Орочимару. Взгляд с той стороны

Влажный и сытный запах сырой земли, смешиваясь с запахом свежих тел, напомнил ему о рождении чего-то живого, ещё некрасивого, вроде мокрой бабочки со слипшимися крыльями, но — живого. Это была обманка памяти, иллюзия, но она милосердно огораживала, надвигала шоры на глаза, и Орочимару шагал вперёд спокойно, целеустремлённо, ничем не выдавая страха перед лицом неизвестности. Впереди земля была выворочена гигантским кратером, спалена до шлака. Здесь пахло уже не новорожденной бабочкой, а крематорием. Удушливо-горькая вонь жжёного мяса. Дождь прибивал запахи к земле, делал их сильнее и назойливее. Тогда Орочимару запретил себе прислушиваться к запахам и весь сосредоточился на зрении. Что-то внутри подсказывало, что он сумеет отыскать желаемое даже в этом горелом месиве, где кости в остатках запёкшейся плоти сплавились с железом брони. Нужно было представить себе максимально ясно и ярко какую-то деталь — и её образ сам позовёт, сам выведет его к цели. Он задумался. Что могло уцелеть в огне, в лаве? Не металл, не дерево, не ткань. Камень? Лазурный камень, две тонко вырезанные голубые змейки. Пара серёг качнулась перед глазами словно наяву, сверкнули в улыбчивом золотом прищуре родные глаза. Голубые змейки. Он зажмурился и на какое-то время застыл у края воронки, настраиваясь на поиск. И змейки откликнулись! Мать и отец нашлись чуть в стороне от выгоревшего кратера. Так и лежали вдвоём, словно их пригвоздило к земле огромным невидимым лезвием: оба корпуса пробиты навылет, череп отца расколот, зато мать — лицом кверху, смотрит в небо неподвижно и задумчиво. У неё бывало такое выражение и раньше. Орочимару опустился на корточки, задумчиво коснулся рукой чёрных волос отца, густо напитавшихся кровью и заскорузлых, провёл пальцами по холодной щеке матери. У неё и раньше была прохладная кожа, и золотистые глаза частенько ловили его в гипнотизирующую ловушку тишины и неподвижности. Только раньше в них не было коричневых пятнышек первичного некроза. Глазами матери на него глядела смерть. Он раньше не встречался со смертью так близко и тесно, и не знал, как быть. Он только с недоверием прислушивался к остановившейся, рассеявшейся вокруг чакре, и чувствовал — это по-другому. Это необратимые тишина и холод, их уже не разогнать, не согреть. Словно что-то чужое, невидимое и тяжёлое пришло сюда, на распаханное огнём поле, навалилось зловонной мокрой тушей, заглушило все звуки. Словно это — невидимое, тяжёлое, мокрое, — продавливало сейчас самого Орочимару, вжималось холодными пальцами в уши, в глаза, царапало в горле, скручивало внутренности в болезненный комок. Орочимару сомкнул пальцы на льдисто-гладкой серьге и бережно, словно это ещё имело какое-то значение, вынул её из уха матери. Вторую пришлось нащупывать под окоченевшей ладонью отца. У крючков серёжек не было острия, и Орочимару в каком-то бездумном отупении долго пытался проколоть мочку уха в самом тонком месте. Потом, тряхнув головой и сморгнув, вытащил из поясной аптечки кривую иглу. — Орочимару-кун… — Сарутоби Хирузен, сэнсэй, с тихим хлопком возник за спиной. — Они встретили смерть как настоящие шиноби. Помни их подвиг. — Умереть — это подвиг? Слова царапались во рту колкими песчинками, а ещё отчего-то казалось, что говорить сейчас небезопасно, что оно, давящее, наваливающееся, пробирающееся внутрь холодными пальцами, никуда не ушло и на звук его голоса снова вернётся. Но сэнсэй продолжал тревожить тишину. Он, наверное, совсем не боялся этого, с мутным взглядом, проглядывающего из-под застывших век. — Защитить ценой своей жизни — подвиг. Они защитили Селение и тебя. — А мне что делать теперь? Орочимару смотрел снизу вверх, неудобно и как-то не по-людски запрокинув голову. В ушах качались голубые серьги, слишком крупные, придающие детскому лицу странное выражение, старящие. Вокруг свежих проколов на мочках запекалась кровь. — Жить. Они хотели, чтобы ты жил. Чтобы ты был счастливым, — произнёс Сарутоби-сэнсэй и, порывшись в кармане, вытащил трубку. Курить не стал, просто вертел в руках. — У меня не получается. Это плохо? — Это нормально. Смерть родных ещё надо принять. И оплакать. — Шиноби не должен плакать. Так меня учили. — Из тебя выйдет очень хороший шиноби, Орочимару-кун.

***

Орочимару так и не научился плакать, хотя смерть видел всё чаще. Она заглядывала ему в глаза своим мутно-крапчатым взглядом с окоченевших лиц, и он почти совсем привык. Насколько это только возможно: привыкнуть к наваливающемуся холодному, склизкому, похожему на судорожную хватку ходячего трупа, на объятия прокаженного. Но пока смерть глядела с той стороны застывшего глаза, он чувствовал себя в относительной безопасности.

***

— Орочимару, падла! Зачем ты их всех перебил?! — орёт Джирайя, сжимая кулаки и трясясь как в лихорадке. — Миссия — по захвату, не по уничтожению!.. — Один остался, — равнодушно отвечает он. Один остался, да. Чунин из Облака. Совсем взрослый парень по сравнению с ними. Лет шестнадцати, темнокожий, белозубый. Наверное, он по жизни — улыбчивый. А сейчас — пепельно-серый, так они бледнеют. Таращится очумелым взглядом барана среди перерезанного стада, зажимает обрубок руки без четырёх пальцев. — Орочимару, зачем ты его так?.. — Цунаде сглатывает часто и закусывает щёку изнутри, перевязывая пленника. Кажется, её вот-вот стошнит. — Он не сможет теперь складывать ручные печати. Но он всё расскажет на допросе. Расскажешь ведь, дружочек? Орочимару заглядывает в лицо темнокожему снизу, вкрадчиво улыбается и подмигивает золотистым глазом. Чунин из Облака таращится на него с тем непередаваемым выражением отчаяния и ужаса, с каким люди видят подступающий огонь, или захлёстывающие ледяные волны, или ядовитую гадину под ногами. Орочимару чувствует сейчас его разум как мягкую податливую ткань, которую можно смять, можно растрепать по ниточке, можно разрезать ножом или разорвать голыми руками. В этом отчаянном страхе Орочимару купается, нежится, как змея под солнечным лучом. Кто-то другой не понял бы прелести момента, но Орочимару так давно и так тесно работает со смертью, что нет ничего странного в этом маленьком капризе — немножко побыть смертью самому. Стать на миг её воплощением в глазах этого парня. Десять минут назад — сильный шиноби, лидер отряда, хозяин положения. А теперь — гляди-ка! Изувеченный, беспомощный, один среди тёплых ещё тел напарников. И кто хозяин судьбы твоей, чунин? Кто смерть твоя, и жизнь, и последняя надежда?.. По щекам чунина, совсем взрослого парня из Облака, катятся беспомощные слёзы. Орочимару смотрит на них с жадным любопытством, каждой клеточкой впитывая это ощущение власти над чужой болью, чужой смертью, чужим страхом. Джирайя мечет на напарника взгляды гневные и негодующие, но Орочимару слишком поглощён своими ощущениями в этот миг.

***

Глаза Цунаде, расширенные, не видящие и не узнающие никого, зрачки, распахнутые чёрными колодцами. В эти колодцы он тогда мог бы нырнуть и погрузиться на самое дно, к тому источнику отчаяния, который таится в её мозге ли, в сердце ли? Цунаде была столь красива в своём отчаянии, сколь и безобразен труп мальчика в комнате за спиной Орочимару. Белое полотно скрыло сожжённое лицо и развороченную грудную клетку. Что уцелеет в пламени огненных и грозовых техник? Кости, зубы, в бессмысленном оскале белеющие среди обугленной плоти, металл протектора. А ещё — камушек, голубой камушек кристаллизованной чакры, последнее украшение маленького мертвеца. Орочимару снял подвеску с трупа и сунул её за пазуху. А теперь стоял как дурак и ругал себя: она должна была сама подойти, заглянуть в чёрное лицо, сама прикоснуться к обугленной плоти, если уж так дорога им эта финтифлюшка. Как и ему самому были дороги вот эти серьги, что привычно оттягивают мочки уже десять лет. Он хотел бы видеть её в тот момент, когда она заглянет в безобразное лицо смерти. Это был бы такой свежий контраст! Такая картина! Она — плачущая жизнь, её брат — оскаленная смерть, а он — великий драматург и единственный зритель одной минуты! — Не смотри, не надо, — обнял её Джирайя, укрывая на груди этот прекрасный взгляд отчаяния. — Да какая теперь разница, — ядовито-горько усмехнулся Орочимару и, подойдя к ним, обнял Цунаде со спины. — Там и опознавать нечего. Я снял с него кулон, вот, забери. Она сотрясалась в рыданиях, зажатая между ними двумя, а Джирайя сверлил Орочимару бессильно-проницательным взглядом, словно догадывался о сорвавшейся охоте напарника. Но словами выразить не мог, потому что сам до конца не понимал, чего так хочет Орочимару.

***

Никто из них не понимал, как сладко пахнет воздух над полем битвы. Воздух, который теперь только твой, если ты выжил, если ты обманул костлявого бога смерти. Как сладко пахнут волосы принцессы Цунаде, бьющейся в истерике в твоих руках, если за спиной ты оставил смрад горелого мяса и дерьма. Как хорошо и вольготно жить, если смерть отразилась и увязла в чужих глазах, не властная над тобой.

***

Развороченная лесная подстилка, грибной запах прелой листвы и кровь, ушедшая в землю вся, промочившая почву на две пяди. Если бы Орочимару спросили, что есть круговорот жизни и смерти, он показал бы на это. Цунаде выла раненным зверем. В безысходном горе, сама в крови по локоть, ослепшая и оглохшая. Прекрасная. Она даже представить себе не могла, как прекрасен живой человек на фоне мертвеца. Она так сжимала проклятую подвеску в кулаке, что проколола себе ладонь и не заметила этого. Джирайя, вездесущий Джирайя снова сгрёб её в охапку, укачивал, гладил по голове как маленькую, а ещё зыркнул на Орочимару: помогай! Он вытащил из сумки бинт и флакон перекиси, принял пораненную ладонь Цунаде в свои руки, склонился и длинно провёл языком, слизывая тёплую вкусную кровь. Встретился взглядом с Джирайей и улыбнулся, сыто, торжествующе… Цунаде ушла из отряда спустя два дня. А потом ушёл и Джирайя.