Veilchen

Тарталья обхватил его лицо одной рукой, второй удерживая себя над кроватью, и потянулся к его щеке, оставляя лёгкий поцелуй. Не встретив сопротивления, он осмелел, перешёл на губы, кусая за нижнюю. — Ай. — Тебе больно? — Просто будь аккуратнее. Раскрасневшийся Скарамучча — удивительное зрелище. Всегда невозмутимый, но личные темы его трогают сильнее, чем тот сам хотел бы того. Тарталья втянул его в ещё один поцелуй, переворачивая их. Он лег на спину, усадив Скарамуччу себе на бедра. — Знаешь, однажды я представлял такой вид. — Хм? — Когда ты упал на меня в шкафу. Скарамучча недовольно хмыкнул, надавливая на живот Тартальи. — Ауч. — За все хорошее. За хорошее или нет, но раздевать предвестника было завораживающе. Скарамучча будто бы состоит из слоев одежды. Украшения, сложные узлы, тысяча тонких кофт, которые он носил друг поверх друга. Обычно все это ещё дополнялось шляпой, но сей элемент парадного костюма Скарамуччи стоял у стены комнаты и очень давно не надевался. Не было случая. — Ты мог ещё сильнее закутаться? — В отличие от тебя я хотя бы не ношу один мундир на голое тело. — Ты как капуста. Тарталья окончательно запутался в застежках. — Ты ни на что не годен. Одежда просто скользит по Скарамучче. Легко, потому что "это шелк, а ты — безнравственный варвар", она спадает с него после пары манипуляций с теми самыми ненавистными Тарталье застёжками. Он тушит свечи электрическим зарядом под возмущенный возглас Чайлда и начинает раздевать его. Подтянутый, словно состоящий сплошь из мышц. Мундир с него стащили уже давно, брюки с бельем полетели туда же. Один из сапогов завалился под кровать. Вроде и в непосредственной близости, но так далеко. Скарамучча отстранился, чтобы скинуть остатки одежды на пол и снять серьги с Тартальи. Мешает. Остались только тусклый свет с улицы и пробивающийся из коридора лучик. Аякс смотрит своими большими голубыми глазами так, будто бы хочет сожрать его. Прямо здесь. — Ты как псина. — А ты знаешь, что некоторые псы кусают и, не разжимая пасти, выдирают куски мяса и переламывают кости? — Тяфк-тяфк. Дразнить — это уже что-то естественное. Кусаться тоже. Больно, поэтому Скарамучча шипит, а Тарталья зализывает рану на худом плече партнёра. Собака. Тарталья всегда пытается победить, выйти лучшим из схватки, и секс — не исключение. Такое же поле битвы, разве что в этом случае он не хочет навредить партнеру. Заставить потерять разум от удовольствия — да, но никак не травмировать или унизить. Тарталья подпихнул подушку себе под спину, прислоняясь к стенке и утягивая за собой Скарамуччу. Его резко притягивают ближе, оглаживают ладонями по спине и рывком усаживают на чужие бедра. Тарталья вслепую находит бутыльки, которые Скарамучча не успел убрать. — Сойдет? Предвестник склоняется, чтобы принюхаться к жидкости и определить, подходит ли она. — Это отвар из крапивы, ты дурак? Пузырек летит куда-то за кровать, а Чайлд продолжает искать что-то приемлемое. Масло шелковицы. — Сойдёт. Мокро. Больно. Неприятно, когда чужая рука касается входа. — Тише, — Тарталья почти мурлычет эти слова, опаляя дыханием левое ухо, — сейчас пройдет. Скарамучча зарывается пальцами в рыжие волосы, сжимает их с силой, как бы мстя. Скарамучча тихо вскрикивает, когда становится резко больно от распирающего чувства внутри, но к этой боли можно привыкнуть. От медленных движений внутри хотелось выть, но предвестник лишь сжимал руками плечи партнера, оставляя царапины от ногтей. Балладер сдавленно и тяжело дышит, прикусив свою руку, оставляя на ней влажный след от слюны. Безумно хочется закончить мучения, от странных ощущений внутри сводит живот. — Быстрее. Разнообразный опыт — это хорошо. Во всяком случае, так считалось в Фатуи. Правда, это было про образование и умение преодолеть различные трудности, но, по всей видимости, дурное влияние Снежной касалось и самой Снежной. По-другому объяснить невозможно, почему оба предвестника успели получить опыт и с женщинами, и, может в меньшей степени, но было же, с мужчинами. Сидеть на чьих-то коленях не очень удобно, но времени перемещаться и искать более удобную позу не было. Скарамучча опустился, рвано выдохнув от смешанных ощущений. Тарталья жмурится, откинув голову назад. Предвестник будто бы состоит из нервов, потому что каждый толчок отзывается яркой вспышкой. Чайлд дёргает бедрами вверх, пытаясь ускорить темп, но Балладер кусает его в плечо, как бы предупреждая, что главный здесь он. Возможно, ему будет стыдно после. Но это будет потом. Лицо Скарамуччи красное, во рту пересохло, но он не перестает двигаться. Слишком жарко. Слишком хорошо. Шея в багровых пятнах, из-за которых потом ходить в синяках. И если у Скарамуччи форма с высоким горлом, то Тарталья будет прятаться за своим шарфом. Хотя, зная Аякса, он не будет ничего скрывать. Скарамучча наклоняется, чтобы поцеловать, но в итоге просто мажет губами по чужой щеке и утыкается в шею. Плевать. — Черт. Вокруг будто бы ничего нет, да и в темноте мало что видно. Душно, сквозняк из открытой двери не приносит облегчающую прохладу, а ночи в Ли Юэ были отнюдь не холодные сами по себе. Тарталья двигает бедрами сам, не выдержав слишком медленного чужого темпа. Придерживает предвестника одной рукой, второй обхватывая его член, приближая его к разрядке. То, что вокруг, уже неважно, внизу живота сворачивается тугой узел, Скарамучча не знает куда деть руки, поэтому начинает царапать чужие плечи. Хорошо до одури, аж дыхание спирает. Ему не жаль нежную кожу напарника, тем более когда он сам весь покрыт следами от зубов. — Тише ты. Тарталья дышит тяжелее него, продолжая толкаться бедрами. Балладер не сдерживает крик, больше напоминающий писк. Голова идёт кругом, нервы все будто бы обожжённые, вязкая жидкость на животе и внутри. Тарталья прижал его к себе, когда Скарамучча хотел слезть с него. — Отпусти. Я хочу помыться. Он не послушал, а уткнулся в шею, вдыхая запах. Провел носом по шее дальше, ближе к уху, кусая за мочку. — До утра ты не доживешь? — Я не собираюсь лежать грязный. Ты, между прочим, тоже потный. Тарталья выдохнул, соглашаясь с напарником. Он поднял его на руки, потому что заставлять идти Скарамуччи сейчас просто негуманно, направляясь к ванной. — Я тебя, кстати, простил.