Орочимару. Взгляд с той стороны

Он долго изучал, исследовал пристально и методично саму суть своей жизни: как ощущается тело и как оно работает, как течёт в нём энергия Ци и чакра. Результат наблюдений оказался странен. Существовала постоянно только голова Орочимару, точнее мозг в ней, всё остальное было не суть важно. Остальное тело было лишь холодным белокожим придатком, вроде ящеркиного хвоста. Его можно было отбросить, потерять в схватке, но потом отрастить новое. Главное — голова, мозг. Тело могло подвести, пораниться, замёрзнуть, могло совсем выпасть из поля внутреннего зрения, из самоощущения, но мозг посылал импульс в любой из членов и внутренних органов — и всё приходило в норму, двигалось, складывало печати, било и блокировало удары. Тело было лишь вычурной подставкой для головы. Контракт со змеями он подписал давно, и это оказалось шагом в правильном направлении. В Рьючидо, где время текло неспешно и бесшумно, он впервые опробовал Технику Переселения Души. Под пристальным немигающим взглядом Мэнды сконцентрировал чакру в груди и сложил печати, чью последовательность ещё никто не проверял. Могло получиться, а могло произойти нечто ужасное — он мог повредить сейчас необратимо своё тело или разум, мог умереть прямо на месте. Чакра холодной иглой отвердела за грудиной и с почти различимым хрустом пронзила сердце. Короткий всплеск отчаянного страха — человеческий инстинкт, неистребимый и совершенно бесполезный. Прямо из мглистого воздуха Змеиных Пещер вдруг глянули на него жёлтые глаза, помутневшие, с коричневыми пятнышками. Их слепой крапчатый взгляд затягивал в холодную трясину, сжимал все внутренности… Орочимару конвульсивно вздрогнул, открыл рот, пытаясь вдохнуть, но вдох уже не получился. Зато чакра, направленная комбинацией печатей, вдруг всколыхнулась и с нечётным выдохом рванулась из груди в горло, расширяя себе путь, выворачивая челюсть из связок и разрывая рот. Вырвавшись из своего бездыханного тела, этот бесплотный комок чакры рванулся к ближайшему живому телу, где билось чьё-то громкое сердце, словно подавало сигнал: сюда, в укрытие, сюда! И снова путь через тесные и склизкие полости, в запахе мокрой плоти, в скрипе разрываемых тканей, на ощупь, вслепую, с интуитивным стремлением к свету и воздуху… Воздуху!.. Сколько же он не дышал уже, сколько?!. Мир распахнулся перед ним в виде двух панорам, в рецепторы на носу и на языке хлынули тепло и запахи, масса новых — ярких, объёмных, осязаемых запахов. Орочимару поднял голову на гибкой шее и брюхом заскользил вперёд по земле, плавно изгибаясь в позвоночнике, ощущая чешуйчатой кожей, как сквозь сетчатое плетение брони голым телом, холодные спинки камней. Скользнул к ещё тёплому человеческому трупу, обвился вокруг запрокинутой головы, и уставился одним змеиным глазом в пару — закатившихся, бессмысленных, но ещё не испорченных надругательством смерти. Своих. Человеческих. Высунул язык, снова ловя тепловые волны и чистый мясной аромат, чуть приправленный кровью и адреналином. И нырнул обратно, прямиком в разодранный рот собственного тела.

***

Смерть всё снимала обильную жатву с полей Страны Огня, Страны Воды, Страны Земли и Дождя. Чтобы обучить рядового шиноби, нужно шесть лет. Чтобы убить — хватит и полупяди метко брошенного железа. Чтобы похоронить — кусочка камня на общем монументе. Такая нехитрая математика. Если добавить в её таблицы переменные из чакры и ручных печатей, то поле экспериментов можно расширить. У Смерти была своя работа, у Орочимару — своя. Они были соперниками.

***

— Это Митараши Анко. Её команда погибла на первой полевой миссии. Позаботься о девочке, Орочимару-кун, — сказал однажды Сарутоби-сэнсэй. Рядом с сэнсэем девчонка-подросток в генинском протекторе ещё казалась довольно рослой. Орочимару же она едва доставала макушкой плеча. Он шагнул навстречу: склонился к её лицу, заглядывая в глаза, глубоко вдыхая тёплый запах нового человека. В глазах у Митараши Анко отчаяние запеклось вчерашней раной, а сама она пахла молоком. Орочимару поначалу растерялся: учить детей он не умел. Да и чему он, гений, Саннин, мог бы научить простую куноичи-генина? Что она поймёт, на что хватит её силёнок? Дитя непорочное!.. Подушечка для булавок. Но Анко оказалась немного, самую малость, похожа на него самого. Не в двенадцать (в двенадцать у него уже была репутация палача и живодёра), а вот в восемь… Ладно, пусть так, с опозданием в пять лет, но Анко тоже познала скользкие объятия прокаженного, ей тоже был знаком этот мутно-пёстрый глаз…

***

— …А второго — нету, только развороченная рана, а другому — голову отрезало леской… Крови было так много, что мне забрызгало все сандалии, и эта кровь слипалась с подошвами… Я не хочу так, я хочу жить, долго-долго, все умрут, я знаю, — но я так хочу жить, я не хочу падать безголовой тушей, не хочу таращиться пустой дыркой вместо глаза, не хочу, не хочу, не хочу-у-у-у!!! — Худенькие плечи сотрясались в его руках, кимоно жарко промокло от чужих слёз и соплей. — Тише, милая, тише! Ты будешь жить долго-долго, ты переживёшь их всех. Ты их всех похоронишь заживо. Знаешь, как беспомощно они плачут, если им отрезать пальцы? О-о! Ты ещё совсем молоденькая девочка, тебе-то и не зазорно поплакать перед сэнсэем, но они, взрослые лбы, — и те плачут как младенцы, когда понимают, что жизнь их утекает, что ты — их Шинигами, что ты держишь их жизни на волоске и играючи этот волосок перережешь. Не бойся смерти, смерть отныне на твоей стороне, она — твоё оружие. Ты же не боишься кунаев в своей сумке? Просто представь, что там лежит ещё один кунай. Имя ему — чужая смерть. — А моя? — спросила Анко, судорожно вздыхая и прижимаясь к нему, как мокрый бездомный котёнок. — А твою я отведу и спрячу, глубоко-глубоко, за семью печатями, за бронзовым замком с голубыми камушками… Конечно, не только ласковыми сказками он приручал и подкупал Анко-чан. Натаскивать, натравливать девчонку на работу разведчика и дознавателя пришлось с нуля, с обратного полюса. Но всё же (спасибо её первому бою!) одноглазый взгляд смерти сковырнул с неё тонкий покров непорочности. Она уже знала страх и боль, прочувствовала на себе их механику и дальше могла воссоздать сама, встав с другой стороны пыточного станка. Из выживших жертв получаются отличные палачи.

***

Прежде Орочимару испытывал к людям скорее брезгливость, точнее — пресыщенность человеческим телом как основной рабочей зоной. Если двадцать с лишним лет ты занимаешься то калечением, то исцелением чужих мешков с костями — на людскую анатомию смотришь без симпатии. И руками трогать лишний раз не стремишься. Но девчонка была ближе к молодому чистому зверьку, чем к дурнопахнущему после трехдневной миссии в засаде, покрытому шрамами снаружи и недолеченными хронями изнутри — взрослому шиноби. Её прикосновения не вызывали в Орочимару отторжения, а она оказалась ласкучим котёнком. Жутко тактильная. Не раз и не два он подмечал: Анко-чан готова выполнить дзюцу любой сложности, тончайше разобрать на препараты пленного, мгновенно погрузиться в медитацию или же наоборот — переключиться в боевой режим и ударить всем запасом чакры, если он только возьмёт её за плечо, тронет за руку, прикоснётся к шее. Этим педагогическим моментом он поделился однажды с Джирайей, когда они сидели в деревенском баре за бутылкой сакэ. — Да втюрилась в тебя девчонка, разуй глаза! — ухмыльнулся тот, опрокидывая в рот полную чоко. — Глупости. У нас хватает работы, чтобы занять голову, — свою порцию Орочимару тянул неспешно, перекатывая под языком, впитывая спиртовой жар всем горлом. Эти редкие встречи с выпивкой и задушевными беседами не были его острой потребностью, и Цунаде больше не сидела с ними третьей, но иногда, совсем ненадолго, Орочимару вспоминал вкус её крови из распоротой ладони и жар её слёз на своих руках. Джирайя же своим смехом и развязной болтовней служил полной противоположностью тем воспоминаниям, но он распахивал для Орочимару двери в тот жаркий, живой и хрупкий мир, который существовал где-то на периферии ума Змеиного Саннина. Где ему изредка можно было обогреться и поддаться спиртовому дурману. — Орочимару, ты — болван! — рассмеялся Джирайя и пьяно замотал головой, словно пытаясь вытрясти из неё смешинку. — Ты болван, она — втюрилась, а я пошёл в баню… Хлопнул старого товарища по плечу, встал с высокой табуретки с грацией буйвола и уверенно поцокал к выходу. Орочимару тоже не стал засиживаться.

***

Жертва была зафиксирована связывающим дзюцу, от её солнечного сплетения по груди, по плечам, по животу и продолжаясь на столе, разбегались длинные строчки фуин. Анко, сосредоточенная и бледная, заканчивала внешний круг печати. — Всё готово, сэнсэй! Голос её отчего-то дрожал. Орочимару подошёл вплотную, внимательно всмотрелся в глаза ученицы: — Соберись, Анко. Хаос — вокруг тебя, порядок — в твоей голове. — Да, сэнсэй! Она развернула вокруг себя свитки и приготовилась фиксировать каждую минуту грядущего эксперимента. Девушка на столе, разменная фигурка, которая затерялась на своей первой же разведывательной миссии, опасливо косилась на Орочимару большими тёмными глазами, но не издавала ни звука. От холода, а может и от страха, кожа её покрылась мурашками, а на оголённой, исписанной чернилами груди ярко проступили соски, словно жертва тоже была возбуждена грядущим делом. Орочимару резко встряхнул кистями, разгоняя чакру, быстро сложил печати и хлопнул ладонью между грудей безымянной жертвы, останавливая сердце. Она судорожно вздрогнула напоследок, распахнула рот в бессильном вздохе, а из тёмных глаз ушёл испуг, уступив место глубокой чёрной воде. Двумя лунками во льду на застывшей реке на Орочимару глядела смерть. В который раз уже? Много, слишком много, слишком долго он встречался с нею, разделённый лишь тускнеющими зеркалами чужих глаз. — Анко, время. — Одиннадцать ровно, клиническая смерть жертвы. — Одиннадцать ноль одна — клиническая смерть мастера, пиши. Собственная чакра с хрустом пронзила сердечную мышцу, и снова же, знакомой уже дорогой, он вырвался из старого тела, метнулся в тёплое укрытие заготовленной жертвы, поспешно заполняя чакрой её иссякнувшие каналы, заново запуская сердце и дыхание, разгоняя кровь. Когда он снова открыл глаза, то увидел над собой потолок лаборатории. Сел на холодном операционном столе, вытянул вперёд чужую руку, маленькую, без татуировок призыва. Пошевелил пальцами. — Одиннадцать ноль три — перерождение мастера в теле жертвы. Анко, похоже, не дышала все эти две минуты. На звук его голоса — нет, уже не его, женского голоса! — она очнулась и быстро зачиркала карандашом. А Орочимару тем временем откинул простынь с бёдер, встал со стола, принял боевую стойку и на пробу сложил ручные печати для Теневого клона. «Буншин» — совсем простенькое ниндзюцу. Им владеют даже дети. Для Орочимару, для его прежнего тела, не было ничего легче. Чакра струилась из тенкецу, двигалась так легко, словно окатывала на секунду прохладной водой — и тут же испарялась, снимая с тела эфирную копию. Раньше было так. Но девчонка, чьё тело он занял две минуты назад, оказалась совершенно непригодной. Кто вообще взял её в шиноби, кто позволил этому бездарному куску мяса выходить на миссии?! Направленная печатями, чакра хлынула по каналам жгучей лавой, едкой щёлочью, выжигая нервы, плавя кожу в кровавых волдырях. Чакра рвала эти каналы, словно вода под чудовищным давлением, пущенная в бамбуковые трубы. Орочимару рухнул на колени, задыхаясь от боли и закричал жутким, чужим, пронзительно-высоким голосом, и слёзы хлынули из глаз, и горло резануло болью лопающихся связок. На спину, с которой, казалось, кожу ободрало одним пластом, коршуном бросилась Анко, схватила за руки, сложила горящие пальцы в печать отмены, плеснула своей чакрой, добавив к адскому вареву в беспомощном теле ещё ложку дымящей кислоты. — Кай!!! Отмена сработала! Орочимару, дрожащий, ошалевший от боли и страха, непроизвольно зашарил руками по телу, проверяя, точно ли он цел, а не ободран кроличьей тушкой. Кожа сменного тела полопалась и кровоточила, пальцы опухли, словно он окунул их в кипяток. — Спокойно, Анко. Эксперимент сворачиваем, я выполняю обратное дзюцу Переселения. Будь внимательна. Ошибки и выводы — после. С процедурного столика он, не глядя, взял ампутационный нож, достаточно длинный и тем удобный для пронзающего удара. Сердце непригодного тела колотилось пойманным воробьём, но этот страх не принадлежал Орочимару. Он не имел ничего общего с таким жалким сосудом. Стоило Орочимару утвердиться в этой мысли, как страх и боль сделались далёкими и приглушёнными, словно на них набросили толстое одеяло. Остался слух, осталось зрение, в поле зрения — Анко, стиснувшая карандаш в побелевших пальцах. — Печати! — скомандовал он. — Фуши Тенсей на тебе. Ученица кивнула, стиснув губы в упрямой гримасе, и её пальцы замелькали, плетя необходимую комбинацию печатей-ин. С омерзительным хрустом лезвие вошло между рёбер и пронзило сердце жертвы, останавливая его во второй раз. И снова душа Орочимару вырвалась из тесной темницы свежего трупа, рванулась в прежнее своё обиталище. На знакомом до последней чёрточки лице он на миг задержал взгляд. Узкие щели зрачков в золотистых глазах распахнулись прорехами во тьму. Из этой темноты на него пахнуло дождём, напитанным запахом горелой мертвечины. Там он снова глядел в лицо матери. Там с неё сдвинули тело отца и открыли распоротое от челюсти до грудины горло, зияющую рану в лужицах потемневшей крови и белых кольцах вспоротой гортани. Было что-то от распотрошённой змеи в трупе матери, а она глядела на него пристально-слепо, и это был взгляд самой смерти. Воздух прорвался в слипшиеся лёгкие с натугой, с хлопком лопнувшего пузыря, а глаза резало от сухости. Перед носом колыхался хохолок чужих волос, кто-то обнимал его и жалко всхлипывал на груди. — Анко… — Сэнсэй, хвала богам, Орочимару-сэнсэй!.. — Отставить слёзы. Просто это тело не подошло. Я проведу новые исследования, я обойду это препятствие. Она, казалось, не слышит и не понимает его слов. Анко всё теснее прижималась к нему, утыкаясь лбом в вырез кимоно, судорожно стискивая ткань, поливая его слезами. — Отставить слёзы! Смотри на меня! — повысил он голос и, стиснув в пальцах её подбородок, поднял к себе зарёванное лицо. — Я не умру. Так что прекращай эти сцены и страдания. Иначе я подумаю, что ты просто по-идиотски втюрилась в своего сэнсэя. Ведь нет же, а? Анко нахмурилась, зло шмыгнула носом и вскочила на ноги, отряхивая подол белого халата. — Глупости, Орочимару-сэнсэй! У нас хватает работы, чтобы занять голову.

***

Анко-чан доверяла ему как никто раньше, никто после. Анко-чан встречала его первые перерождения, без дрожи подавала кимоно, когда он нагой выходил из пасти призывных змей, обменяв их жизни на свою, новую, бесконечную. Анко-чан с готовностью подставила шею под укус Проклятой Печати, экспериментальную методику, и они стали двумя заговорщиками, а может и любовниками, на тот короткий миг, пока боль ей дарили только узкие клыки Орочимару. Но наступившей следом боли от Печати она не выдержала, здесь Орочимару просчитался, а она посчитала это предательством. Он не удивился и не обиделся. Откровенно говоря, его путь не предусматривал преемников и последователей, так что с Анко-чан они были квиты. Но смогла она его и удивить напоследок. Анко не донесла на Орочимару-сэнсэя, она скрыла свою Проклятую Печать как позорный шрам, как память об обидчике. И поклялась отомстить. Это было смешно-благородно и чертовски мило с её стороны! А ещё она открыла для Орочимару вкус детского доверия. Ему, с малых лет служившему в рядах шиноби и бившемуся всё больше со взрослыми врагами, лишь теперь стало ясно: нет ничего чище и мимолётнее, чем беззлобный страх ребёнка, короткая обида, беглый взгляд пустоты с той стороны зрачка. В их глазах смерть мелькает нестрашной далёкой зарницей, и они не проклинают Орочимару, они только вскидывают брови в удивлённом испуге, когда игла или клык вливают порцию ядовитой чакры в их вены. И они никогда не жаловались. Им не к кому было идти с жалобами. Орочимару-сэнсэй был их единственным защитником и благодетелем, и чья вина, что отплатить за его заботу дети могли только своими тихими смертями? Чья вина, что они рождались в захиревших беззубых кланах, растерявших свои дзюцу? Орочимару собирал уцелевших наследников кеккей-генкай, исследовал геномы, заново культивировал их навыки. Чужая смерть глядела на него из-под застывших век. Жизнь сладостно билась в его жилах, непобедимая, торжествующая. Из Селения ему пришлось бежать, бросив лабораторию и подопытных, но он унёс с собой главное — свои открытия.