже если потом им требуется вернуться, чтобы закончить занятия. Поэтому, как правило, и завтраки, и обеды, и ужины принадлежат исключительно ученикам и считаются их временем. Шэнь Цинцю приходила мысль, что он мог бы их посещать и избавить учеников от лишних хлопот с ним, тем более, когда на пике нет чуткого и внимательного Ло Бинхэ, который выглядел бы только счастливым от того, что именно его еда наполняет желудок Шэнь Цинцю, но потом он все же подумал, что ученики не оценят присутствия взрослого в их уже устоявшейся комфортной среде. О беспорядках в обеденном зале Мин Фань практически не сообщал за редким исключением.       Но Сяо Лин хлопает в ладоши, ничуть не выглядя против, и всю дорогу, кажется, больше интересуется тем, чтобы узнать у Ин Шуюня — заикающегося и неловко краснеющего из-за поддразниваний, — как тому удались уговоры.       Шэнь Цинцю оглядывается на них без выражения, честно, ему тоже любопытно. И откуда у ученика такая заинтересованность в благополучии учителя, который очень долго не вспоминал о его существовании. Если бы Шэнь Цинцю мог читать мысли, то он бы удивился уважению, укоренившемуся в чужой голове. Ин Шуюнь однажды действительно чувствовал легкую обиду, но потом его шисюны и шицзе много рассказали ему о том, что за человек их хозяин. О его изменении после отклонения ци, о его вспыльчивом, временами драматичном и откровенно сентиментальном нраве, критичном, но мягком и все равно терпеливом, ряде слабостей и пороков, как у всех людей. Образ их учителя для учеников Цинцзин более близкий и понятный, чем всех других горных лордов Цанцюн, в чем-то пугающих и чересчур «безупречных», как с картинки. Ученики Цинцзин знают — больше, чем сам Шэнь Цинцю догадывается — обо всех слухах, что ходят вокруг их учителя: правдивых — о его прошлом — и абсолютно бесчестных, за которые они могут и втоптать в грязь осмелившегося сказать. Разумеется, они не признают, что предвзяты в своей оценке. И кто такой Ин Шуюнь, как не истинный преданный «цветочек» (на самом деле «цветочек» только в глазах учителя) Цинцзин?       Но Шэнь Цинцю не знает и лишь молчаливо слушает болтовню, пока они идут до обеденного зла, и в какой-то момент даже ловит от наблюдения философское веселье.       — Да отстань ты! — в конце концов раздается после очередного подразнивания, Ин Шуюнь отворачивается от спутницы и демонстративно ускоряет шаг. — Я не покажу тебе ту книгу, что Ли шифу дал мне почитать в свободное время. А там целый раздел по огненным техникам меча, — мстительно.       Сяо Лин паникует.       А Шэнь Цинцю смеется внутренне.       Он расспрашивает Сяо Лин о ее успехах в освоении меча, который она, наконец, забрала с пика Ваньцзянь в начале этой весны. Ей девятнадцать, и из всех старых учеников Цинцзин она единственная столь долго оставалась без духовного меча. Это беспокоило ее, даже если Шэнь Цинцю и успокаивал. Она поднималась на пик за оружием трижды перед этим — и все разы сталкивалась лишь с растерянностью и уходила ни с чем.       — Шицзунь, а наделять собственной энергией можно любые окружающие предметы? Шицзунь обычно так ловко использует листья и свой веер в бою.       Веера в руках Шэнь Цинцю нет несколько месяцев — Шэнь Цинцю смотрит на правую ладонь и сжимает пальцы, — но рефлекс до сих пор остался, лишь ослаб немного. Это постоянный источник дискомфорта, назойливый и зудящий, как комариный укус.       Он опускает руку, скрывая рукавом, и бросает проницательный взгляд на шест в чужих руках, который выписывает разные формы при ходьбе ловко и практически бездумно, будто является продолжением руки.       — Хочешь использовать свой шест?       — Эта ученица… — девушка внимательно сводит брови к переносице, глядя на тропинку перед собой, — все еще не уверена, что меч ей подходит.       — Можно рассмотреть несколько руководств на эту тему для начала. Кажется, такие есть в личной библиотеке этого мастера или в общей библиотеке Цинцзин, — Шэнь Цинцю склоняет голову и делает мысленную пометку. Хм, он в самом деле не думал о том, чтобы научить кого-то этому приему — «сорванные листья, летящие цветы» — или иным его вариациям, потому что никто не спрашивал.       Так они и доходят до места назначения.       Общий обеденный зал Цинцзин — за библиотекой и внутренними лекционными залами. Здание с прямым доступом на кухню под резной покатой крышей темно-зеленого цвета. Одна из его дверей наружу ведет на крытую прогулочную галерею, вдоль которой растет шиповник — ближе к осени цветы касаются перил и осыпают лепестками весь пол, — а посреди небольшого огороженного зданиями двора — красный клен, единственный на Цинцзин, старый и высокий.       В стене, граничащей с галереей, огромные вырезанные окна, пропускающие свет, хотя сам обеденный зал тут и там заполнен ночными жемчужинами.       Первым его приход замечает Мин Фань, который склоняется в уважительном поклоне и суетится о том, чтобы организовать для Шэнь Цинцю место, но Шэнь Цинцю качает головой, останавливая. Ему более чем комфортно и присесть на общую лавку у края стола. Кроме центрального длинного стола, за которым места вполне хватает для всех учеников Цинцзин, есть еще несколько столиков поменьше, за которыми ученики могут рассесться по желанию отдельными компаниями, один даже подобен тому, что в бамбуковом доме Шэнь Цинцю, низкий и обложенный со всех сторон плоскими подушками. Именно из-за него, когда Шэнь Цинцю усаживается, теряя в какой-то момент из виду своих спутников, вскакивает маленькая светлая фигурка и подходит, чтобы потянуть за рукав и привлечь внимание.       — Шицзунь ведь проведет еще один урок рисования? У этой И-эр получилось закончить рисунок, и она бы хотела показать его шицзуню, — голос девочки тихий, но при этом такой, будто она изо всех сил удерживается, чтобы не подпрыгивать на носочках. И Шэнь Цинцю понимает, почему Лянь И так напоминает яркое белое пятно: с ее-то светлой, будто снег, кожей и этой белой лентой, завязанной в собранных наверх волосах аккуратным бантом, даже зеленые бамбуковые мотивы на ученической форме бледнеют и теряются, колокольчик звенит, привязанный к ленте. — Шицзунь ведь посмотрит?       О, еще одни темные сияющие, будто звезды, глаза в копилку слабостей этого бедного мастера. В самом-то деле, почему в этой вселенной у всех такие выразительные глаза? Самолет? Ты когда-нибудь в реальности «читал» что-нибудь по глазам других людей?       «Хотя это точно такая же реальность, как и мир, откуда я пришел».       В груди теплеет.       Шэнь Цинцю ловит себя на том, что легонько треплет по чужой макушке и заверяет:       — Конечно, посмотрит. Шицзунь обещал, что обязательно спланирует еще несколько личных уроков.       А потом замирает, поймав себя на движении, и спешно одергивает руку на стол, откашливаясь и отводя взгляд в сторону (и не замечая внимательных задумавшихся глаз учеников). Лянь И сияет улыбкой и убегает обратно за стол, звеня колокольчиком.       Шэнь Цинцю жует свою острую — ох, какой насыщенный вкус — куриную ножку и старается не плакать по своей репутации строгого и уважаемого педагога.       Он вспоминает утро, когда после всех разговоров и нескольких мгновений молчаливого созерцания, как над Цинцзин поднимается солнце, Шэнь Цинцю провожал Бинхэ до ворот школы на Цюндин. Пешком по Радужному мосту, первый снег с начала зимы, который укрыл хребет Тяньгун и не растаял сразу же, ломался под ногами.       К тому моменту снежинки все еще продолжали падать, медленные и крупные, будто пух, и дыхание вырывалось изо рта облачками пара.       — Шицзунь ведь не солгал, когда сказал, что у этого ученика все еще будет право вернуться сюда?       Ло Бинхэ в своих черных с серебром мантиях на фоне резко выцветшей природы кажется слишком выделяющимся, но при этом теплым, усталым и живым. У Шэнь Цинцю еще теплые руки и колени от того, как он касался и обнимал другого в бамбуковом доме, даже когда тот уже выпрямился сам, приготовил свежий чай — чай Ло Бинхэ все-таки на порядок превосходит по вкусу, — и негромким, но не колеблющимся тоном сообщил, что уйдет.       Может, Шэнь Цинцю все-таки надеялся, что этого не случится.       Он не был уверен, как назвать свои чувства.       Временно? Или навсегда? Шэнь Цинцю беспокоили эти вопросы, он крутил их в голове, но не задавал. Он не представлял, что чувствовал бы, если бы ему сказали, что он — персонаж чьей-то книги. Хотя, может, такая концепция мира и самая правильная, как раз та ниточка, что и связывает миры — все они плод чьего-то воображения, человек может даже не записывать мысль на бумаге, а то и вовсе забыть, но реальность вот она, уже зажглась, как огонек.       Нежность в Шэнь Цинцю смешивается со странным смирением и немного печалью, когда он смотрит на другого, уже давно переросшего его минимум на полголовы, и невесомо пару раз гладит по затылку.       — Конечно, ученик может вернуться. Когда захочет.       После бессонной ночи круги под чужими глазами не пропадают, а приобретают очевидный утомленный вид. И Ло Бинхэ от прикосновения не выглядит счастливым или готовым расплакаться, хотя и не отталкивает, почти черные в утренних бледных сумерках глаза — обманчиво неподвижные и спокойные, будто зимний лед на реке, в честь которой его и назвали.       Но Шэнь Цинцю не чувствует, что скрывающиеся под ним эмоции агрессивные или опасные для него. Его беспокоит, что они разрушительны для самого хозяина. Но он не знает, как подсластить правду? И, может, если бы другой стал просить и настаивать остаться с ним и не бросать, но он не просил…       Ло Бинхэ осторожно берет его руку в ладонь, убирая от головы, на мгновение почтительно касается теплыми губами костяшек пальцев, а потом столь же аккуратно опускает, помогая рукаву сползти обратно и спрятать ладонь в своем тепле.       — Шицзунь слишком легко одет, он простудится, если продолжит так стоять на улице, — чуть хмурится, и это беспокойство так сильно возвращает их в прошлое, в пору «ученик-учитель». Ах, сердце Шэнь Цинцю греется, хотя руки у него и правда подмерзают. — Раз Шицзунь так говорит, то этот ученик может быть спокоен, — он улыбается маленькой чуть хрупкой улыбкой, которая, впрочем, портится в следующее мгновение узнаваемой тенью раздражения. — Если только остальные претенденты на Шицзуня не решат вдруг, что это их лучший шанс.       Шэнь Цинцю хохочет от нелепости.       — Какие претенденты? Будто кому-то еще нужен этот старый мастер.       Ло Бинхэ выглядит скептичным, но явно не говорит того, о чем думает.       А Шэнь Цинцю вдруг подается в эмоциональном порыве вперед и придерживает другого за рукав.       — Бинхэ — это Бинхэ, он ведь понимает это? Он должен подумать о своей жизни. Разве ученик сам не говорил этому мастеру, что он попирает любую судьбу над собой? — в чужих глазах вспыхивает сомнение, и Шэнь Цинцю сжимает пальцы крепче, чтобы наверняка. — Бинхэ перевернул жизнь дворца Хуаньхуа и должен взять ответственность, но ему не нужно руководить ими, если он не хочет. И демоны под его руководством… Если Бинхэ хочет другой жизни, он может жить ею.       Слова Шэнь Цинцю звучат экспрессивно и вовлечено даже для него самого, что уж говорить о смотрящем на него ошеломленно Ло Бинхэ, и он вздрагивает при этом от ощущения холода и одновременно слишком горячей крови, но они искренние.       Когда он читал «Путь гордого бессмертного демона», Шэнь Юань хотел увидеть, как главный герой, который так ему понравился, воцарится на вершине мира, когда взберется так высоко, что его никто и никогда не сможет достать. Прожив в этом мире одиннадцать лет… он не хочет для своего Бинхэ такой судьбы. Не той горькой и одинокой судьбы, в которой «он» так и не стал счастливым. Как бы Шэнь Юань ни ждал, что вот в следующей главе что-то изменится, но Император на вершине мира — красивый, сильный и внушающий трепет — так и не обрел покоя. Шэнь Цинцю не хочет, чтобы внутри его Бинхэ поселилась, будто паразит, неуемная жажда большего, которую ничем нельзя утолить. Как раз потому, что тот ему нравится.       Шэнь Цинцю отпускает чужой рукав и выдыхает, восстанавливая дыхание.       — Самое важное, что Бинхэ должен понять — это как ему стать счастливым.       — Шицзунь думает об А-Ло? — звонкий голос Нин Инъин прогоняет воспоминания и мысли Шэнь Цинцю. Он обращает внимание, что стол уже почти опустел, впрочем, как и его тарелка, да и в животе поселились приятная сытость и тепло. Ученики болтают между собой и, кажется, присутствие Шэнь Цинцю совсем не мешает.       Это успокаивает. Он поворачивает голову к Нин Инъин и тянется к чайнику.       — Этот… шицзунь так очевиден? — «шицзунь» на языке ощущается шероховатым и немного неудобным в последние месяцы, но сейчас ему хочется признать себя именно им.       Чайник Нин Инъин услужливо перехватывает и наклоняет над чашкой.       — Вот, шицзунь, позвольте мне налить вам, — ее бойкий голос при этом странно не перекрывает голоса других учеников и, кажется, не привлекает внимания. — Отвечая на вопрос… Эта ученица просто хорошо угадывает шицзуня. А-Ло не присылал еще новых писем?       Протягивает чашку и подвигает свежие печеные булочки из сладкой рисовой муки.       «Угадывает, как же», — Шэнь Цинцю ворчит.       — Нет, с Чуньфэня [2] он еще не писал, — и это беспокоит больше, чем он отдавал отчет сам себе.       Однако Нин Инъин нисколько не беспокоится из-за ответа, а лишь кивает головой и с аппетитом берется за булочки.       — Значит, скоро напишет. С ним все хорошо, шицзуню не о чем волноваться.       Шэнь Цинцю и правда становится спокойнее.