Хан

— Они идут! Дозорные на смотровой башне активно замахали руками. Один из них быстро побежал к колоколу, и через мгновение каждый уголок города объяло самое страшное известие. Все закопошились, начали разбегаться кто куда, прятали детей и стариков, уводили в погреба скотину, припадали к иконам и в отчаянии не переставали молить Всевышнего о милости. Страх. Он чистый, горький на вкус. Проникает в сознание, оседает на языке и заставляет скручиваться, болезненно извиваясь в бреду. Каждая клеточка трепещет, биение сердца застывает в ушах, заглушает все другие звуки, и остаётся только двигаться в полной тишине, надеясь не набрести телом на клинок или не попасть под стальные копыта неприятеля. Улочки пустеют, все спешат хотя бы попытаться спасти свои жизни. Ставни стукаются об окна, двери брякают засовами, шаги становятся всё тише. Оставив всё, торговцы с рынка срываются к семьям, дрожащими руками касаются каждого ребёнка, чтобы убедиться, что он здесь, что не решил удрать играться на площадь или в поле мышей ловить. И лишь когда маленькие глазки, тоже наполненные страхом (всё от родителей чувствуют), устремляют взгляд на папу, он вытирает со лба пот и усаживается на сундук с утварью. Страх ещё не отпустил, ещё держит, но дышать уже стало легче, с плеч свалился огромный валун. Высокие ворота расходятся в разные стороны, их громкий скрип сливается с всеобщей паникой и добавляет ту самую последнюю каплю в чашу терпения. Теперь уже далеко не убежишь. Остаётся только смиренно ждать исход. Смерть ли, жизнь ли подарят сегодня ироды окаянные, никто отгадывать не берётся. Люди шепчутся, полными страха глазами смотрят на всадников и покачиваются из стороны в сторону. Воины убирают руки от оружия, чтобы не провоцировать жадную звериную натуру, но готовы в любой момент по сигналу воеводы взяться за рукоятки мечей и бороться за свободу своей Родины до последнего вздоха. Варвары жадно разглядывают чёрными глазами невинных девушек, что прикованные страхом стоят на месте. Чужеземцы улыбаются грязными зубами, поправляют длинные сальные волосы и переговариваются на неизвестном этим местам языке. Если судить только по их мимике и взглядам, обращённым на худенькие тела, скрытые сарафанами, то можно понять — намерения у них недобрые, и при первой возможности они исполнят свои похабные желания. Останавливаются у огромного терема, где их уже ждёт Князь. Правитель серьёзен, внимательно оглядывает прибывших, переговаривается с советником и требует к себе священника. Мужчина старается сохранять хладнокровие, встречается взглядом с новым предводителем чужеземцев и для себя подмечает, что тот ещё слишком молод, но недооценивать в таких делах никогда нельзя. Всадник же смотрит на него с ухмылкой на губах, глазами цвета проклятой ночи впивается в князя и, поправив перстень на указательном пальце, спешивается. Длинная шуба, что облачает красивое тело, волочится по земле, собирая на мягкие ворсинки пыль. Красивый, уверенный в себе и слишком пугающий холодом в глазах. Они будто из лучшей стали сделаны, порезаться об их остроту - не составит труда. — Рад приветствовать тебя, почтенный князь, — не кланяется, но кивает, ни на секунду не отводя взгляда. Старается правильно выговаривать слова, но иродское наречие его языка не оставляет. — Вижу во взгляде твоём я удивление. Прошлый Хан отправился к богам неба. Я теперь новый предводитель в этих местах. Имя мне Ким Тэхён, пришёл я за данью, мне положенной. — Мир твоему дому, юный Хан, — Князь же по своему обычаю кланяется и кивает девушке в толпе, чтобы та каравай вынесла. — Отведай, Хан. Обычаи у нас такие. — Девушку тоже можно отведать? — воин с желанием смотрит на девушку, а она бледнеет от страха, хлеб в её руках начинает трястись, норовя упасть, глаза застилают слёзы, а по телу пробегаются липкие мурашки. — Если посватаешься, то пожалуйста. Дадим благословение, а если для утех, то извиняй уж, у нас с этим строго. — Тогда только каравай. Тэхён смеётся над чужим страхом, подмигивает белой, как снег в горах, девушке и отламывает маленький кусочек, окуная его в соль. У него нет ни сочувствия, ни совести. Род его прославлен реками крови и огнём захваченных селений. И юноша тоже не пробуждает восхищения, только много страха и отчаяния. Стоит ему вновь поднять голову к князю, как он встречается с пронзительным взглядом нежно-голубых глаз. Хан пропадает тут же. Он не здесь теперь. Лежит на траве в поле чистом и смотрит в небо, что цветом такое же, как и глаза у прекрасной девы за спиной князя. Ким сжимает в руках свежую траву, улыбается в вышину и чувствует, как мягкость облаков окутывает его с ног до головы. Покой и умиротворение находят его. Прикрывает глаза, и картинка меняется. Теперь уши ласкает звон горных родников, а ноздри щекочет запах свежести, всё тело сковывает холод, но он не доставляет проблем. Под горячим телом всё будто плавится, а там, где растаяло, пробиваются дивные цветы. Открывает глаза и видит, как виновница его растерянности сидит у ручья и, перебирая в руках жемчуг, поёт песни. Сердце на месте сидеть отказывается, оно, подобно лучшим жеребцам, срывается в прерии своей свободы и обретает её. Эти глаза пленяют, предлагают сдаться добровольно, и Тэхён этого хочет. Сейчас больше всего… — Обсудим дела наши за столом, — голос князя возвращает из грёз. — Пойдём, Хан. Уважь хозяек наших, — мужчина поворачивается к обладательнице чарующих очей. — Рогнеда, распорядись, чтобы принесли нашу лучшую выпивку, и прикажи пригласить игроков на балалайке. Покажем Хану всю глубину нашего гостеприимства. Девушка на чужеземца не смотрит, чем задевает чужое самолюбие, скрывается в тереме, забирая с собой дивное пение горного ручья и бесконечное голубое небо. Тэхён берёт с собой четырёх воинов, а остальных оставляет снаружи. На пороге Хан вновь сталкивается с причиной своего непонятного влечения, рассматривает долго дивной красоты лицо и борется с желанием оттеснить хрупкое тело к ближайшей стене и познать его на вкус. Но Рогнеда отскакивает в сторону и идёт в кладовую. — Итак, — князь старается не обращать внимание на полное отсутствие манер у гостя, пьёт медовуху и продумывает варианты того, как будет торговаться. Тэхён откладывает мясо в сторону, вытирает руки о скатерть и недолго задумывается. Возможно, позже он пожалеет, но сейчас разум требует одного. — Так как я беру с вас дань впервые, то попрошу самую малость. Телегу провизии и вон ту девку. Князь сначала не понимает, про кого говорит Хан, поворачивает голову и натыкается на собственную жену, которая разливает всем присутствующим медовуху. — Но… — Это исключение я делаю только на первый раз, — Тэхён отрезает жёстко, сверкает глазами, и спорить с ним больше не смеют. Рогнеда же недоумённо смотрит на мужа, а потом на чужеземца, отпускает из рук кувшин, позволяя утвари разбиться, и бежит прочь, скрывая разочарование. Совсем ещё юная, недавно только сыграли свадьбу, а уже пророчат гонение. Позор-то какой! Священник и советник с двух сторон шепчут что-то князю на ухо, и он, выдохнув, наконец отвечает. — Да будет так. Прозвучало громко, без дрожи, пробралось внутрь и вонзило тонкую, но очень болезненную иголку в самое сердце. Слёзы церемониться не стали, хлынули из чистых глаз горючими ручьями; там, где они прикасались, кожа пенилась, покрывалась волдырями и горела огнём, какой на Иван-Купала не разводят. Это конец, дальше только пустота, тёмная и зловещая. Рогнеда в неё даже не ступает, она сама вперёд спешит, обнимает некогда уверенный стан костлявыми руками и гладит по голове. Не в утешение, совсем нет. Она с неё надежду снимает, показывает, что теперь девушка вся в её власти, что больше улыбкой мир не озарит, что отныне мир для неё будет вечной золотой клеткой. Ноги не держат, Рогнеда оседает на пол и больше не сдерживается, позволяет горлу рваться от всхлипов, до крови раздирает ладони, выпускает из груди крики, позволяя телу биться в тоске и отчаянье. Разум пуст, внутри ярким заревом мелькают символы диковинные, и все они означают только одно — преданная, отданная на поругание врагу, брошенная собственным мужем. Демоны смеются в самые уши, они дёргают за волосы, заставляют обращать взор к небу, что отныне чёрное для девушки, чудовища злобно хохочут, сверкают кровавыми глазами и лично показывают ей дорогу в персональную преисподнею. Там не поют птицы, ручьи не радуют звоном студёной воды, там всё мрачное и каменное, там во дворце средь скал живёт отвратительный монстр. Она к нему должна идти, выбора нет, отказаться не может. Опускает голову и идёт смиренно. Голые ступни о камни режутся, дорога позади залита кровью, пусть он каждой каплей подавится, пусть обожжёт глотку, но больше, чем тело, не получит. — Иди готовься. Князь возвышается над женой, смотрит безэмоционально, на его лице и мускул не дрогнет; что ему девушка, ему власть важнее. Ни слова доброго, ни жалкого извинения не подарит он потерянной девушке. Но только честь свою он отныне запятнал. Отдал суженную на растерзание варвару. Бог этого так не оставит, всем по заслугам раздаст. Мужчина не тянется утешить, не успокаивает словом, не прижимает к себе и не стоит той самой каменной стеной, которой обещал. Ему всё равно. Рогнеда собирает в кулак всю свою гордость, вытирает слёзы, и, не удостоив уже бывшего мужа даже взглядом, идёт к себе в горницу. Смелость то и дело покидает девушку. Рогнеда собирает лишь некоторые вещи, с особенной любовью прижимая к себе матушкин гребень, пусть хоть он будет подспорьем в землях незнакомых. Прикасается к длинным косам и, глубоко вздохнув, рвёт ленты, чтобы распустить волосы. Гребнем проходится по густым прядям, провожает свою замужнюю жизнь и пытается запереть слёзы. Берёт в руки венок из свежих цветов и украшает им голову свою. Клетка захлопнулась, а сердце разбилось. Острые ножи чужого равнодушия насквозь его изрешетили, теперь его уже никто не залечит. Выходит на крыльцо, представляя своё тело жадным взглядам. Тэхён вальяжно восседает на жеребце, поглаживает густую гриву и разглядывает ту, ради которой отказался от полного взимания дани. Варвар — другого слова, глядя на него, Рогнеда не находит. Гадкий и противный, им правят инстинкты и жажда власти. Представить страшно, что будет, если его грязные руки коснутся тела. Он изваляет душу в пыли, она чувствует это. Царевна же мысленно прощается с миром, потому что если он возьмёт силой, то не выдержит больше, в тот же день с жизнью простится, даже если придётся грызть себе вены только лишь зубами. — Царевна Рогнеда теперь твоя, Хан, — князь в сторону бывшей жены не смотрит, угождает чужеземцу. Жалкий трус. — Я благодарю тебя за гостеприимство, князь, — Тэхён кивает девушке, чтобы шла к ним. — Я надеюсь наши дела продолжатся ещё долго. Идём с нами, ты наша теперь. Как вещь, как игрушку, как ненужный мусор. Рогнеда встречается взглядом с тёмным омутом. Утонет, как есть утонет. Погубит он её. Не ведает, что творит, просто бросается в ноги брату бывшего мужа и ревёт навзрыд. — Не отдавайте, пощадите! — не хочет она. Не хочет быть отданной варвару. Хватается за чужие ноги, кричит надрывно и, как умалишённая, просит не отпускать. — Прошу вас! Взяли вы меня девицей чистою, защиту и заботу обещали, а теперь просто так отдаёте ироду окаянному. Пощади, молю! Но её не слушают. Мужчина грубо отталкивает, и она бы продолжала биться в истерике уже на земле, если бы не сильные руки, что вовремя сдержали сопротивление. Рогнеда бы уже кровавые борозды на чужом лице оставила, наказала бы бесстыдных варваров за честь свою поруганную. Брыкается, бьётся, но её грубо встряхивают. — Умей принимать поражение, — это Тэхён. Теперь он не отпустит, пока не наиграется. — Поедешь со мной. Он помогает поправить венок на волосах и больше в чарующие его глаза не смотрит. Усаживает Рогнеду на коня, сам садится позади, беря в руки поводья. Одарив князя на прощание нечитаемым взглядом, Хан кивает своим воинам и направляет жеребца к воротам. Рогнеда же смотрит только на землю, сдерживает горячие слёзы и молится про себя, прося Господа о пощаде. Прощай отчий дом. Прощай родина. Прощай свобода.