Глубина твоих винных глаз

      Приближался конец очередного учебного года, и все студенты с большим нетерпением ждали этот желанный день — тридцать первое мая. Лето постепенно вытесняло весну и вступало в свои права: дни становились всё теплее, без умолку щебетали птицы, а пастельно-розовые лепестки старой сакуры устилали землю, давая распуститься более молодым и свежим.       Близилась к концу последняя неделя. Ученики десятого "А" всё меньше слушали преподавателей и громко перешёптывались на уроках, делясь планами на лето. Учителя не особо обращали внимания, что говорить, они и сами перед каникулами стали лояльнее, и, как будто чуть ленивее.       На четвёртой парте второго ряда сидел высокий парень семнадцати лет. Длинная пшеничная коса спускается по его плечам до талии, в гетерохромных глазах читается столько озорства и беззаботности, что все, кто хоть раз поймает взгляд Николая, заражаются позитивом и невольно улыбаются.       Николай Гоголь разглядывал одноклассников и, напевая весёлую песенку под нос, размышлял на счёт того, что сегодня лучше взять в столовой. То и дело в его голове мелькал один и тот же вопрос, который с его взрослением становится только навящивее, — "Какая у меня ориентация?". Гоголь очень хотел разобраться в этом вопросе. Ведь, с одной стороны, он не раз смотрел на мальчиков особым взглядом, а с другой и девушек он меняет каждые два-три месяца.       Кстати говоря, Николай очень популярен среди женского пола благодаря своей красоте, оптимизму, бесстрашию, заводному характеру и умением "замутить что-то такое". Учится парень хорошо, не сказать, что отличник, но учителя довольны, закрывая глаза на его постоянное нахождение в кабинете директора, где его отчитывали за очередные выходки.

***

      Придя домой, Гоголя ждала прекрасная новость: он едет в летний лагерь на две недели. Переубедить родителей было невозможно, да и Николай не собирался, поэтому он начал собирать вещи, фантазируя о походах, дискотеках и играх с новыми знакомыми. Как выяснилось позже, в этот же лагерь поедут несколько ег одноклассников.

***

      Наступил день отъезда. Гоголь тщательно готовился к этому дню: собирал вещи, прятал по карманам запрещенку и придумывал различные фокусы.       Все собравшиеся в лагерь стояли у автобуса, который должен отвезти их. Парень начал разглядывать будущих знакомых и отметил про себя парочку интересных личностей.

***

      Книги, книги, книги... За ними буквально протекала вся жизнь темноволосого юноши со своим очаровательно-притягательным шармом, вызванным отдаленностью от мира сего. Чтение спасало его от абсолютной аморали, которая буквально окружала его ежедневно: одноклассники, с которыми волей-неволей, но приходилось как минимум здороваться по утрам и прощаться по окончанию смены.       Фёдор не хотел выглядеть невежей, а посему приходилось вступать с ними в короткий, но значимый обмен стандартным набором фраз элементарной воспитанности.       На привычное его "любимым" одноклассникам "— Блять, Фёдор, как выходные?" он, не меняя стального выражения на лице, отвечал своё: "Как всегда". И снова утыкался, с головой уходя в занятие, в книгу, не желая продолжать этот бессмысленный диалог, а что ещё можно ожидать от людей, которые банально не могут двух слов связать связать?       Одним из таких был всеобщий любимчик — Николай Гоголь. За что его любили? Непонятно. Красивая внешность, или характер у него такой... озорной? Одному черту известно, почему девушки, словно проклятые дьяволом, одна за другой вешались ему на шею. Да и парни, не будь в обществе, настолько гнили, что тоже с удовольствием запрыгнули бы в постель к юноше. Достоевского это, естественно, никак не касалось, разве что совершенно косвенно, когда блондин, зазорно смеясь, плюхался за парту рядом с ним, рассказывал о чём-то совершенно неинтересном говорил с таким жаром, будто от этого зависит судьба всего мира.

***

      Лето. Стремительно близилось лето. Это означало лишь то, что Фёдору удастся наконец отдохнуть от шума школьных будней, погрузившись в чтение и свой маленький, но такой любимый мирок — туда, где его не достанет ни мать, которая, честно говоря, и не возражала против увлечения сына, говоря о том, что "лучше уж книги, нежели алкоголь, сигареты, да гулянки", ни лишний раз брошенное ему на улице "Эй ты, зубрила!". Больше ничего не помешает ему три месяца провести так, как душа пожелает.       Но планы рушатся так же быстро, как и попытки отказаться — летний лагерь. Две недели участия в активах, которые будут придумывать вожатые, две недели бесконечных, таких бессмысленных и неинтересных тасканий толпой по лесу... И ведь не откажешься: мать с таким детским азартом и радостью машет путевкой перед лицом, говорит, что еле-еле урвала последнюю... Возмущения приходится проглотить, да и не тот он человек, чтобы спорить. Ничего. Это, вроде, не такая уж и катастрофа?

***

      Спихнув в сумку "Преступление и наказание", которое уже, наверное, наизусть знает, Фёдор целует мать в щеку и подходит к стоянке. Тёмные волосы, достающие кончиками до плеч, треплет тёплый летний ветер. Фёдор ростом не низкий, но и не выше, чем большинство его одноклассников. Волосы его тёмные-тёмные, а кожа мраморно-белая. Его иногда в шутку называют Белоснежкой, на что Достоевский улыбается, но никак не отвечает. А глаза аметистовые. Редкий цвет, да ещё и в сочетании с необычной внешностью. Фёдор пришёл к автобусу последним, когда все уже дожидались только его. Кажется, он ловит на себе знакомый разноцветный взгляд и оборачивается, не веря своим глазам — Коля и вправду тут, уже в окружении толпы девчонок, но смотрит от чего-то вовсе не на ту, что ему оживленно что-то щебечет на ушко, приподнявшись на цыпочках.       Юноша отводит пустой взгляд, совершенно не заинтересованный ни в однокласснике, ни в его действиях, и заходит в автобус, уходя назад, туда, где устроены пять парных сидений, садясь к окну. Поездка займёт часа полтора, можно даже попробовать поспать. Если дадут, конечно.       Не успел Фёдор прикрыть глаза, как на сидение рядом упал Николай.       — Саварасенааай кими во шо у ва нооо, — попытался парень воспроизвести эндинг из гейского порно, но вместо этого лишь выкрикивал нечленораздельные фразы, далеко напоминающие оригинал песни.       — Тебя же Фёдор зовут? — Гоголь ослепительно улыбнулся. — А я Никола-а-ай. — последнюю фразу парень специально протянул, чтобы привлечь внимание темноволосого.       Гоголь немного потряс Фёдора и заглянул ему в лицо.       — Э-э-эй!       Ожидания на тему того, что поездка пройдёт спокойно, оборвались и канули в пропасть вместе с песней, перевод которой лучше бы и не знать вовсе, которую напевал тот самый одноклассник, сверливший его взглядом пару минут назад.       — Фёдор, Фёдор. Я знаю, кто ты. Будь добр, не трогай меня. — глаза фиалкового оттенка с максимальным недовольством уперлись в чужие, всем своим видом показывая нежелание продолжать беседу.       — Хэй, я гляжу, ты не в настроении? — с лица блондина не сходила глупая улыбка до ушей, — Так нельзя-я лето начинать!       Гоголь наклонился к лицу с аккуратными линиями и фарфоровой кожей, устремив взгляд прямо в винные глаза, пытаясь охватить взором всю глубину скрытного парня, провел тыльной стороной ладони по холодной руке темноволосого.       Николай быстро отстранился и, слегка приобняв своими сильными руками Достоевского за хрупкие плечи, начал безумолку болтать о птицах, цирке и смысле жизни, всячески игнорируя невербальные знаки Фёдора о нежелании ни к физическим, ни к каким-либо другим контактам.       Чего ещё можно было ожидать от чересчур активного Николая, которого хлебом не корми, только дай пристать к кому-нибудь. На этот раз жертвой его болтовни стал Фёдор. И слушать придётся на протяжении всей поездки, судя по всему. Тяжёлый, изучающий, точнее, пытающийся изучить его глаза взгляд благополучно выдержали: не было смущения, красных щёк, которые обычно следовали у других. Ему было абсолютно плевать на эти попытки вызвать эмоции. Слишком часто этот трюк проделывали.       — Ты оставишь меня в покое или нет? —Достоевский отличался терпением, которое надо поискать, но его решительно раздражали чужие прикосновения, — Уверен, в этом автобусе куча людей, которые с превеликим удовольствием окажутся на моем месте.       Николай вдруг замолк, заметив, что его попытки смущения и расположения к себе впервые провалились. Как понял парень, воздух он сотрясал зря, и монолог не нашёл благодарного слушателя в лице Фёдора Достоевского. Но Николай Гоголь — не Николай Гоголь, если замолчит хоть на минуту, потому оставлять попыток он не стал. Напротив, личность Фёдора, его внутренний мир и телесная красота привлекали к себе блондина, манили своей таинственностью и неизученностью, и Николай тянулся к темноволосому парню, так же, как заблудшие моряки тянутся к завораживающему голосу сирены.       — Ох, неужели я не интересен столь заманчивой особе? — театрально всплеснул руками Гоголь и сделал вид обделённого вниманием ребёнка, — Вы ранили меня в самое сердце, Фёдор Михайлович!       На что Федя закатывает глаза, с лицом "За что мне это все, Господи Боже".       — А разве ты похож на книгу? Разве ты похож на тишину? — И не дожидаясь ответа Достоевский продолжил, — Нет. Вот и отвечай на свои вопросы сам.       Достоевский отворачивается к окну — может, хоть это поможет ему оттолкнуть навязчивого собеседника, прилипшего к нему по причине того, что он явно первый, кто не растекся перед очаровательным Гоголем лужицей. Явно первый, кого не удалось смутить.

***

      Николай всё прекрасно понимал. Но его миссия привлечь внимание Фёдора была сейчас для него важнее всего. Гоголь аккуратно провел длинными пальцами по шелковистым волосам парня и начал плести маленькие косички, делая вид, будто не замечает раздражённости собеседника.       — Если тебе так нравятся книги, мы могли бы обсудить классическую литературу. К примеру... Как ты относишься к поступку Джен Эйр в первой главе? Как бы ты поступил на её месте? — Николай задал ещё пару подобных вопросов, отнюдь ни безынтересно наблюдая за реакцией Достоевского.