История о том, как я научился жить

О, чего было не передумано в последующие две недели! Если до той ночи я ещё находил пространство в своём разуме для чего-то постороннего, то теперь только мыслей было об Амани да её жизни. Я ловил её глазами в школе, наблюдал за ней в столовой, не сводя напряжённо взгляда, провожал до машины, дальше молча идя одиноко. Ни от кого нельзя было скрыть эту перемену: рассеянно замечал я шушуканья в коридорах, старые знакомые не спешили жать руку после того, как уже несколько раз я в задумчивости перестал жать их. Даже Алан, бывший раньше так добр ко мне, молча дивился моему поведению, медленно отдаляясь. Ну что же спрашивать Джеймса Янга, если точно знаешь – он ни за что не расскажет? И я не рассказывал, крепко храня свои секреты. Виновница, словно и ничего и не было, гуляла сама по себе, не подавая особого вида. Я, кажется, не существовал для неё, и, по-видимому, «нет» здесь было скорее, чем «да». Это обстоятельство всё не давало мне покоя, но одновременно приносило и смутное облегчение. У меня не было обыкновения завешивать себя проблемами, как верёвку для белья, да и самому в отказ было верить утешительнее: ни тебе любовного томления, ни тяжести открытого признания, а так, культурное мимолётное увлечение без лишних обязательств. Но вопреки разуму, столь спутанному в то время от бессонных ночей, весеннего обострения и Бог весть ещё чего, одно имя стояло перед глазами: «Амани, Амани, Амани», и колоколом бил по вискам её голос. Я, может быть, и дальше бы про неё забыл, и Амани Тхакур осталась бы в памяти только первым более серьёзным подростковым увлечением, если бы не одно обстоятельство. Помню, уже близился конец апреля, и вечера стояли невероятно тёплые. Была суббота: мы с Аланом после тренировки медленно прохаживались между кирпичными коробками городского центра. Я всё молчал, не поднимая головы, считая шаги до дома, а Алан глядел вверх, видимо любуясь весной. А она и правда была прелесть как хороша. Пахло свежестью, да так, что хотелось дышать особенно глубоко, хватая ртом воздух. Раскрывались цветы, да и всё теперь было такое яркое, живое, что и самому хотелось жить. Да, тогда ещё Алан знал намного больше толку в красоте, чем я. Он шёл своей привычной походкой: быстрой, пружинистой, и на его лице играли солнечные зайчики предзакатного солнца. Взгляд Алана всё метался от меня до неба, прозрачного, высокого. Я же, помню, весь в тот вечер был на взводе: мама уходила в ночную смену, а вслед за ней я, хотя божился сам себе не ввязываться в подобные авантюры снова. Один слёзный звонок администратора «The Mammas» – забегаловки, где я так упорно раньше подрабатывал – и обещание заплатить за смену целых 50 долларов в столь прибыльный субботний вечерок, и вот я уже ползу на работу, нарушая все свои зароки. Утешала одна мысль о трате этих деньжищ: как куплю пару новых кассет для плеера, новую рубашку и, что естественно, отдам всё остальное маме. И теперь, когда долженствовало мне, как и любому другому человеку должно, радоваться наступающему выходному, этой весне, теплу и красоте, я шёл молча, мало обращая внимание на всё вокруг. –Джим, – начал вдруг Алан резко. – Ты чего такой, как в воду опущенный? Да, тренировка, конечно, была отстойная, но это что, повод так носом крутить? –Алан, – сказал я нарочито спокойно, понимая: если начну злиться, будет беда. – Дело вообще ни в тебе, ни в тренировке, если так интересно знать. Просто день дерьмо, вот и всё. –Ага, значит день дерьмо? – неожиданно мой собеседник стал раздражаться пуще обычного. – Джим, тогда все предыдущие дни тоже были дерьмо? Все без исключения! Да что с тобой? Ты вот уже с начала апреля ходишь сам не свой: ни с кем не здороваешься, никого не замечаешь, играешь, будто тебе пять лет, и всё молчишь и молчишь, будто язык проглотил. Ну хоть сейчас, слава Богу, ответил! –Да я, я… –Ну что ты? Что ты? Давай, ещё оправдайся чем-нибудь: кошка заболела или сломался телевизор, я послушаю, не беспокойся. Выстоять перед гневным Аланом было тяжело, как ни старайся его смягчить. Я лишь только чуть отступился, решительно отказывая себе в раскрытии полной правды. Джеймс Янг и Амани Тхакур? До ужаса комично. –Алан, давай начистоту, это не связано ни с чем материальным, поверь… –Ты что, неужели так переживаешь, что Моника Мейрс стала встречаться с тем пронырой из колледжа? Ух, Джим, ну я не думал вообще, что ты такой чувствительный… – вдруг вздохнул Алан, говоря до смешного с выражением искреннего понимания. –Да нет же, даже не смей упоминать эту идиотку! – крикнул я, кажется, слишком зло против своего желания. Всё почему-то стало так сильно раздражать: и этот день, и светлое небо, и Алан, казавшийся мне тогда столь глупым. – Да ты хоть сто раз спросишь: моя личная жизнь останется только при мне, слышишь? Алан, видимо испугавшийся такого резкого тона, сначала ненадолго смолкнул. Задумчиво он шёл рядом, не отставая от моего, ставшего слишком быстрым, шага. Всё одна мысль билась в его разуме, что зеркалом отражалось в напряжённом лице. Разочарованно, даже с долей какого-то сочувствия, Алан наконец сказал: –Джим, что бы ни происходило с тобой, с твоей личной жизнью, и прочее, прочее, прочее… Прошу, не сходи с ума. Ты сам не понаслышке знаешь, как это бывает оканчивается. –Ах, ты и это решил сюда привязать! – зло выплюнул я, окончательно теряя самообладание, хоть сперва и пытаясь безуспешно удержаться: словно что-то инородное поселилось в душе. – Зная всё что было, ты хочешь меня попрекнуть? –Джим, я совсем не об этом! – испуганно, боясь со мной окончательно поссориться, воскликнул Алан. – Я просто переживаю за тебя. Я не хочу, чтобы ты прежде времени попал куда не надо. Я с тобой: все с тобой – не повод ли делиться сокровенным с лучшим другом, когда плохо? –От одиночества в жёлтый дом не попадают. Да и место для меня почти родное! – язвительно закончил я. Ещё сильнее ускорив шаг, я совсем удалился от Алана, и теперь он казался чем-то таким отдалённым и абстрактным. –Ну, Джимми, ясно, – сказал мой собеседник, раздражённо чеканя каждое слово. – А я тебя даже сегодня на вечер хотел пригласить… Увы, лучше тогда сам с собой развлекайся. –Вечер? – глупо спросил я, приходя в себя после вспышки гнева. Остановился. Оглянулся на Алана. –Да так, родители уехали в Техас к родственникам. Я Монику пригласил, Стефа, ребят из команды. Ещё и девчонка Тхакур напросилась… И зачем ей это вообще надо? Одно, она всё время сидит сама по себе, – протянул Алан задумчиво. –Амани? – против воли громко спросил я, безыскусно пытаясь скрыть волнение. –Ну да, а что? Привязалась ну просто как банный лист. Не смог отказать. –М, понятно, – как можно более равнодушно постарался ответить я, снова прибавляя темпа. –Так ты придёшь? – спросил Алан. Я обернулся, остановившись. Он стоял один, и первые закатные лучи мягко проходили сквозь его рослую фигуру. Лицо Алана, уже почти взрослое, но до сих пор слишком мягкое и юношеское, светилось неподдельной надеждой. Я был его любимый друг, и знал это лучше любого другого. Всё это до боли казалось совершенно неправильно. –Извини, Алан. Я работаю сегодня ночью. Нужны деньги ну просто позарез. Одно сухое «ясно» послышалось мне вдогонку. Больше не о чем нам было разговаривать. В моём пустом, дряхлом домишке невозможно было находиться одному. Внутри было так необычно зябко для весны, что, казалось, вот-вот повалит изо рта пар. Всё так опротивело до крайней степени: и скучный бледный диван, и эти давящие стены, и так бежать хотелось, хоть на край света – быстрее, быстрее, пока реальность совсем не прикончит. Я растекся по выцветшим подушкам, включил телевизор, так, чтобы тишины не было. Закрывались глаза в отчаянии, и пятнами расплывались томики бесполезных книг, стекло шкафа, чёрно-белая картинка на телевизоре. Жизнь казалась такой тщетной, почти безнадёжной. Чувство обиды, даже не на Алана или на Амани, а на самое себя, смешивалось с клокочущим гневом. Я поднял взгляд. Отцовские бумажные глаза всё безразлично смотрели из-под стекла среди других. И чего они смотрят такие? Думают, наверняка, всё меня жалеют. Да, как же иначе? Ни денег, ни любви, ничего мне от него не осталось… Одни глаза, эти мёртвые глаза! Да, всю жизнь они на меня так смотрели. Будто с сожалением, будто каждый раз разговаривая со мной. Да, Джим, всё сам. И барахтайся здесь сам, и живи сам, и люби себя сам. А я уйду, Джим. А мама… И что ты, мама? Мои глаза тут же переметнулись к свадебной фотографии. Она такая счастливая, в белом платье. Была ли она хоть раз такой же счастливой со мной? Я тряхнул головой, будто разом хотел от всех мыслей отмахнуться, но они всё крутились роем. Во всём ты, Джим, виноват. Прозябаете теперь оба в этой дыре, где никогда не заслужите ни чужой похвалы, ни уважения. Заслужили ли вы даже своей собственной? Есть ли вообще счастье с тобой, Джим? Глаза отца смотрели на меня теперь со злом. «Есть ли?» – вдруг оглушающе зазвенел его вопрос в ушах. Вспыхнув вдруг, словно что-то совсем чужое, огненное, проснулось во мне, одним движением я подпрыгнул к фотографии, сжал в руках и со всей силы вдарил по углу журнального стола. Стекло рассыпалось по ковру крупными глыбами. «Из-за тебя, из-за тебя!» – кричал я, срываясь, будто бы это могло принести облегчение. И рвалось на клочья лицо, столь родное и одновременно незнакомое. А глаза, глаза! Они всё продолжали безжизненно смотреть, и как бы я не бил несчастную раму – всё никак не разрывались. Взбесившись в конец, я кинул со злости отца подальше, в противоположный угол, и даже это не принесло полного успокоения. Стало холодно до жути. Всё тело пробила мелкая дрожь. Вспышка гнева, такая страшная, отступала, давая чуть отдышаться. Сдерживая чуть накатившие слёзы, я дрожал, завернувшись в два одеяла, зачарованно смотря в пол, но ничего не перед собой не видя. «Я просто устал, – всё твердил я себе, как мантру, лишь бы убедиться, что ничего незаурядного не произошло. – Я просто устал. Мне просто плохо. Я просто расстроен. Я…» И в этом злополучном «я» терялось всё моё существо. Злость, которая бывало всё чаще в последние месяцы овладевала мною, кажется была столь необъятной, почти необъяснимой. Я боялся её до жути, считал божьим проклятием, но каждый раз, когда накатывало, не мог ей сопротивляться и срывался против воли. «А если вдруг Амани бы увидела этот гнев? О, Боже, я бы тут же умер!» – крутилось мучительно в голове. Жуткие мысли поглощали всего. Как ни бились мы – ни мама, ни я – никогда не ухватывали удачу за хвост, да и как будто судьба не сулила ничего хорошего. Даже теперь, в такой прекрасный вечер, мать бродила где-то по запыленным зловонным заводским цехам, а я стоял на коленях среди стекла, сложив в замок руки, белый, как полотно. Молился. Кому? Не знал. Только и шептались слова без разбору из одной только привычки. «Аминь», – одним вдохом сказал я, склонив голову над телефонной трубкой, сдерживая подходящую к горлу тошноту. О, никогда, пожалуй, я не чувствовал себя таким несчастным, словно обиженным провидением, и всё шептал, шептал горячечно: «Господи, Господи, за что ты так со мной? Что во мне не так? Что неправильно? Скажи, скажи, скажи…». Но он не сказал, за что я тут же – молодая душа – успевал на него обижаться. Вдруг зазвонил телефон. Я, весь перепугавшийся, лихорадочно поднёс трубку к щеке. –Алло? –Алло, Джим? Ну, ты это… Так ты придёшь? Ты знаешь, я встретил сейчас девчонку Тхакур тут, в Safeway, она всё допытывалась, будешь ли ты вечером (и чего ты ей так сдался?). Может ты придёшь? Отпросишься с работы хотя бы на часик? – голос Алана звучал напряжённо, даже как-то расстроенно. –Я-я, – безуспешно пытался я унять дрожь. – Я постараюсь. На пару часиков. Может к двум прибегу. Вы там будете? Прошу, скажи, что будете! –Не знаю… – протянул Алан. – С тобой всё хорошо? – вдруг выпалил он. –Нет, – кротко ответил я. Сбросил трубку, вздохнул. Взглянул невзначай на часы. «Боже, разве уже два часа прошло?» – вдруг понял я, пытаясь удержать нарастающий стыд за свою слабость. Времени думать больше не было. Теперь уже было около восьми, и следовало как можно скорее собираться и бежать за деньгами. А ночь была хороша. Всё свежестью дышало. И я, стоя за баром, как только чуть приоткрывалась входная дверь, вдыхал воздух так глубоко, так спокойно, будто до этого ничего было. Я, в общем-то, оставался верен своим принципам и не занавешивал себя проблемами. По крайней мере пытался. А сам посматривал всё на часы, молясь, чтобы стрелка поскорее наматывала круги, и я, возможно, ну хотя бы на полчасика, увидел её смуглое красивое лицо. Ночь была и правда прибыльной. Выпить по нескольку бокальчиков стекался чуть ли не весь достопочтенный Бейтсвилл, и только и слышался с улицы автомобильный гул и голоса подъезжающих ночных гуляк. В нашем маленьком и тёмном зале собиралась толпа не абы какая. Это были одинокие мужчины в поисках съёма на ночь, такие же одинокие женщины, старики бытовые алкоголики с закадычными приятелями, студенты огромной оравой, все такие шумные, яркие, конечно же с девушками, скучные люди средних лет, решившие, будто они разбираются лучше всех хоть в чём-нибудь, будь это политика или бейсбол, и обычные пьяницы, напивающиеся до потери чувств, пока весь окружающий мир не станет одним безразличным пятном. Таких мы обычно выносили под утро, когда на улице достаточно потеплеет. Крепко, почти до тошноты, пахло жареным мясом и сигаретами. Музыка играла так громко, что перебивала любые разговоры, но танцпол, а скорее его отсутствие, отнюдь не подбивал людей на танцы, и они оставались на местах за небольшими исключениями. Все курили (тогда ещё можно было курить везде), и я тоже, вдыхая эту ядовитую смесь. Попеременно наливая то пинты пива, то виски, я всё рассматривал эту грязную клетушку под названием «The Mammas», её стены, потолки, обшитые сплошь тёмными деревянными панелями, потёртые красные диваны, старые пожелтевшие плакаты, неоновые горящие вывески, остававшиеся единственным тёплым маяком в ночи. Мне казалось это чем-то сносным, а может быть даже красивым. Отнюдь, ничего лучшего тогда в своей жизни не видел. Перевалило за полночь. Близилось к часу. Работа в конец стала утомлять. Одно только мой напарник в ту ночь, какой-то бедолага из колледжа, всё ещё перелетал от одного столика к другому, пока я, спрятавшись под барной стойкой, сидел на полу и всё наблюдал за часовой стрелкой, молясь, как бы она побыстрее шла, лишь бы поскорее отсюда выпорхнуть и бежать, бежать, что есть мочи до дома Алана. Хотелось спать до ужаса, и только успевал моргнуть я, как веки всё настойчивее не хотели подниматься. Веселье достигало апогея, и как никогда становилось шумно, душно. Гостей теперь совсем не смущало отсутствие танцпола, и все танцевали где попало, лишь бы только показать себя. Глубоко дыша, словно не хватало воздуха, я закрывал глаза, и всё расплывалось в огромные цветные пятна, кружилось, падало и крошилось, сливаясь с гвалтом человеческих голосов. Выпитое до этого пиво мутило рассудок, и, кажется, можно было тут же и заснуть, но одна мысль упрямо билась в голове: «Время, время, время», и тут же открывались глаза, и я подскакивал на 10 минут, чтобы затем снова на неопределённое время погрузиться в полусон. «Джеймс Янг? А, ну да, ты про школьника про этого? Ну вот он там стоит, видишь? Шпала». Услышав своё имя, я встрепенулся. Весь предыдущий сон ушёл. Там откуда-то из толпы ко мне шли. Я сразу же её узнал, путь в тот миг Амани и была так на себя непохожа. Круглое лицо казалось одним матовым диском, расплываясь в белом сигаретном дыму, да и всё его выражение было таким необычно напряжённым, беспокойным. Волосы её так странно растрепались, будто после долгого бега, а глаза, в тот миг такие большие, тёмные, бегали рассеянно от одной фигуры к другой, ничего перед собой не замечая. Вдруг взгляд её остановился на мне. Ускоряя шаг, грубо расталкивая танцующих, Амани подбежала ко мне, тяжело дыша. –О, Джим! – вырвалось у неё из груди. – Я просто спросила у Алана где ты, а он мне не сказал, но я снова спросила… Я всё ему рассказала! Прости меня, умоляю! Прости, прости, прости! Я просто очень хотела тебя увидеть! Очень! Мне нужно извиниться… Я дура! Прости, прости, умоляю! – Амани в лихорадочном оживлении бессвязно говорила то в жуткой меланхолии, то с горячечным жаром. Она не договаривала и предложение и бросала то, о чём за минуту сама начинала страстно говорить, и слов её было трудно разобрать. Глаза её особенно сверкали, блуждало в них какое-то неопределённое нетерпение, которое я всё понять не мог. Помню, в первые минуты я словно застолбенел то ли от испуга, то ли от волнения, что Амани была теперь настолько близко, что слова её такими странными были, и хватала она мои руки, сжимая их до неприличия крепко. С минуту, чувствуя заранее свою мужскую победу, я не мог перестать снисходительно улыбаться девичьему бормотанию, в голове уже обдумывая, куда мы пойдём после. Однако, отбрасывая тщеславие, с нарастающим беспокойством я всматривался в её раскрасневшееся лицо, в резко очертившиеся синяки под глазами, подрагивающие пальцы рук, и всё больше утверждался в одной пугающей мысли. –Амани, – строго спросил я. – Ты пила? Девушка взглянула на меня испуганно. Чуть отшатнулась. –Всего бутылочку, Джим, тут же нет ничего криминального. Ты тоже пил! Я слышу это от тебя! – дерзко ответила Амани, будто собираясь со мной спорить. –А бутылочку чего, дорогуша, если не секрет? – прошипел я с нарастающей злобой. Гневался я не на неё, отнюдь нет, а на Алана, что позволил ей вот так, пьяной, совсем одной, идти ночью в эту забегаловку, лишь бы спихнуть на меня. «Ох, ты, чёрт, ну мы ещё с тобой поговорим, поговорим напоследок!» – думал я, ещё больше себя накручивая, теперь мало замечая происходящее вокруг. Лишь Амани, сжав мои ладони так, будто хотела их сломать, пробудила меня от мыслей. –Джим, ну я говорю… ну это секрет чего там было. Вот ты только скажи, скажи, и я уйду – ты меня простишь? Ну что я… ну того этого… – Амани стеснительно прятала взгляд, лихорадочный, напряжённый. Я, только чуть его поймав, сразу решительно отбросил свой форменный фартук. Понятно было: невозможно было её оставить тогда одной так, будто это шутка была. –Пол, я ухожу! – бросил я напоследок куда-то за плечо. Там послышалось возмущённое «Без денег останешься, тварь ты ленивая!» Однако, уже, кажется, никакие бумажки не могли удержать меня, даже пусть бы сто долларов вручили тут же. Держась теперь за плечи Амани, быстро шагая куда-то в темноту, в сторону нашего района, я всё приговаривал «идём домой, Амани, идём, душенька», а сам, к стыду своему, в беспокойстве думал: «Господи, почти вся смена, и всё зазря, всё зря…» Шли мы молча. Вот уже и показалось родное крыльцо. Отпустил я девичьи плечи, чуть подталкивая к её дому. Тёмен был он в ночи, будто неживой, и только чёрные впадины окон смотрели на нас вопросительно. Было около двух. Я удивился. –Поздно уже. Амани, у тебя же такая мама, разве она тебя не ждёт? –Нет, Джим, нет, – она покачала головой, и неподдельная боль была в её голосе. – Ей всё равно. Впрочем, её сейчас совсем другие вещи интересуют. –Ну… – волнуясь до ужаса, одновременно так желая и так боясь того, что происходит, и того, что может произойти, я сначала сдал назад, подчиняясь такому подростковому страху. – Ты, Амани, тогда же домой пойдёшь? Мама обрадуется, наверное, да? Будет спать спокойно, ты ж дома. Девушка снова взглянула на меня с такой мукой, с чрезвычайным томлением. –Мама с папой разводится, – сказала она просто. – У него любовница была, представь? Пять лет. Пять лет была, представь? Моей маме теперь всё всё равно. Да и мне, впрочем, тоже. – Амани холодно обвела взглядом свой дом. Повернула голову к моему. –Ох, Амани, я даже не знаю, что сказать, – говорил я, словно оглушённый, сам не понимая, что теперь сказать, как поступить, что чувствовать. В моей семье не было принято сочувствовать, и я как истукан всё твердел какие-то заученные фразы, а в груди поднималось что-то горькое, обжигающее, что я, неопытная душа, объяснить не мог. –Джим, – вдруг обернулась ко мне Амани. – А твоя мама дома? –Н-нет, она в ночь сегодня, до шести утра. Девушка встрепенулась. Она взяла мою руку, и один решительный огонь был в её глазах. –Джим, идём к тебе, прошу. Я не могу больше там находиться, – Амани кивнула на родительское крыльцо. –Хорошо, пролепетал я, а у самого подрагивали коленки. Казалось, что ничем обычным это закончиться не могло. Включили свет. Амани, решительно пройдя вглубь гостиной, вдруг взвизгнула испуганно. Стекло, куча грубых осколков валялись на полу, а там, в углу, я знал, лежала разорванная отцовская фотография. Я, размышляя судорожно, сгорая от стыда и страха, тут же подлетел к ней, смял остатки и положил в карман. «Дурак, дурак ты, Джим! Не убрал, и теперь она это видит, она всё видит тогда, когда наконец готова сказать «да»! – думал я панически, пока собирал осколки по всему ковру. «Готова сказать «да»!» – пронеслось у меня в голове снова с необычайной чёткостью. «Да, действительно. Теперь мы одни. Она сама сюда пришла. Сама пришла, без просьбы. И теперь? Что делать мне теперь?» – всё кружились мысли, и я наконец понял, насколько стал близок к торжеству. Она здесь! Она – моя. Сейчас невозможно позволить ей уйти. Да, натурально невозможно. –Джим, – дрожащим голосом пролепетала Амани, делая шаг назад, к двери. – Что это? –Это? – я старался придать себе расслабленный вид, будто и не было совсем ничего. – Да так, фотографии упали, да и стёкла повылетали. А я просто на работу спешил и не убрал. Бывает же да? –А что ты в карман себе положил? – будто менее напряжённо спросила Амани. Она не двигалась с места. –Да так… Конфету ел, бросил куда попало, думал, перед маминым приходом убрать… Не думал, что гости у меня будут, ха-ха! – отвечал я непринуждённым тоном, а сам думал гневно «вот глазастая, заметила». С минуту Амани стояла неподвижно. Затем, видимо наконец что-то обдумав, сделала шаг вперёд. –Хорошо, раз так, я сяду? – сказала она чуть подрагивающим голосом, и непонятно, что в нём было, страх или волнение. –Д-да, садись, ради Бога, да располагайся здесь, как дома, всё совсем как дома, – лепетал я, всё крутясь вокруг Амани, жутко боясь, как бы она не передумала и не ушла совсем. – Ты голодна? Ты хочешь пить? А чай? Хочешь? Ну я уже наливаю! Как заведённый, я бегал из кухни в гостиную, расставлял чашки и сразу стаканы (вдруг ещё воды захочет?), остатки дешманских конфет и наскоро сделанные бутерброды с джемом. Амани сидела на диване такая маленькая, вся сжавшись, словно от холода. Среди моей суматохи её больше теперь ничего не интересовало, и казалось, что она спала так тихо, как порою спят маленькие дети. Но стоило только чуть приглядеться, как видны были и болезненный блеск широко открытых глаз, и мелкая дрожь, что била всё тело. Амани молчала, долго наблюдала за мной, за тихой жизнью дома. Она переводила взгляд то на покачивающиеся от ветра засаленные занавески, то на потрескивающий телевизор, то на книжный шкаф. На нём она задерживалась подольше, и всё смотрела пристально, будто размышляя о чём-то. Я мимоходом, пытаясь хоть чем-нибудь её занять, неуклюже пытался начать разговор, но всё было не то, и мысли только об одном крутились в голове. Невольно я повторял за ними, вгоняя мою гостью ещё в большую задумчивость. –Так… твои родители правда что ли разводятся? – спросил я, нет, выпалил, одновременно сгорая от стыда и любопытства. –Да, – просто ответили мне. – Вот отнюдь не думала, что мы с тобой когда-нибудь окажемся в одинаковом положении. Это так забавно, да, Джеймс? – зло усмехалась Амани, а сама заламывала руки. – Я так всегда боялась той, твоей жизни, а сама не понимала, как же в неё легко попасть. –Ну, у тебя отец живой хотя бы, – ответил я со смехом, как всегда с упоением преувеличивая своё несчастье перед чужим. –Для меня он теперь точно умер, – сухо сказала Амани. С несколько минут мы молчали. Только глухо поставил на стол я стаканы для виски без слов, предупреждая наверняка чужую просьбу. Напряжённо я наблюдал за каждым её движением, за каждым взглядом. Он непримиримый, гордый, даже с оттенком какой-то надменности, такой, каким я его в первый раз полюбил, оценивающе глядел на меня, будто размышляя о моём достоинстве. О, я чувствовал это кожей как никогда трезво и уверено, она думала теперь об мне, и мало хорошего было в её мыслях. Вдруг глаза её застелила мрачная пелена, и Амани отвернулась от меня совсем, закрывая лицо рукой. «Конечно, наверняка мало приятного стать тем, кого терпеть не можешь», – подумал я не без нарастающего злорадства. –И что же, противна тебе моя жизнь? – спросил я насмешливо, прислушиваясь пристально к чужому беспокойному дыханию, сам замирая от волнения и какого-то непонятного горького чувства. Всё думал я, презирает ли она меня теперь как раньше, или что-то дрогнуло в ней, есть ли хоть капля утешающей жалости. –Гадка, – резким движением Амани схватила стакан виски. Выпила, поморщилась. Лихорадочно уставилась на меня, будто в безумии, вскочила, взяла меня за руку, силком ошарашенного посадила на диван. – Ты, Джим, меня не слушай, не обижайся. – быстро тараторила девушка. – Я же так, сама же злая, но не на тебя, нет. Ты вообще всё забудь, что было. Все эти слова злые, вся эта грязь… Наверное это не про тебя, нет, совсем не про тебя. – говорила Амани так скомкано, непонятно, что порою слов и было не разобрать. С нарастающей паникой слушал я её, не понимая, что ночью мне одному делать с обезумевшей. Все мои попытки заговорить она тут же пресекала. – Даже брат мой старший из Европы приезжает. Как узнал, так и билеты купил. Представь? Я уже его лет пять совсем не видела, а ты то и подавно его не помнишь… –На «в» как-то? Совсем что-то не могу припомнить… – с нарочито глупым выражением произнёс я, думая, что это сможет как-то разрядить обстановку. Взгляд Амани чуть потеплел. –Васант. Да, он… – начала была она, но я её тут же перебил. –Ох, да, конечно я его помню. Лет десять назад, может даже больше (кто знает?), помню, лето было замечательное, и столько вишни назрело, что ужас какой-то. Ты же знаешь, у нас только яблоки растут, а я их терпеть не могу. А у вас-то вишня есть. И вот какая штука случилась. Решил я её собрать, достал лоточек, и день был, как назло, хороший-прехороший, и жара шпарила. А дерево у вас же у забора стоит, а ветви его так хорошо к нам свисают, что песня. Ну и я собрал, что было на нашей стороне. Но я же жадный, ты знаешь, мне не хватило. И вот полез я уже к вам. Рву, всё рву, радуюсь, и тут слышу такой ор, что у самого кровь в жилах стынет. А это Васант был. Он как выскочит, как закричит! А я трус ужасный, как побежал, что есть мочи, только пятки и сверкали! Даже сначала и не понял, кто там был передо мной, сердце бьётся, бьётся, да так, будто в последний раз! Но вишни я хорошо наворовал. –Да, Джим, ты всегда таким пронырой был. Амани улыбнулась мне, кажется в первый раз спокойно за эту ночь. Чуть приблизившись ко мне, она мягко положила мне голову на плечо. Понял я тут же возбуждённым мозгом, что нужно действовать во что бы то ни стало. Взял её руку в свою неуверенно, внутри не без стыда веря, что она её обязательно тут же отнимет. Но Амани была неподвижна, что ещё больше развязывало руки. «Что же молчит она? – думал я судорожно. – Не нравлюсь я ей? О, Боже, что же сердце так сильно стучит? Ну выпрыгнет, ну точно выпрыгнет! Значит родители разводятся… Вот что она меня тогда спрашивала, как одному жить! И вот что не спалось ей, и вот что она такая странная теперь… Бедная, бедная моя Амани!» – как просветленье, ударили по мне эти мысли. Да! Мне показалось, словно теперь я совсем всё понял. Вот сидит она сейчас передо мной такая грустная, несчастная, а я её вот-вот исцелю и буду любить-любить, и так до конца, до смерти! Ну, таким дуракам, как я, свойственно ошибаться. Я сжал руку Амани сильнее. –Всё хорошо будет, ты только того… ну не переживай, – сказал я неуклюже, словно в продолжение своих мыслей, неуверенно целуя девушку в щёку, будто она мне это разрешила. Безумными глазами Амани посмотрела на меня так, что я со страху отодвинулся от неё чуть ли на противоположную сторону дивана. Взгляд этот был так могущественен, что дрожь пробила уже меня. –Ты прости, если это было не так… – стыдливо промямлил я. –Джим, – вдруг резко начала Амани с выражением властным, почти командирским. – Скажи мне, Джим. Вот ты бы меня бросил? Вот подумай, вот была бы я с тобой всегда, как сейчас, как здесь, рядом, ты бы меня оставил? Ты бы любил меня всю жизнь? –А ты сомневаешься? – ответил я ей в тон с презрительной усмешкой, весь выпрямляясь, как перед последним рывком. Уже почти полгода Амани мутила мой рассудок, являлась ко мне во снах, как самая большая грёза, как самое сокровенное желание. Теперь, когда цель моя была так близка, я готов был хоть убить, хоть соврать, лишь бы она стала моей, даже если бы каждое моё слово было наглой ложью, даже если бы вдруг ей пришлось бы навредить. Тогда я поклялся себе, что ни за что её не отпущу в эту ночь, а если и ускользнёт, то не зайдёт больше в мои двери никогда. –Хорошо, – ответили мне. В её голосе слышалось какое-то удовлетворение. Амани помолчала с минуту, обдумывая что-то. Затем придвинулась ко мне. – Джим, а ну налей ещё. – сказала Амани развязно, даже насмешливо, и улыбнулась мне так, что всё во мне тут же сжалось, как перед самой важной игрой. Теперь, спустя годы, её смена настроения для меня могла бы быть настораживающей. Могла быть пугающей. Но я тогда совсем об этом не думал, и лишь как дурак всё кивал ей. Внутренне боготворя свой актёрский талант, я сам про себя торжествовал, как легко отделался. Но только взгляд мой падал на девушку, всё торжество будто само улетучивалось, оставляя после себя только нечеловеческое волнение, смешанное с томлением, страхом и каким-то злополучным огнём. Она тоже смотрела на меня. Пристально, даже как-то сурово. Амани вдруг удивительно стала непохожа на себя. Лицо её вытянулось, стало таким бледным, блестящим от выступившего пота. Огромные бараньи глаза искрились, совсем как тогда, на Рождество, в моей тёмной комнате. Была в них какая-то напряжённая блуждающая мысль, видимо болью отзывающаяся в девичьей голове. Всё, что было до этого, всё, что будет казалось одной несуществующей дымкой. «Кто сидит теперь передо мной? Это Амани Тхакур, что я знал с детства? Или кто-то другой, совсем другой, ни на кого больше не похожий? Или эта женщина – это Амани, та, настоящая Амани, а я просто её не знал? Или это она не хотела, чтобы никто не знал?» – думал я судорожно. –Джеймс. Ты знаешь, я недавно послушала кассету (но это не новая кассета, отнюдь) Joy Division, Unknown Pleasures. Ты, наверное, скажешь, какая я растяпа – альбом то старый (целых 7 лет, считай, уже прошло!), но я просто купила его только вот на неделе (папа денег карманных дал, а-ха-ха!), да и такое на радио не услышишь, правда? Ну вот, я… Я слушала и думала всё о тебе. Да, о тебе, совсем о тебе. У тебя он есть? Включи мне. Включи мне! – сама того не замечая, почти приказывающим тоном повторила она последние слова. Я, даже чуть испугавшись, в миг нашёл кассету, притащил в зал проигрыватель, вставил кассету. «И чего они так ей приглянулись?» – думал я, пока слушал первые странные мелодии. А она всё смотрела на меня напряжённо, не отрывая взгляда. Свет приглушили – слишком бил по усталым глазам. В груди так всё и клокотало от волнения, и глаза мои встречались с чужими напротив, блестящими, беспокойными, решительными. –Да, это очень интересная музыка, – протянул я полушёпотом под конец Disorder. Неловко, жутко стесняясь себя, своего тела, я сжал её плечи мягко. «Боже! – думал я с раздражением. – Я так хотел её, так мечтал, а теперь… сам себя боюсь». Амани, кажется, тогда уже ничего не боялась. Я помню, я прекрасно помню этот момент. Только начинала играть Day Of The Lords, такая какая-то чарующая, мистическая. Амани, наклонившись вдруг ко мне совсем близко, прошептала, словно в лихорадке: –Это любимая моя песня, любимая, Джим. Амани приблизилась ещё сильнее, совсем безоружная и открытая, и я поцеловал её так аккуратно, насколько мог себе позволить. Пусть это не был мой первый поцелуй, но получился он таким скованным, подростковым, что становилось стыдно. Дрожа от волнения, я неуклюже бился зубами об её зубы и чувствовал чужую снисходительную улыбку. В голове рылись мысли совсем неприличные и самые безумные. Хотелось схватить Амани, не отдавать, ухватить мир на мгновение и наслаждаться им вечно, пока не надоест. Амани зажала в кулак мои волосы почти с жестокостью, до боли в висках. –Ну чего ты церемонишься? – шептала мне сбивчиво Амани в ухо, расстёгивая мою рубашку. –Разве ты этого хочешь? – нависнув над ней, я всё всматривался во вспыхнувшее потерянное лицо. Амани, словно испугавшись этого вопроса, расчёсывала голую грудь до красных полос, силясь с минуту хоть что-то ответить. Вдруг, после раздумья, её взгляд осветился вновь особой решимостью, какую я только у Амани мог увидеть. На секунду мне показалось, что был там даже гнев. –Больше жизни хочу. Уходя от меня рано утром, она поцеловала меня на прощанье. Взглянула тихими, усталыми глазами. Я же, помню, всё думал, что в жизни своей я наконец-то до вершины добрался. Взял её руки в свои, поцеловал с силой, горячечно. –Ты приходи ещё, если что, – кинул я ей уже через порог. Амани кивнула, закрывая дверь. И она пришла. И ещё раз, и ещё раз.