История о том, как я научился жить

Есть люди, похожие на далёкие созвездия. Они бывают задевают тебя, проникают в твою жизнь, но только касаются. И вы расходитесь, больше не встречаясь. Наверное, наступил тот момент, когда мы с Амани соприкоснулись. Вдруг самая понятная для меня девушка обросла тайнами и мистикой. Я никогда не интересовался, что она ест на завтрак, что делает после школы, какое у неё любимое занятие. Всё представлялось неважным и совсем ненужным. Много чести! А теперь я весь дрожал, вспоминая тот злополучный день, когда обругал её. Из никого она превратилась в самую мою большую фантазию, которая только и делала, что приносила счастье, облегчение, свободу. Не думаю, что Амани не думала так тоже. Может быть, в её голове я становился таким притягательным злодеем, превращался в спасителя от скуки, а может просто Джимми, бедным Джимми, который всё гнался и гнался за неведомым благополучием, но никогда не мог поймать его за хвост. Теперь каждый раз я заглядывал за невысокий белый забор, отделявший соседские участки, надеялся увидеть там знакомое лицо. Тогда каждый день я мечтал о следующем, грёзил о том, чего никогда не случится и не будет, но яро верил в судьбу, что она приведёт в любом случае меня к вечному счастью. Но тогда, о, тогда! Я лежал на кровати в полутьме, и сердце, столь мягкое до этого, черствело и наливалось нечеловеческим гневом. Она отказала мне! Оттолкнула, так, будто ничего не стоил ни я, ни мои измученные чувства. И слёзы, злые, горячие слёзы катились с моих побелевших щёк, и я всё силился их остановить. Отнюдь, симпатия к девушке была не настолько сильна, чтобы упиваться собственным горем. Амани не являлась самой красивой девушкой, что была когда-либо со мной, не самой стоящей и далеко не лучшей парой. Но гордость, та униженная гордость, что клокотала во мне пуще прежнего, всё отчаянно билась в душе, не давая покоя груди, что теперь так тяжело и быстро вздымалась. Именно по ней и был мой плач, мелочный и эгоистичный. Никогда до этого раньше я не унижался так отчаянно перед женщиной, и не переставал себя корить за такую мимолётную слабость. Да и нашёл перед кем унижаться! Перед этой выскочкой! Уж точно она теперь всем в школе расскажет об моём таком позоре, не скупится на подробности. Посмешищем теперь становиться не хотелось. «Зачем же делал это я перед ней, разве этот книжный червь стоил и капли моего внимания?» - думал я долго, пока мысли не утекали из головы, превращаясь в вязкую кашу. Но чёрные круглые глаза все преследовали, мутили рассудок, и невозможно было от них ни укрыться, ни спрятаться. Я ухмыльнулся горькому чувству, что горело в груди. Я только и любил в жизни тогда этот властный, непримиримый взгляд. Маленький свёрточек – никчёмный рождественский подарок – был закинут за шкаф, лишь бы не мозолил глаза воспоминанием о моём мужском проигрыше. Я встал, оправляясь, завязал буйные спутанные волосы. С зеркала на меня смотрел упрямо хорошо сложенный юноша, и его серые острые глаза сверкали жестокостью, не в силах смягчиться. Светлая белая кожа без изъянов матово сияла в холодном свете уличных фонарей, что неровно ложился на узкое вытянутое лицо. На нём, плоском в таком освещении, только и выделались длинный до неприличия прямой нос, да и предательская ямочка на подбородке – подарок от отца, который я был с радостью готов стереть, будто если бы это было возможно сделать обычным школьным ластиком. Но даже с этим, как мне казалось уродством, я был притягательно красив, и никакой статус «белого отребья» не мог с этим ничего поделать. Два заветных слова больно ударили по голове. Я отвернулся, уставившись в соседское окно: там, в чужом, сытом и тёплом мире, горел очаг, носились торжественные тени, сладко трепетали голоса, гремела посуда и очаровательно пахло печёным мясом. Да, моя снисходительная симпатия была ей не нужна, как не нужна богачу церковная милостыня. И в тот момент, уставившись в чужое счастье, я дал себе зарок: что бы ни было во мне, что за чувства не таились там, где-то в потаённых уголках души, я их спрячу, укрою от чужих глаз, лишь бы больше никогда не испытать того глупого, горького унижения, какое бывает от безответной любви. Но шины в новеньком «Volvo» 740 всё-таки ночью были благополучно проколоты. А шёл дождь и град. Улицы наполнились грязью и лужами, особенно после недавних снегопадов, если так это можно назвать. Унылость спустилась на город. И даже лесок у дома стал голым и совсем мёртвым. Время шло, а я всё жил, будто ничего не происходило. Ночные смены всё так же нечеловечески выматывали. Алан всё так же ждал меня у хлипкого крыльца. Амани, всё же сначала опешившая от сдутых в одну ночь колёс, в конце концов окончательно пересела на машину, и каждый день, выходя из дома, бросала на меня долгий взгляд, полный горечи и сожалений. А я отворачивался от него, хоть и сердце начинало так предательски быстро биться. Шли дни, недели. Затем пошли на счёт месяцы. Ничего не менялось. Однако, в начале необыкновенно тёплого апреля кое-что всё-таки изменилось. Мне стало казаться, что мама нашла себе очередного ухажёра. Такие подозрения отнюдь не были беспочвенны. Она больше всего любила сильных мужчин, даже раньше замужество вовсе не останавливало её, а только заводило. Сколько же я навиделся этих оплывших рож! Они исчезали так быстро и незаметно, как и появлялись. Ни одного достойного, способного быть с ней больше месяца. И ещё эти мерзкие, липкие осуждающие взгляды ей вслед, когда мы, бывало, шли вместе по улице, будто моя мать – дешёвка, доступная для каждого. Но со всем возможно примириться, и я смог, так что не обращал внимания на ночные рандеву, как не обращают внимания на воду из крана. Течёт и течёт, в чём проблема? В тот вечер дом был поразительно чист. Даже портрет отца был бережно задвинут подальше, в застенки книжного шкафа, чтобы так сильно глаза не мозолил. Понял я, что всё было серьёзно, после того как увидел на столе особый лимонный пирог, который готовили только на праздники, и записку к нему: "не ешь!". Такой расклад вещей меня не устраивал, я не собирался кого-то чужого называть "папочкой", хоть и понимал, что когда-нибудь, а мама себе пару найдёт, хоть и такая надежда таяла с каждым годом моего взросления. В соседней комнате она приводила себя в порядок: причёсывала вьющиеся волосы, красилась и искала подходящий наряд для встречи. -Мам, а кто сегодня придёт? - я решил спросить первым. -Мой знакомый, - ответила она, не колеблясь. – Он прекрасный человек, Джимми. Он местный адвокат тут. Знаешь, у нас всё довольно серьёзно. В прошлый раз он предлагал мне переехать вместе в Литл-Рок, представь! А такая подумала, ты же ещё школу не закончил, вот закончишь и переедем! - мама восторженно продолжала говорить. С каждым её словом мне становилось дурнее. Уже всё порешала без моего ведома. -А меня спросить забыла? Ну какой переехать, ты с ума сошла? Где работать будешь, что я после учёбы делать буду? -Ах, Джимми, он всё обеспечит. Будем жить и не тужить. -И стать содержанкой? Не такой я тебя помнил. Мать обожгла меня взглядом и, не раздумывая, кинула пластиковое зеркальце так, наугад, лишь бы припугнуть. -А что, всю жизнь гнуть спину за эти гроши? Ну уж нет, не удержишь! Повторять дважды не надо было. Внезапное чувство одиночества и обида вспыхнули во мне, и захотелось сразу уйти от всего, просто исчезнуть. Мать... она никогда меня не слушала, а я сидел и думал, как не любит она меня. Не любит! В ссорах я любил потешить гордость несправедливыми мыслями. Я был для неё жизнью, но должна быть и другая, наполненная не только страданиями сына и его мнением. Может в том человеке она видела выход из той дыры, где мы вместе так хорошо устроились, свили уютное гнёздышко. А мама всегда стремилась в небо, к звёздам, но не могла себе этого позволить. Из-за меня. И как я смел её упрекать за такое естественно желание? Но гордость шептала: «Уйди. Не разговаривай. Не прощай». Вечерняя тьма поглотила мой силуэт. Открыты были окно и жалюзи. С улицы проникал тёплый мягкий ветерок. После мокрой зимы апрель успевал радовать своим непереставаемым буйством красок. Уж деревья покрылись первой зеленью, а ранние тюльпаны да одуванчики пестрели в приятной коричневатой полутьме своими яркими головками. Пахло свежестью, и этот запах как никогда шёл южной насмешливой природе. Прелесть было как хорошо. Я уткнулся в колени, и мысль о материнской несправедливости всё прочнее застревала в голове. Тогда, в вечерней тиши, кажется, никто во всём белом свете не был столь одинок, как я. Да, однако, теперь и собственная мать предпочитала мне чужого мужчину. Иногда я поглядывал в окно, то ли пытаясь найти те самые звёзды, на которые мама хочет улететь, то ли всматриваясь в невидимые ленивые огни моего маленького Бейтсвилла, никому не нужного городка, где жили такие же никчёмные людишки. Вот хлопнула дверь. «Не слушай, не выходи, не проси». Я мучительно следил за каждым звуком, как возле моей двери остановились, я даже подумал, что постучат и пригласят на ужин. Думаю, это входило в её планы. Но увы! В коридоре всё осталось неподвижно. Дом заполнился запахом мужского одеколона. «Пойдёшь под дверь подслушивать, Джимми? А может ещё взглянешь в замочную скважину, в каких позах он имеет твою мать? Зачем она это делает? Зачем он?» Нет, не было, и не будет ответа. Я вжался в коленки ещё плотнее и перестал наконец совсем смотреть в окно, в это глупое небо. Я окинул тёмную комнату одним взглядом. Высокий шкаф с кассетами чернел в тени и выступал одной огромной глыбой. Подойдя к нему, я с какой-то маниакальной одержимостью стал перебирать пыльные кассеты в попытке найти хоть что-нибудь, что переплюнет тоскливое уныние души. Тут с глухим стуком об пол ударилась «Love at First Sting» Scorpions. Что ж, не лучшее, но и не совсем дурно. Я в попытке достать её из-под стеллажа вдруг кроме пластиковой коробочки и клоков пыли нащупал что-то ещё. Зашуршала плёнка, и маленький свёрточек оказался в ладони. «Подарок!» - подумал я изумлённо, совершенно забыв об его существовании. Мысль об Амани грела, как бы я ни пытался её отчаянно спрятать. Теперь, когда зимняя обида стихла, а уязвлённая гордость уже не так больно била по себялюбию, я помнил то мимолётное увлечение ею как несбыточную сладкую грёзу. Обида была, но даже она, такая резкая и разрушительная, не могла устоять перед желанием хоть кого-то любить в этой короткой несчастливой жизни. А любить хотелось страшно. Мною вдруг овладела ужасная жажда, какая бывала у меня только лет в одиннадцать, когда я, ещё мальчишка, так отчаянно хотел, чтобы мама меня любила, а я бы отвечал ей так пылко, так нежно, как может только детское мягкое сердце. С шуршанием сорвалась упаковка. Показались маленькие открытки, и я посмотрел на них с недоумением. «Галерея Уффици? Что за чушь?» - подумал я раздражённо. – «Нашла уж какие мне подарочки дарить, Амани, даже доллар был бы лучше», - по привычке я кинул быстрый взгляд на соседское окно, в котором поблёскивал слабый свет. Я перебирал цветные картинки. Всё на них были работы каких-то художников – по-видимому очень знаменитых и старых – но я, необразованное белое отребье, никак ничего не мог в них понять. Пёстрый калейдоскоп изображений отвлекал, и я хотя бы на время мог забыть, что происходило за тонкой стенкой дома. Венеры, Мадонны, Медузы Горгоны венецианские и флорентийские дамы и юноши смотрели на меня, а я отвечал им равнодушно, быстро откладывая фотокарточки. Все эти Рафаэли, Тицианы, Джентиле да Фабриано, Пьеро делла Франческа были мне безразличны, и имена их пустотой откликались в голове. Но Сандро Боттичелли… Сандро Боттичелли! Я смахнул предыдущую открытку, не испытывая к ней особенного интереса. Следующую я думал так же откинуть, но кинув на неё быстрый взгляд, я уже не мог оторваться. На круглом полотне белело прекрасное лицо Девы Марии. Она, погружённая умиротворение, поистине святое и трепетное, красивой рукой выводила чернилами слова в священной книге. Волосы её золотились в прозрачной, тонко написанной вуали, а младенец на коленях смотрел в материнское лицо. Пять ангелов, таких нежных, с красивыми точёными лицами, мягких словно действительно их касание было одним божественным наваждением, окружали Богородицу. Их волнистые волосы чудно блестели. Один из них, повёрнутый профилем, подавал ей чернила, а двое на заднем фоне водружали на её прелестную головку корону, и она вся сияла солнечным светом, ослепляя меня. О, это незабываемое лицо! Спокойное, погружённое в мягкую тихую задумчивость, вгоняющее смотрящего в продолжительную молчаливую созерцательность. «Да, - пронеслось мигом у меня в голове. – Умеют же католики чувствовать так пронзительно». Силясь прочитать сложное итальянское название, я с удовольствием вывел «Мадонна Маньификат» и приятно удивился его складности. «Действительно. Это может быть только Маньификат, никак иначе», - думал я с торжеством, не выпуская из рук открытки. В наушниках протяжно завыло «Still Loving You», и сердце так горько сжалось, что невозможно было находиться в этих жалких четырёх стенах: так и выпрыгнул бы из дома и бежал, бежал, пока не выбьюсь из сил, пока не запутаются ноги. Чувства порой так утомляли моё подростковое сердце и вызывали насмешку других людей, что предпочтение их прятать казалась вполне разумным. Но и любую плотину, даже самую надёжную, когда-нибудь прорывает поток воды. И когда я почти погрузился во тьму своего сознания, вдруг в окно постучали. Стало совсем страшно. Я вскочил как ужаленный и тут же спрятался в самый тёмный угол, одним глазком наблюдая за чёрной рукой по ту сторону стекла. -Эй, ты, открой! - прошептал её владелец. Тут же узнав незваного гостя по голосу, я открыл окно и с неподдельным удивлением и даже страхом уставился на него. И что ей было теперь от меня надо? -Амани, ты что, дура что ли? Так уж хочется тебе заболеть простудой я погляжу? – съязвил я, а сам краснел напропалую, даже, кажется, ямочка на подбородке – и та покраснела. Уже считай четыре месяца мы с ней не разговаривали. Я вдруг понял, как ужасно мне всё это время хотелось над ней пошутить, как это бывало раньше. Девушка отряхнула светлую майку и деловито подала мне руку. Она была такой холодной, вся будто в мурашках, но такая мягкая, почти родная. В глазах играли желтоватые искорки, а может это так падал на них свет фонаря, уже почти погасшего в ночи. Я клятвенно пообещал на них никогда больше не смотреть и отвернулся, чувствуя, что не в силах перед ней сопротивляться. -Доброй ночи и тебе. Ах, как ты смешно выглядишь, когда напуган! Я быстро вскипел и покраснел, и так же скоро взял себя в руки, успев даже раздражиться, когда понял, в каком состоянии Амани меня поймала. -Ты чего сюда пришла? Через забор перелезла что ли? А родители? Они вообще знают про это? Амани только вперила глаза в землю. Её губы свела судорога, и они болезненно скривились. Я, опираясь на подоконник, свесился к ней поближе, и ветер холодом хлестнул по щеке. Девушка всё бледнела и жалась в один комок, крепко сжимая на груди тонкие руки. -Всё хорошо? - спросил я буднично, потянувшись за сигаретами, старательно прячась за показушное безразличие. Она никогда бы в здравом уме не стучалась ночью в соседское окно, а особенно в наше, такое опостылевшее и безрадостное после зимнего недоразумения. Наверняка было что-то такое ужасающее и страшное, что выгнало её теперь из дома в эту весеннюю ночь, и теперь она отчаянно искала спасения у кого-то знакомого. Но я об этом не думал. Старался не думать. По крайней мере пока хоть уголёк уязвлённой гордости тлел во мне, я не мог позволить себе жалеть сказавшую "нет". Амани это понимала. -Всё хорошо, - девушка упрямо подняла голову, не смея себе больше позволить слабости передо мной. Она встретилась с моими холодными насмешливыми глазами и только начинала ещё больше раздражаться. - Фу, и всё мне в лицо! Твоя мама знает, что ты куришь? - дразнила Амани меня, морща нос. Я лишь усмехнулся. -Как будто ей было когда-то не безразлично. Амани потупилась от такого резкого ответа. -Она наверняка теперь спит? -Может и спит, не знаю, что они там делают. -Они? У вас гости? -Возможно будущий кандидат мне в отчимы, - я только улыбнулся, не пытаясь скрыть досады, что все, кого только я пытался любить, предпочитали мне что-то другое. Амани смущённо взглянула на меня и замолчала. Она сжала крепко ладони, будто хотела, чтобы они срослись. Весь вид её кричал, что ей стыдно за свои слова, за то, что она вообще пришла, повела себя так глупо, не смогла справиться сама с собой. Несмотря на смуглость кожи, Амани вся превратилась в бледный призрак с дрожащими губами и горящими блестящими глазами, полными отчаяния. -Ладно, - прошептала она, еле протягивая голос. -Ладно... - вторил я ей, поражаясь перемене девичьего лица. Оно, столь задумчивое, всё вытянулось, белое в свете фонарей. Веки, опущенные теперь, мягким полукругом подрагивали, и маленькие ниточки вен хитрым сплетением синели в прохладе. Губы, кажется, такие чувственные, сжались одним розовым кругом, и единственно мягкая, сосредоточенная тихая печаль светилась в этом лице. Я смотрел, зачарованный, не смея неровно вздохнуть, боясь, что это видение в миг растворится, ускользнёт от меня, ровно, как и всё, что попадало мне в руки. Всё тут же было подчинено этому невероятному существу: и воля, и разум, и последние капли себялюбия. Я всё смотрел, смотрел, не мог наглядеться, а Амани стояла, опустив голову, будто повинная в чем-то совершенно страшном. Чёрные жёсткие её волосы чуть колыхались, повинуясь порывам прохладного ветра, что так часто гулял по южным равнинам. С реки тянуло свежестью, даже слегка чем-то сладким, доводившим до дурноты. Вдруг я громко выдохнул, узнавая тонкие черты в смуглом лице. -Мадонна Маньификат! - одним словом выговорил я, будто выпустил воздух из груди. Амани вдруг вся переменилась. Её лицо просветилось, и теперь радость растеклась теплом по девичьему лицу, словно настигло какое-то облегчение. Таким оно хоть и растеряло половину той божественной красоты, но оставалось до одури прелестным. Я, попеременно то краснея, то бледнея, уже не переставал жалеть о сказанном и отчаянно силился вновь стать насмешливым. -Ты всё-таки смотрел мой подарок? - мягко спросила Амани. -Ну да-да, там ваши эти Леонарды да Винчи и Джиорданы Кто-то-там? - промямлил я, чувствуя, что окончательно не имею более над собой власти. -Отнюдь! - девушка глухо рассмеялась, закашливаясь, видимо, влияние холодного воздуха. -Так зачем ты сюда пришла? - грубо прервал я её, не терпя более всего выставлять себя дураком. Я чувствовал, как самообладание теперь ускользало от меня, и нужно было срочно взять всё в свои руки. -Я? Да я так... Да я, я... - мямлила Амани, теряясь теперь к моему облегчению. - Да я просто так! -Так что же в окно стучалась? Одиноко так уж? - шутливо наклонился я к ней, смотря с высоты окна. Девушка, однако, не отшатнувшись, упрямо уставилась на меня, и в глазах её была одна напряжённая мысль. -Я хотела тебе вернуть Depeche Mode, - Амани, торжествуя, толкнула мешок под её ногами, что мною до этого был не замечен. Хрустнули пластиковые коробочки. Я посмотрел на девушку с недоумением. - А ещё, - она сжала руки на груди. - Мне как-то совсем сегодня не спится. Я только сейчас, будто всё это время был во сне, заметил, как чужая кожа ещё гуще покрылась мурашками, да и вся Амани стала какой-то иссини-красной. -Боже! - воскликнул я. - Да ты тут вся, околеешь! Ради Бога, Амани, а ну давай заходи сюда, хоть отогреешься! Не успел я закончить фразы, и уже девушка, будто с самого начала ожидая приглашения, забралась в моё окно, да так ловко, что я не успел и подать руки. Оглядывая комнату так пристально, будто в первый раз, Амани скрывалась в темноте, и лицо её странно горело. Снова хрустнул пластик, и голова моя так закружилась, словно никогда такого и не случалось, чтобы оставаться один на один с женщиной. -Да… - протянул я глупо, не в силах что-либо ещё сказать от дурноты, что всё сильнее подступала к горлу. – Однако умеешь ты залезать в чужие окна, вот уж не подумал бы. -Негде было практиковаться, - усмехнулся мой собеседник даже как-то с досадой и злобой, природу которой невозможно было мне разгадать. – Ну вот, - продолжила Амани, словно ощетиниваясь словами, чеканя строго каждый звук, каждое движение, подчиняя всё своей привычной невозмутимости. – Теперь отдала, хоть может после этого сон пойдёт. Она улыбнулась так блёкло, вымученно, что только мои руки и обвились тут же вокруг её шеи, и опостылила вся гордость, вся эта напыщенная маска, что была со мной в ту ночь. Я вдруг с ужасом обнаружил, что во всём мире не существовало создания милее, чем эта щупленькая девчушка, что теперь так крепко вжалась мне в грудь, и страшно так было осознавать себя таким слабым перед Амани Тхакур. А если обманет? А если она теперь всем расскажет? А если она вдруг, ну на толику наверняка, меня совсем-совсем не любит, не так, чуть-чуть не любит, а просто на дух не переносит, и больше никогда-никогда не будет так стоять со мной в темноте, вцепясь руками в футболку? И всё это «если» крутилось в голове и до боли бередило сознание. Теперь чужие плечи вздрогнули один раз, другой. Футболка залилась горячими девичьими слезами. Я вздрогнул весь – ожило давно окоченевшее детское сердце. -Амани, прошу, душенька, ложись, ложись, отдохни теперь, чего же ты так грустишь? Тише, Амани, тише, тут стены такие картонные, если мама вдруг услышит, нам с тобой кранты, слышишь? – горячечно шептал я девушке в ухо, укладывая её на смятую постель. -Уснуть хочу, уснуть, уснуть, уснуть, - вторила мне индуска, опаляя щёку тёплым дыханием. -Уснуть? Что ж… - шептал я, приклоняя леденеющие пальцы к пылающим губам, всё пытаясь сообразить хоть что-то стоящее. Всё было не то, всё дрань, и лишь одна мысль билась в голове, не оставляя выхода ни для чего другого. Тихо, чуть дыша, я прикрыл за собой дверь, окунаясь в слабый свет коридора. На кухне уже давно никого не было, и лишь занавеска живо подрагивала от ветра. Теперь мама и неизвестный человек шуршали где-то далеко, в её спальне, и только слышались отголоски уставших голосов, перемешиваясь с крепким запахом сигарет. Не вслушиваясь, я проскользнул в гостиную, чуть освещённую одной лампой. Там, в шкафу, за «Стоиком» Теодора Драйзера, я знал, есть клад получше любой редкой марки и бейсбольной карточки. Пузырёк с янтарной жидкостью был запримечен давно – благо мама доверяла мне уборку всего дома по долгу лени – и я успевал пользоваться этим, хоть и позволял себе это нечасто. К алкоголю, к собственному боязливому ужасу, меня порою нестерпимо тянуло, но после пары мелких глоточков, по груди разливалось такое приятное тепло, и я мог спать беспробудно до самого утра. Мама сама не пила, посему мой секрет всё так и оставался нераскрытым. Я судорожно схватил полупустую бутылку и помчался к себе, приходя в моментальную панику от любого неровного движения. Амани лежала теперь на кровати на спине, чуть прикрыв опухшие глаза. Она не плакала больше, а так, лишь медленно моргала, как зачарованная, уставившись в белую стену. По ней лениво бродили тени – деревья за окном только слабо покачивались – и рисовали ломаные линии на одежде. Девушка чуть колыхнулась, заслышав мои тихие шаги, подняла взгляд. -Виски? Ну вы, белые, как всегда, - кинула она, приподнимаясь. Её лицо вновь стало насмешливым и безразличным – нельзя было терять себя даже теперь, сидя на чужой кровати с заплаканными глазами. -Что же, Амани, тогда я уношу… - развернулся было уже я, начиная раздражаться от этой показушной гордости. -Да нет, стой же! – прошептали громко мне в ответ. Я улыбнулся. Алкоголь приятно опалил грудь. Мысли так полегчали, и казалось, будто вот-вот выпрыгнут из головы и улетят куда-то вверх, не возвращаясь. Амани молчала. Она сжимала стакан в руках, отпивала по глотку, морщась, но тут же снова подносила к губам, чтобы продолжить. Я же пил быстро и много, лишь бы снова не проснуться, ведь всё теперь – сон. И Амани, и та ночь казались чем-то таким совершенно ненастоящим. Было особенно тихо. Молчали птицы, смолкнул ветер. Становилось больно мыслить. Лишь любовался я огромными глазами, смотрящими теперь так неуверенно, с вопросом, худобой рук, мягкостью шеи. С зимы Амани стала только прекраснее, да и, может, я сам измучил себя до того, что мне стало так казаться. Что бы то ни было, одно было мне ясно – я погиб, совсем пропал, мертвец перед ней, даже если она снова скажет «нет». Уж лучше сразу застрелиться! -Дрянь этот ваш виски, - прошептала она вдруг, оглядывая меня всего. -О, Иисус-Мария, нашей милой присно-деве не нравится пить что-то крепче воды? – усмехнулся я, сам жадно вслушиваясь в новую для меня мелодику уставшего голоса. -Наливай давай, нечего тут ёрничать, - шикнули на меня грубо, почти с яростью. Что бы ни случилось там, в соседнем доме, было ясно: Амани не могла это пережить одна. -А теперь давай начистоту, - начал я серьёзно. – Что у тебя там произошло? -Так, ну если хочешь начистоту: я тебе никогда не скажу, - раздражённо бросила Амани, всё глядя на своё окно за стеклом. – Ты последний, кому можно доверять секреты… наверное, - протянула она теперь, будто сомневаясь. – Я не скажу… ну а ты не скажешь, что я была здесь. -С чего это, мисс Амани Тхакур, я не должен теперь тебя сдавать? Слухи по школе, как тебе известно, распространяются быстро-о-о, - с торжеством пропел я. -А с того, что с меня должок. -Должок? -Сделаю что угодно, что попросишь, только, Джим, ты могила, могила, ты меня понял? – сбивчиво шептала Амани, будто всё больше одолеваемая отчаянием. Видеть её такой, склонившей голову, беспомощной и слабой было невыносимо. -Я могила, Амани. Обещаю. Да если бы даже ты молчала, я, пожалуй, никому бы на свете не сказал о тебе, - кивнул я, сжимая чужую руку, кажется, дольше нужного. Амани кивнула. Руки не убрала. -Вот как, - ответила она. – И когда ты стал ко мне так снисходителен? -Всегда теперь таким буду, хоть трижды прокляни. Амани осталась неподвижна, будто и не было этих слов. Неужели снова проигрыш? Ночь опустилась на Бейтсвилл окончательно, лишая даже лёгкого просветления луны. Всё живое будто замерло, запряталось подальше в свои норки, будь это гнездом на дереве или человеческим домом. Только иногда что-то шоркало во тьме, заставляя сердце сжиматься от страха, и нутро холодело, лишь одна тревожная мысль пронесётся в голове. Теперь стеллаж с кассетами казался одной сплошной глыбой, стол, заваленный учебниками и тетрадями – каким чудищем, а женская соседняя фигура – маленьким сжавшимся комком. От Амани только и остались одни неподвижные белки глаз, и девушка сидела на полу, прижавшись к кровати. Виски действовал на неё странно: она всё не начинала разговор, а лишь оглядывала меня изредка так внимательно, так даже будто с каким-то голодом, что никак нельзя было утолить. Она то вздрагивала, словно решаясь что-то сказать, то тут же замирала. Я замечал её движения, и, как только наконец виски достаточно ударил в голову, напряжение, что меня сковывало, ушло, и язык развязался до неприличности сильно. -Вообще ты не к тому человеку пришла, Амани, если вот что-то свои проблемы какие-то решить. Да я ж полный идиот, - протянул я, спутывая окончания. – Вот эти вот всякие какие-то проблемы с головой или с чем ещё… ну не моё это решать. Ну ты же меня простишь, да? Простишь меня за это? Амани подняла глаза и улыбнулась, но как-то вымученно, устало. Она сонно покачала головой, снова чуть прикрыв веки, словно совсем пьяная. -Да тут кажись список дел, за которые тебя надо простить, всё длиннее и длиннее с каждым днём, - протянула Амани. – Ну я и прощу похоже. Отчего – не знаю, но только интонация у тебя какая-то жалостливая слишком. -Простишь!? Ну я, кажется, правда сейчас самый счастливый человек! Ты пришла теперь сюда, и свет, свет, свет тут везде, и Мадонны, и младенцы, и капеллы, – чужой сомневающийся тон казался каким-то далёким, да и, впрочем, совершенно неважным. Один только проблеск в нём какого-то неведомого, чарующего тепла, и я уже восстал духом. Ещё один такой вздох, ещё слово – и я знал, она будет моя. Амани вновь посмотрела на меня долго, пристально, словно пытаясь что-то вспомнить. Стакан блеснул между смуглыми пальцами. -Свет? Ну, однако, как же легко, оказывается, тебя порадовать, - усмехнулась Амани. – Я всё считала тебя таким привередой, ну… скорее гордецом. -Я люблю всё хорошее, и не люблю плохое. Однако нужно быть разборчивым, когда мир кроме шипов показывать тебе ничего не хочет, - перебил я дерзко, и настроение моё после виски было как никогда изменчивым. -Ага, значит ты весь бедный-несчастный мальчишка, и все тебя пинают, а ты отбиваешься! Да уж, поверю я в эти сказки-пабаски. Джим, я знаю тебя с детства: тут скорее ты пинаешь, а другие убегают. Никогда ничего недостойного не примешь. Никого ниже себя не жалуешь, а сам последнее дерьмо, только и успеваешь попадать в неприятности из-за своей гордыни. -Ну а что, Амани, разве кто-нибудь со мной общался, если бы я не был такой? Зная мою с мамой бедность, всю эту грязь? Если бы не вваливался в неприятности? Если бы не получал тумаков? Разве кто знал меня? Любил? -Так ты вот за всё это любви хочешь? -А кто не хочет? А ты – нет? -Да разве людям так нужна любовь? Прекрасно без неё справляюсь! – почти полным голосом рявкнула Амани, да так что заскрипел под её ладонью злополучный стакан, сжатый с силой. Перепугавшись быть услышанными, я сжал её рот, заставляя замолчать, шепоча в самое ухо: «С ума сошла? А если услышат, что с тобой будет, а? Твои родители убьют тебя». -Чего меня-то? – вырывалась Амани из тисков. – Неужто думаешь, что я им так сдалась? Ага, нужно я им сто лет, лишь бы поскорее избавиться. -Подожди, - опешил я от внезапной мысли. – Я-то думал, у вас идиллия. Разве не так? Мама просто всегда говорила… Амани беззвучно засмеялась, вся дрожа, словно в безумном припадке. -Даже у таких людей не бывает счастья. Мы уставились друг на друга, словно никогда не виделись прежде. Чужие глаза влекли и влекли даже против своей воли, ведь, как обыкновенно водится, влюблённые всё принимают на свой счёт. Словно обнажённые теперь сидели рядом, боясь лишнего взгляда, прикосновения. Я видел в её глазах один обман, сплошную ложь, и самую опасную: Амани пыталась обвести вокруг пальца саму себя. Этот лихорадочный тон, расчёсанные до тёмных полос руки, мешки под глазами – о, я знал это безумие не понаслышке. Кассеты? Да какие кассеты! -Зачем ты пришла? Только теперь давай правду, иначе выйдешь за дверь, - сказал я, будто угрожая, а у самого предательски дрожал голос. -Видимо плохо справляюсь без чего ты так не можешь, - Амани горько улыбнулась. Сжала крепко мою руку. Отпустила. – Подумала, однако… хотя… ладно. Я после виски, кажется, становлюсь слишком сентиментальной. Пойду я, поздно уже совсем. А ты Джим… милый. Хоть и такое дерьмо. Амани только кивнула мне вслед. Открыла окно. Спрыгнула мягко на закоченевшую траву так быстро, что не оставила места слов, совсем пропав из поля видимости. Одна темнота. И ничего в ней не было кроме громко бьющегося сердца.