Между вчера и завтра

Таня бродила по пустой квартире уже который час. Полила цветы, прибралась, поправила все занавески. Выкурила пачку разом и с трудом заставила себя остановиться. Давно она уже так не нервничала. И снова и снова проклинала кого-то неведомого за то, что Олег задерживался. Бывают такие дни, когда лишние часы ожидания ничего не меняют и не решают, а бывают такие, когда каждая лишняя минута убивает. По большому счёту не имело никакого значения, поговорит она с Олегом сейчас, через пять часов или завтра. Она всё равно поговорит, и ничего не горело. Разве только запись в ЗАГСе и бронь в ресторане, но это мелочи. И тем не менее Таня знала, как опасно пересидеть, переждать. Ей нужно было с ним поговорить. Поговорить немедленно. Чтобы он сказал ей, что она сука, что всё это какой-то бред, хоть что-нибудь. Уже неважно что. Она волновалась и в который раз протирала ладонью столы, полки, стены — всё попадавшееся под руки. Бродила в четырёх стенах, как призрак. Боролась с сомнениями. Ну скажет она ему и что? Ну уйдёт он и что? Ольга сказала, что свадьбы не допустит и её не отпустит, но не сказала же, что будет рядом, что они теперь вместе. И ведь Олег, наверное, спросит. Мол, и какие планы, к мамке моей переедешь, тварь? А она и не знала. Ничего не знала. Как дура, повелась на ласку и пару приятных слов. Нет, она не поверила ни разу в счастливое воссоединение, просто ей показалось... Да хер пойми что. Дурман какой-то. Как этот дурман от выкуренных сигарет, не выветривающийся, несмотря на открытые в каждой комнате фортки. Чем больше времени проходило, тем сильнее она путалась в мыслях, фантазиях, словах. Какие-то мелочи начинали выглядеть самым большим смыслом и наоборот. Ольга предлагала им вместе с Олегом поговорить, но Таня отказалась. Для неё это выглядело слишком мерзко — привет, милый, мы тут с твоей мамой как раз хотели сказать, что любим друг друга, а ты сходи погуляй. И она маялась, маялась, маялась. Вдруг услышала писк мобильника. Сообщение от Ольги с незнакомого доселе номера, но точно от неё. Таня чуть было не задохнулась от праведного гнева: ну куда ты лезешь, пощади, дай хоть попробовать решить всё по-человечески. Но в сообщении не было никаких признаний, обещаний, вопросов, вообще слов. Там было фото. Фото, на котором сфотографировано другое фото. Старое, не чёрно-белое, конечно, но явно из совсем другой эпохи. Там были они втроём. Она, Ольга и маленький Олег. Один из тех немногих разов, когда она его видела в детстве. Какая-то летняя прогулка в парке, и он со сладкой ватой в правой руке. Стоит довольный между ними. И они обе намного моложе. Улыбаются и смотрят в камеру. Таня медленно осела на кровать — ноги перестали держать. Она не помнила такого фото. Наверное, сделали походя, мимоходом. И она знала, что Ольга прислала его не для того, чтобы надавить. Скорее для того, чтобы укрепить. Нет, Таня не ощутила себя извращенкой, соблазнившей бывшего воспитанника, или что-то в таком духе. Она просто увидела, какой должна была быть её жизнь, если бы она не сглупила, не струсила, не погорячилась. — Таня, ты чего такая бледная сидишь? Новости какие-то плохие? — за шоком она не заметила, как Олег наконец-то пришёл. Словно оглохла. Всё смотрела и смотрела на фото. Олег подошёл к ней, не глядя в телефон. Он всегда был порядочным. Не пытался её переделать или чего-то добиться, понимал слово «нет», проявлял терпение, решал проблемы. — Олег, ты посмотри, — Таня услышала свой голос словно со стороны — то ли голос умиляющейся и гордой матушки, то ли испуганной до смерти девицы. На мгновение Олег заглянул в экран протянутого телефона. Его лицо исказилось удивлением — конечно, он сразу узнал их всех. — Вы что, с мамой были знакомы раньше? — закономерно спросил он, и Таня вдруг поняла, как сильно, как давно она ждала этого вопроса. С того самого дня их первого визита к Ольге. Ей хотелось, чтобы он спросил. Именно так. И именно её. — Да, Олег, были, — Таня тяжело вздохнула. Спросить-то спросил, а как отвечать? С чего начать? Она прокручивала возможные варианты у себя в голове не раз, но ожидаемо всё происходило совсем не так. — Я не понимаю, — Олег сел рядом, задумчивый и удивлённый. — Почему никто из вас раньше не сказал? Я же как дурак какой-то вас заново знакомил, — он нахмурился, совершенно по-мужски. — Мы работали с ней вместе. Несколько лет, — Таня сделала было паузу, но поняла, что тянуть нельзя, иначе она не выдавит из себя больше ни слова. — И не только. — Вы дружили? — невинно спросил Олег, жадно впиваясь в неё глазами. Глазами матери. Он и правда походил на неё. Таня просто не замечала раньше. Глаза такие же карие, почти чёрные, волосы тёмные, черты лица правильные, благородные. Конечно, ему и в голову не приходило, что они с его матерью могли иметь что-то большее, чем дружба, даже если были знакомы. — Нет, — Таня набрала побольше воздуха в грудь, ныряя в признание: — Мы спали вместе. Жить собирались вместе. Я очень её любила, — её голос не задрожал, и она почти загордилась. — Ты с ума сошла, — Олег не вскочил от возмущения, но как-то разом отгородился, отсел, не сделав для этого ни одного движения. Он весь превратился в неверие, шок, страх. Лицо стало совсем другим, как у покойника, глаза увеличились раза в полтора. Ну зачем она с ним так? Зачем вообще всё так? — Я и сейчас её люблю. Я не могу тебя обманывать. Я не видела её двадцать лет. Но как только увидела... — столько нужно было сказать: и как жили тогда, и как она сбежала, и как страдала, и как полюбила самого Олега, и что не было никакого расчёта, что случайно всё совпало, а может, и не случайно, что не уходит она от него к матери, что мать её не простила, но все слова просто застряли у Тани в горле от одного только вида ошарашенного, побледневшего лица Олега. Очень-очень медленно он складывал в своей голове картину из разодранных кусков. — Ты поэтому тогда убежала? — вдруг вспомнил он. Никогда дураком не был. А вот чутким был всегда. Тогда, именно в тот день их визита, у него и начались приступы волнения, что с ней и где она. Почувствовал, понял, ничего не зная ещё. — Да, поэтому, — Таня снова вздохнула, отложив телефон и обхватив колени. — И ты не думай, я не ухожу от тебя к ней. Я просто чувствую. И не могу молчать. А она меня не простила. Обидела я её очень. И у меня больше нет права... — она замолчала. Ну что за ерунда? Жаловаться своему почти что мужу, что его мама не хочет быть ей женой? Как она до такого дошла? И как ей отсюда выйти? — Я не помню тебя совсем, — Олег тоже подбирал слова. Она видела, что ему больно, что он не знает, как себя повести, что он любит её, действительно любит, и поэтому не хватает за волосы, не орёт, не возмущается, не матерится. Не потому что весь такой воспитанный, хотя это было так, а потому, что новость его убила, оставила с одной этой пустой любовью. — Ты маленький был. Нечасто мы пересекались. Да и не волновал ты меня сильно, ты уж прости меня. Я не понимала, что такое ребёнок. Мне нужна была твоя мать, — честно ответила она. Сейчас она бы вела себя по-другому. Она и тогда не была груба, помогала по возможности, но не дошла с Ольгой до такой близости, чтобы осознать — у неё есть сын, и это навсегда, это больше чем прогулка в том самом парке летом. То есть умом, может, и осознала, но не сердцем. — Прямо как сейчас, — Олег усмехнулся, опустил глаза в пол. Таня наблюдала за его сжимающимися кулаками. Ей хотелось его обнять и утешить, но она не чувствовала за собой такого права. — Нет. Я полюбила тебя. Видимо, так было нужно, — она помедлила и дотронулась до его плеча. Нельзя, чтобы он думал, что ничего не значил для неё и всё было расчетом, игрой. Потому что так не было. Никогда. — Но не так, как её. Прости меня. Олег дёрнулся, уходя от её прикосновения, и встал. Ему нужно было выразить эмоции, они кипели в нём — она видела даже по покрасневшим кончикам ушей. — Благословения не дам. Ты тоже меня прости, — сказал он холодно, точь-в-точь мать, Таня даже отшатнулась в первое мгновение, но потом он вдруг резко и громко вдохнул, протер лицо ладонью и добавил: — Реально, прости меня, Таня. И поспешил уйти. Ни одной вещи не взял. Просто хлопнул дверью. Таня бросилась было за ним, но поняла, что хуже сделает. Ему нужно подумать, успокоиться, выпить. Она там лишняя. Она была лишней изначально. Надо дать ему время. Для чего бы то ни было. Ольга тем временем только вернулась из магазина в настроении примерно «то ли чаю выпить, то ли повеситься». Она и в магазин-то не собиралась, незачем было, но в ожидании разговора Таньки с Олегом просто не находила себе места. А вдруг Танька передумает? А вдруг Олег её из окна выбросит? Он не такой, конечно, но у неё в голове рисовались самые страшные картины. «А вдруг не выбросит, а сам выбросится» — понеслась её мысль дальше, не успев оборваться до конца. Она могла бы каждые десять минут допекать Таньку вопросом «ну что там», но это было бы глупо, низко. И нельзя было давить. Хотелось помочь — прежде всего Таньке. В голове у неё явно была каша, на двух стульях усидеть пыталась, не со зла, а от страха. А как помочь, если сама ничего не обещала? Только «моя» и всё. «Брось всё ради меня, но к себе тебя не приглашаю». Надо было пригласить, надо, ведь простила же, но так неожиданно у них всё произошло, так быстро. Она всегда много требовала, но и взамен давала много, отдавалась полностью. Поэтому ей и было так больно, когда Танька ушла, сбежала. Она уже не ожидала этого, поверила, не хотела, не мыслила жизни без неё, выстроила свою жизнь вокруг неё и даже жизнь своего сына. И вот чем это закончилось. Всё те же на манеже. Ольга постаралась отбросить тягостные размышления. Она и так столько лет жила, словно в бреду. Так жила, что сына чуть не потеряла. Совсем разучилась чувствовать и сопереживать. Нужно было чем-то помочь Таньке, как-то поддержать, укрепить. Ольга не знала, как, но потом вдруг вспомнила о старом фото в самом-самом дальнем ящике стола. Сколько раз она порывалась его уничтожить, но не смогла. Это был маленький кусочек самого большого счастья в её жизни, можно сказать, единственного счастья, недолгого. И сейчас она смотрела на фото с трудом, но заставила себя взглянуть, сфотографировать и отослать. Первый раз она использовала номер Тани с тех пор, как та вернулась. Ольга убрала фото, выпила таблетку успокоительного и бахнула чашку настоя из трав. Не слишком полезно, но иначе она не избавилась бы от мыслей, от воспоминаний, от боли. Никаких сообщений в ответ не приходило. Она даже успела подремать. Благо, работу закончила ещё вчера. Уже хотела за ужин браться, но вдруг позвонили в дверь. Она глубоко вздохнула, понимая, что ничего хорошего её не ждало. За дверью стоял Олег. — Ты чего звонишь, у тебя же ключи есть? — начала с претензии Ольга, но одёрнула себя. На Олеге не было лица. И конечно, она догадывалась, почему. — Да забыл я, ма, — пробормотал он и побрёл на кухню. Совсем разбитый, потопал, как школьник после двойки и нагоняя от матери. Ольга снова отругала себя — ну что за бред, у него жизнь перевернулась, а она про какие-то двойки и ключи. Херовая мать как она есть. — Всё нормально, Олег? — спросила она, наблюдая, как он наливает себе вино в рюмку. Другого алкоголя у неё дома не было. А жаль — им обоим бы пригодилось. — Сама как думаешь? — Олег невесело усмехнулся и посмотрел на неё в упор. — Оказывается, моя жена могла быть моей мачехой. Я немного обалдел от такой новости, прости, — и он скривился, как от лимона. — Она тебе не жена, — грубовато заметила Ольга, но не могла не заметить. Это было важно. Всё сейчас было ради этого. — А тебе? — так же грубо ответил Олег. Она узнавала в нём себя едва ли не впервые в жизни. Такое же раненое животное, не знающее куда податься и на кого накинуться. — Так не должно было быть. Я знала всегда, но я не пыталась расстроить ваши отношения. Ты знаешь, что я не лгу, сынок. Мне было невыносимо, но я отошла в сторону. Я только сказала ей, что не позволю разрушить тебе жизнь, если она тебя не любит, — наверное, она никогда не была с сыном откровеннее. А жаль. Ему требовались её доверие и близость. Поэтому всё так и произошло. — Спасибо большое, мамуля, — с сарказом заметил Олег. И налил ещё рюмку. Злился. Имел право. Она хотела что-то сделать для него, ради него, но что? Как? Она так и не научилась. Не поняла. Не почувствовала. — Мне очень жаль, сынок. Я плохая мать. Я всю жизнь старалась быть другой, но у меня не получилось, — наконец признала Ольга вслух. Она не садилась рядом. Так и стояла в дверях кухни. Так близко и так далеко. Не отпускает и не подходит. — Почему ты не сказала мне раньше? — вместо ответа поинтересовался Олег. Посмотрел на неё снова прямо, без обиды, но и без расположения. У него не осталось ни сил, ни желания что-либо изображать — она видела. Словно совсем чужой человек. Она так его любила. И так и не смогла это выразить. — У меня не было такого права. Она сломала мне жизнь тогда, но я не стала бы ломать жизнь тебе из мести. Если бы она любила тебя, я бы отступила, — повторила Ольга. И правда, никогда бы она не рассказала бы из мести. Если бы всё осталось в прошлом, не рассказала бы, как бы ни было больно. Таньку ударить она могла, но не сына. — Я не об этом, мама, — отмахнулся Олег, и она ощутила безмерное удивление. А о чём тогда? Что ещё она могла не рассказать? — Почему ты не рассказала мне тогда, давно? Я же видел, что ты страдаешь. Я всю жизнь пытался достучаться до тебя. Почему ты такая. Почему даже улыбка у тебя по праздникам. Ты никогда не позволяла поддержать тебя, — Олег с грустью покачал головой, посмотрел на неё с укором. — Сынок... — у Ольги к горлу подступили слёзы. Она всегда ограждала сына от своих переживаний, не показывала ему лишних эмоций, всё держала в себе, а выходило, что зря. Что вместе с ними он не увидел и её нежности, любви, доверия, заботы. Что она могла бы помочь ему. Что он мог бы помочь ей, когда она нуждалась в поддержке, но она не позволила. Просто оторвала от себя, отрезала, лишила возможности хотя бы поговорить. Оставила в одиночестве и себя, и его, родного сына. — Я не знаю, как мне теперь быть. Я её люблю. И тебя люблю. А видеть вас обеих не могу, — признался Олег и лёг лицом прямо на стол. Ребёнок, которого она никогда не знала. Ольга бросилась к нему и обняла, как не обнимала, наверное, никогда. Как надо было обнимать с момента его рождения. Просто прижала к груди и поцеловала в макушку. Совсем взрослый уже, а для неё всё равно мальчик, её мальчик. — Олежка, сынок, всё будет хорошо, — пообещала она и обняла ещё крепче. Олежкой его называл покойный отец, он не помнил даже, а она напоминала очень редко. Но ведь правда Олежка, сын её родной. Ничего, всё ещё можно исправить, пока бьётся сердце. Из них троих только она ещё могла верить в это.